Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2018, 4

Дикинсон и Шекспир

Песенка шута

Эссе

ШТУДИИ

 

Началось все с того, что как-то раз, читая стихи Дикинсон, я узнала в одной строчке Шекспира. Строчка та вылетела потом из головы, но интерес остался.

На вопрос друга и «наставника» Томаса Хиггинсона о ее чтении, Эмили ответила: «Из поэтов у меня есть Китс и г-н и г-жа Браунинг».

 О Шекспире она тогда промолчала. Между тем двумя настольными книгами Эмили были всю жизнь полный (восьмитомный) Шекспир, подаренный отцом ей на тринадцатилетие, и Библия.

Хорошо известна такая история.

Учась в Амхерстской гимназии, Эмили организовала там Шекспировское общество. На первом же собрании должно было состояться чтение «Бури». Но случилось так, что преподаватель литературы попросил присутствующих вычеркнуть в своих экземплярах пьесы «сомнительные» места. Эмили категорически отказалась: «У Шекспира нет ничего плохого!» На этом общество прекратило свое существование.

Тут видим, помимо отнюдь не школярского интереса юной Эмили к творчеству Шекспира, абсолютную бескомпромиссность ее характера. И, конечно, выбор! «Буря» — может быть, самая волшебная и загадочная из всех шекспировских пьес.

Племянница Э.Д., Марта Дикинсон Бьянки, пишет о ее увлечении:

«Шекспир всегда и навсегда. Отелло — любимый злодей, Макбет — почти сосед, изгнанник Лир — одинокая фигурка на вершине ближнего холма.

«Антоний и Клеопатра» — зачитаны до дыр».

И вот два высказывания Эмили из ее писем:

«Пока есть Шекспир, литература стоит крепко».

«Будущее литературы — Шекспир».

 

Я не собираюсь подробно раскрывать здесь тему Дикинсон и Шекспир. Хочу поделиться лишь некоторыми заметками.

Если приглядеться, то у этих двоих можно заметить несколько удивительно ярких общих черт.

Во-первых — лексикон. Оба, например, так и сыплют канцеляризмами (часто — терминами, относящимися к коммерции и юриспруденции), причем в сочетании с абстракциями (Время, Вечность, Память, Смерть и т. д.)

Откуда эта лексика у Шекспира — понятно (еще в Стратфорде он начал заниматься мелким ростовщичеством, что в отличие от актерства и писательства, давало возможность прокормить семью). А откуда у Эмили? От отца, работавшего казначеем и по совместительству адвокатом и — от Шекспира! (Отсюда же, очевидно, и многочисленные латинизмы).

Во-вторых, тот и другая обожают словесную игру — каламбуры, оксюмороны, парадоксы, разнообразные перевертыши, неологизмы.

В-третьих, афористичность. У Шекспира что ни фраза, то афоризм. И у Дикинсон — тоже.

И у Эмили есть свой театр — стихи. Она играет за все мироздание, становится камнем, цветком, горой, ведет непринужденные диалоги с Богом. Ее стихи — это монологи и диалоги. Спорят Дух и Прах, Жизнь и Смерть, Эмили и Бог. Иногда действующих лиц больше: в одном из стихотворений, например, переговариваются времена года и старый ворон.

Наконец, полное бесстрашие: не боится взглянуть со стороны на собственную смерть, предлагает вскрыть жаворонка, чтобы посмотреть, есть ли у него внутри музыка, абсолютно не боится (как Шекспир) физиологических подробностей, а также быть обвиненной в кощунстве.

Есть у нее два-три стихотворения, в которых прямо упоминаются шекспировские персонажи.

 

А теперь самое главное — то, обо что однажды споткнулась и с чего начала эти заметки. Итак, Эмили несколько раз упоминает и цитирует Шекспира в своих письмах к друзьям и родным. Но этого мало. Я заметила, что она сплошь и рядом перекликается с ним в своих стихах! Так же, как цитирует в них Библию. Ведь и то, и другое (и Библия, и Шекспир) это ее воздух — почти как воздух ее сада. Пишет, как дышит. Часто использует его словосочетания: у Ш. gentle thieve (милый вор), у Д. — Sweet Pirate of the heart; у Ш. — quick bright things (быстрые побрякушки), у Д. — bright tragic thing (трагическая побрякушка слава); у него golden lads and girls, у нее — Yellow boys and girls и т. д.

Иногда шекспировский афоризм для нее как трут или спичка, от которых вспыхивает собственное, в высшей степени оригинальное стихотворение.

Итак, начнем перекличку:

 

Шекспир: When most I wink, then do mine eyes best see. (Смежая веки, зорче я стократ).

Дикинсон: What I see not I better see. (Невидимое мне видней)

 

Шекспир: Within thy own bud buriest your content. (Себя в бутоне прячешь).

Дикинсон: I hide myself within my flower. (Я спряталась в моем цветке).

 

Шекспир: There is no music in the nightingale. (И музыка ушла из соловья).

Дикинсон: Split the Lark — and you'll find the Music! (Вскрой жаворонка ­—

 музыку найдешь).

 

Шекспир: Lord, we know what we are but know not what we may be. (Мы знаем, кто мы есть — не знаем, кем можем стать).

Дикинсон: We never know how high we are/ Till we are asked to rise. (Нам собственный неведом рост, / Но встать придет пора…)

 

Шекспир: There's beggary in the love... (Есть нищенство в любви...)

Дикинсон: When a lover is a beggar... (Если любящий как нищий...)

 

Таких примеров я нашла множество…

 

Если возьмем стихотворение 198 и сравним его с описанием ночной бури в «Макбете» (II, 3), то найдем в них много общего. И там, и там на крыше слышны чудовищные звуки, завывания, жалобы... В «Макбете» всю ночь кричит страшная Птица. У Дикинсон под утро издыхает Чудовище.

Таинственное стихотворение My wheel is in the dark! (Колесо мое во мраке!) становится понятнее, если сравним его с отрывком из шекспировского Лира (V, 3) — тем самым, где побежденный Эдмунд восклицает: «Cвершило оборот свой колесо!» Интересно, что это стихотворение Эмили — одно из самых ранних (10).

Строки из стихотворения 126 (Он побеждает — мир молчит, / Он пал — и он забыт) !» перекликаются с четверостишием из 25-го сонета Шекспира:

 

Добывший славу в битвах без числа,

Одну хотя бы проиграет воин —

И вот забыты все его дела…

 (пер. А. Финкеля)

 

А знаменитое стихотворение Эмили «Я умерла за красоту» (№449), где под двумя соседними гробовыми плитами происходит разговор о правде и красоте, по-моему, зажглось от шекспировского четырнадцатого сонета, а точнее от его последних строчек: «Умрешь ты, и под гробовой плитою / Исчезнет правда вместе с красотою» (пер. С. Маршака).

 «Дальше — молчанье» (см. «Гамлет») — так заканчивает Эмили одно из своих писем.

 

В стихах Дикинсон не цитирует Шекспира. Она живет им и берет его в собеседники, как берет в собеседники самого Господа Бога. Она спорит с ним, противоречит ему и сплошь и рядом оказывается смелее его.

Если у Шекспира раненый олень плачет, то у Э.Д. он совершает свой самый высокий прыжок (The wounded Deer leaps highest).

Если Шекспир говорит: «Дай горю слово» (Give word to sorrow), то Дикинсон: «Лучшее горе безъязыко» (Best Grief is tongueless).

Шекспир устами Тимона Афинского: «Солнце — вор! Месяц — вор! Всё в мире — вор!» Казалось бы, дальше уже некуда! Но Дикинсон идет еще дальше. У нее вором оказывается Господь, обкрадывающий смерть. «Бог разорит — примет птенцов!» (разорит гнездо-могилу).

В своем «театре» Эмили то и дело играет роль Шута. Постоянно провоцирует читателя, загадывая ему странные загадки, поражая гротескными афоризмами. Собственно, гротеск, загадка, ирония — это ее язык. Она философ, провидец, душевед — Шут!

И тут нас ждут удивительные совпадения.

Например, шут в «Короле Лире» спрашивает, почему нос находится посередине лица, а глаза с двух сторон от носа. А Эмили говорит: «Хорошо бы, уши были подальше от сердца!» Эдгар в том же «Лире» восклицает: «Смысл в безумии!» (Reason in madness!) И Эмили словно вторит: «В безумии скрыт высший смысл!» (Much madness is divinest sense!)

Шут в Лире говорит королю: «Ты — ноль без палочки, а я хоть шут».

У Эмили: «Я — никто. Ты тоже? Значит, двое нас!»

Тот же шут: «Не говори все, что знаешь».

Эмили: «Скажи всю правду, но не сразу / — Не опрокидывай ушат!»

И по своему размеру (этот неизменный коротенький ямб протестантских гимнов) стихи ее удивительно похожи на песенки шута у Шекспира. И это ее вечное: Сэр! Провоцирует не короля — самого Бога!

 

Вот откуда ее любимая (шутовская) маска. Маска — или все же лицо?

Стихотворение 1333 — ее дань мудрому шекспировскому «дураку» (см. подборку дальше).

 

А закончить хочу этим. Есть у Дикинсон стихотворение о Поэте (№ 448).
Мне сразу показалось, что оно о Шекспире. (Вспомним: Будущее литературы — Шекспир!) Но нужно было еще доказательство. И я нашла его у самого Шекспира в 6-м сонете.

И там, и там говорится о нектаре, которым нельзя не поделиться. И это ключевое слово distill (оно и у него, и у нее) — выжимать сок, перегонять.

«Что может смерть, коль ты останешься жить в потомстве?» — обращаясь к своему адресату, Шекспир словно обратился здесь к самому себе. А Дикинсон бережно перенесла эту «эссенцию» в свое стихотворное посвящение Поэту (Шекспиру): «Ты сам — свое наследье/ Вовек — и вне времен

 

Эмили брала у Шекспира, не смущаясь, прекрасно понимая, что это — как брать у Природы, в которой есть всё и от которой не убудет. И всякий раз превращала его «эссенцию» (attar) в другой, очень терпкий, ни с чем не сравнимый напиток.

 

448[1]

 

Вот был Поэт — он выжимал

Невероятный смысл

Из будничных понятий —

И сок, что прежде кисл

 

Был — этих беспризорных

Растений у крыльца —

В нектары мог перегонять

С небрежностью Творца.

 

Поэт! — Он свитки развивал

Невиданных картин.

И нищим становился

Всяк по сравненью с ним.

 

Невольно все крадем —

Но тем богаче он.

И сам — свое наследье

Вовек — и вне времен!

 

449

 

Я умерла за красоту[2]

Он жизнь отдал за правду.

И вот лежим — плита к плите:

Нас положили рядом.

 

«За что?» — он вымолвил едва.

«За Красоту», — сказала.

«Меня — за Правду. Значит, мы —

Родня — уже немало…»

 

И как родные мы в ночи

Шептались между плит.

Но мох коснулся наших губ.

Забыта. — И забыт.

 

741

 

Самая живая Драма —

Этот день простой.

Вот! — Открылся — и поставлен!

Бенефис иной

 

Лицедеями загублен

Это Представленье

Пусть без Публики идет —

И без Объявленья!

 

Не писал бы пьес Шекспир —

И тогда на свете

Был бы Гамлет! И Ромео

О своей Джульетте

 

Промолчал бы — все равно:

Сердце — роли — знает.

Сей скромнейший свой Театр

Бог не закрывает —

 

1333

 

Безумье легкое Весны —

Как дар! И короли пьяны.

И все ж Господь — с Шутом,

 

Что зачарованный следит

Зеленый сей Эксперимент —

Словно Творец — он сам!

 _____________________________________________________

[1] Здесь и далее стихотворения в переводе Татьяны Стамовой.

[2] Интересно, что эти два стихотворения (448 и 449) стоят хронологически рядом.

Скачать в формате pdf

Версия для печати