Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Мир 1995, 11

СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ, или НА РАЗВАЛАХ ИМПЕРИИ

Гулрухсор. В каменном саду. Перевела с таджикского Татьяна Бек. Шир-али. Не было — было. Перевел с туркменского автор. Бозор Собир. К семействам редких птиц и рыб. Перевел с таджикского Михаил Синельников. Вступительное слово Татьяны Бек


СОЮЗ НЕРУШИМЫЙ,

или

НА РАЗВАЛАХ ИМПЕРИИ

 

Когда погребают эпоху,
Надгробный псалом не звучит, —


писала Ахматова, а я осмелюсь возразить ее высочайшему мнению. Звучит. Звучат и псалмы, и молитвы, и плачи, и заговоры, и песни, и просто стихи. Другое дело, что они — почти не слышны.

Когда рушится Империя, провисают и мучительно рвутся общие кровоточащие жилы. Исторически неизбежный (не мы ли, ныне смятенные, эти дни торопили и звали?) ход вещей отдельную творческую личность, а то и целую национальную культуру на своем жестком и неуклонном пути — сминает.

На этом поле — пали: действительно мощные литературные взаимосвязи, современная сильная школа поэтического перевода, вообще словесность как многонациональная перекличка. А все это — наряду с позорно-парадными “декадами” (см. об этом замечательный одноименный роман Семена Липкина) и “рейдами”, с переводческими мистификациями-кормушками и мыльными пузырями, с псевдоакынами и лжеписьменниками — все это, настоящее, имело место. Была, была пастернаковская лирическая Грузия, самойловская Эстония, опять же липкинский Восток...

Увы.

Однако поэзия — материя мистически выносливая, загадочная, поразительная. Так, чудом не погибшие стихотворцы, скажем, Таджикистана ли, Туркмении из последних сил тянутся на свет русской речи. Гулрухсор Сафиева, начиная с восемьдесят девятого живущая здесь, у нас, в изгнанничестве, спасает свой страдальческий дух поэзией (а я ее перевожу — в никуда, просто чтобы фарсиязычная Муза не ощущала себя совсем одинокой в вынужденном переселенчестве). Но самое интересное, что Гуля, для себя же неожиданно, стала писать и по-русски (я это называю стихи с акцентом), роняя вдохновенные запинки, оговорки, неправильности, среди которых — именно! — встречаются поэтические открытия. “Я не беженка, я обиженка...” — такое можно нащупать лишь в плодотворном языковом остранении.

Бозор Собир — тоже один из крупнейших лириков современного Таджикистана, глубоко связанный с иранской традицией, страстный, сильный, парадоксальный. Как сказал его переводчик, поэт М. Синельников: “Бозор, в сущности, не занимался политикой, пока она им не занялась”.

Стихи Б. Собира, которые публикуются здесь, написаны в тюремной камере, где он в течение года ждал смертного приговора за “измену Родине” — это он-то, исступленно верный ей каждым словом и выдохом... Ныне Бозор — в отторженности, в Москве, в разлуке. И по-прежнему пишет стихи — преданный своей фарсиязычной и окровавленной родине.

Туркменский поэт Шир-али, объявленный преступником и выдворенный с родины за отважные и ядовитые стихотворные строки о тирании и тоже, как и Гулрухсор, не первый уже год живущий в Москве (дружественное, но трагическое изгнание), нашел свой экзистенциально-творческий выход в том, что переводит с туркменского на русский — сам себя. Как может. Тоже в стол. Тоже незнамо зачем.

Значит, надо. Их слово генетически и самоспасительно льнет к слову русскому — не разлучить.

Хорошо, что кривые, странные, дивные деревья растут и из груды железных обломков, каменных развалин, мертвых глыб. Странная лирика постсоветской эпохи...

Татьяна Бек.

 

ГУЛРУХСОР

*

В каменном саду

 

* *
*

Вися над бездной завистников,

веревку я потеряла.

Раздавленная эпохой,

все позабыла слова...

В храме любви чародейкой

раньше я пребывала.

Идолам поклоняясь,

осталась без волшебства.

 

Силой своей пьянила,

слишком себя любила,

А протрезвела —

больше прелести не таю...

Я из собранья дурней

мудрою выходила,

Но разума тирания

съела красу мою.

Нет! От рабов презренных

верности не дождаться.

Сад цветущий и пряный

стойлу я предпочла.

Срок цветения — это

миг... И надо признаться,

Краткую свою вечность

я спалила дотла.

 

Мужество мне навязано!

В пику слабым мужчинам

Женственность я потеряла...

О, мои небеса!

Праздничная работа

стала ярмом повинным.

Я раздета-разута —

стою гола и боса.

 

Жизнь отдавши страданью,

я смерти открыла двери.

Даже савана нету,

чтоб уйти, отлюбя...

Цену себе назначаем:

ровно в размер потери!

...Родины своей ради

я потеряла себя.

 

 

* *
*

Опять Мансура1 виселица ждет,
Опять Маздака2 жизнь кровоточит.
И над любовью мщение встает,
И снова зло, как океан, бурлит.

Опять свободный сделался рабом,
Носитель света почернел, как мрак.
Опять Кова3 — несчастием ведом —
В руке горящей сжал горящий стяг.

Красавица, до срока отцветя,
Ночами слышит старость и беду...
И снова радости моей дитя
От боли плачет в каменном саду.

Опять мудрец устал от темноты,
От зависти, невежества, тщеты...
Насытилась ли мертвыми земля?
Не надоела ль смерти жизнь моя?

Опять желает крови Гулрухсор
Чужак, безумец, враг и сатана...
Опять стихам — забвенье и разор!
Опять душа,

как родина,

больна.

 

Предположенье

Гляжу, гляжу в дверной проем,
И страха нарастает дрожь...
У черни в случае моем
Один привет: топор и нож.
А Рима прах и гнев Нерона
Еще живут, еще слышны,
Предупреждая непреклонно
О том, как неучи страшны!..

Перевела с таджикского Татьяна Бек.

 

 

 

ШИР-АЛИ

*

Не было — было

 

* *
*

У меня не было:
велосипеда — ни в детстве, ни позже;
партбилета (что позволяло мне чихать на строгий выговор);

кабинета с приемной, где надменная секретарша
признавала б людей не по лицам — по рукам;

любимой, любившей моих любимых друзей;
врага, который не прикидывался другом;
соседа, который стучал не только в двери;
и — возможности уйти за кордон.

У меня было:
все, что надевало намордник на гордость;
всеобщий страх,
что висел над всеми, как причиндалы голого короля;
язык, не приспособленный к лести;
спина, что не гнулась перед сатрапами;
и рок — неотвратимый и страшный,
как “КамАЗ” на встречной полосе.

У меня осталось:
отпечатки пальцев советской власти
на шее у моей непокорной Судьбы.

Ноябрь 1991.

Пенза.

 

 

Пока ходим...

Все мы ходим под луной,
Все мы ходим под пятой,
И на всех — один конвой.
Ждешь отлива — прет прибой.
Тут не смей и там не стой.
Власть живуча — крой не крой.
Все смешалось — трус, герой.
Горы трупов — пир горой.
Что горячка, что запой.
Не поется — хоть не ной.

...Все мы ходим под луной —
Под невидимой бедой,
Над отравленной водой.
Все мы ходим под сумой.
Все мы ходим под тюрьмой,
Под дубинкою родной.

Все мы ходим...
К черту рифмы!
Все мы ходим под подпиской о невыезде.

 

 

В чужой монастырь

За поворотом моей судьбы
Ты возникла внезапно —
Красивая, легкая и воздушная,
Как белая церковь на холме.
Мне бы рухнуть на колени,
Да негоже пачкать землю.
Мне бы перекреститься,
Да вера не та.
Я снял обувь у порога
И в храм на цыпочках вошел,
Как входят утром в детскую спальню.
И встал к алтарю — нетерпеливо, —
И стал молиться,
Но:
То ли в молитве слова перепутал,
То ли перепутал вовсе молитвы,
То ль на чужом языке молился, —
Но ты еще выше поднялась,
И провела мудрой рукой
По беспутной моей голове,
И сказала:
“Сын мой,
Не тому ты Богу молился”.

 

 

Псам — мое мясо

Я у вас ничего не попрошу.
Я у вас ничего никогда не попрошу:
ни денег на стакан водки,
ни куска хлеба на закуску.
Никогда не постучу в двери ваших бункеров.
Не испорчу вам ни настроения, ни аппетита,
появившись на ваших жирных пирушках.
Никогда не брошусь под ваши лимузины
и не испачкаю их ни кровью, ни говном.
Не уведу вашу дочь —
ни добром, ни силком.
Я вас никогда не огорошу,
столкнувшись с вами на пороге вашей спальни.
Я никогда у вас не выкраду чада.
Не подложу вам ни бомбу, ни свинью.
Никогда я не надену маску
и вас у подъезда не стану поджидать.
Я вам ничего не сделаю.

Я вас ни о чем не попрошу.
Разве что — об одном,
только об одном:
Снимите флажки!
Зачехлите ружья!
И продолжайте пир горой.
Пир во время чумы.
Пир на пепелище чужом.
...А стихи писать я буду до тех пор,
пока кто-нибудь из вас не сделается бомжом.

Москва, ст. Перловская.

25 декабря 1994 года.

 

 

О Москве

 

Раньше не верила чужим слезам.
Теперь не верит своим глазам.

Перевел с туркменского автор.

 

 

 

БОЗОР СОБИР

*

К СЕМЕЙСТВАМ РЕДКИХ ПТИЦ И РЫБ

 

Дождь идет

 

Дождь на улице... Господи, дождь!

Дождь идет, дождь идет проливной!

Ливнем скошена молодежь,

ливень пуль не прошел стороной.

Как осенние дерева,

я желтею, кружусь, как листва.

Обливается сердце мое

жаркой кровью, горючей волной.

Вот в глазах — дождевая вода,

сердце — в ссадинах... Горе, беда!

От обиды горю, от стыда

и своею измучен виной.

Хлещет дождь, заливая луга...

Нет врагов у меня, нет врага,

Я и брат мой затеяли бой,

мы сражаемся сами с собой.

Лихорадка — на сохлых губах,

лихорадка — в груди, о Аллах!

Боже, Боже... Отчаянье, страх!

Я — в жару, я — в бреду, я — больной.

Над горами, над зеленью рощ,

ты не плачь в одиночестве, дождь,

Ты не плачь в одиночестве, дождь,

плачь со мной, плачь со мной,

плачь со мной!

 

Легкий дождик течет ручейком,

дождь весенний течет молоком,

Льется кровью, летит кувырком,

с кровью ливень идет пулевой.

 

 

Остался один

Был в юности как чистый снег,

как снега блеск, как снега свет,

Сейчас я — каменистый снег,

слежавшийся за много лет.

 

Глаза под стеклами очков

теперь — как родники во льду,

Все чаще в сердце — боль толчков,

и сердцем чувствую беду.

 

Я глянул в зеркало — мой лик

морщин окидывает сеть,

Я глянул в зеркало, и вмиг

оно успело постареть.

 

Я — книга старая, меня

читали годы напролет,

И кожа стала у меня

как этой книги переплет.

 

Нет ни души, и я один,

все вымерли, всему я чужд!

Кажусь я грудою руин,

в которых жил еще Зардушт4.

 

Никто меня здесь не поймет,

нет современников моих.

Ничто — и жест и перевод,

нет собеседников моих.

 

Куда вела судьба моя!

Средь гор остался я один...

“Где горцы?” — обращаюсь я

к толпе бесчисленных вершин.

 

Звучит мой голос в тишине,

и отвечает мне простор:

“Где горцы?” — отвечает мне

лишь эхо горестное гор...

 

Как будто бы стою один

среди суровых ликов гор.

Иль я в родном краю один

остался из таджиков гор?

 

Так отнесите же меня

к семействам редких рыб и птиц

И в Книгу Красную меня

внесите, в боль ее страниц!

Перевел с таджикского Михаил Синельников.

 

1 Мансур — поэт и суфий (XI век), завершивший жизнь на виселице.

2 Маздак — легендарный национальный герой (III век).

3 Кова — герой поэтической эпопеи Фирдоуси “Шахнаме”, чьи семнадцать сыновей стали добычей змея Заххона. Когда пришли за последним сыном, Кова поднял бунт против царя.

4 Зардушт — древнеиранский пророк Заратуштра (Зороаcтр).



Версия для печати