Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2016, 3(132)

Брайтон-блюз

Рассказ

Валерий Бочков

 

 

Агнесса Васильевна, крупная, костистая старуха с готическим затылком и тугим пучком на макушке, сошла с ума.

Шестьдесят семь — неуклюжая цифра, никакой тебе гармонии. Не то что, к примеру, шестьдесят шесть или шестьдесят девять. Даже шестьдесят три, на худой конец. Эти — благородно симметричные, похожи на билибинский орнамент, радуют глаз округлостью форм и изящной приветливостью тягучих линий — чисто узоры.

Агнессе Васильевне стукнуло шестьдесят семь всего месяц назад, в сентябре. Хотя, если честно, после того как она сошла с ума, возраст (как и прочие условные нелепости) перестал иметь какое бы то ни было значение. В категорию нелепостей попало почти все, что называют неясным словом «жизнь». Почти — потому что вчера еще оставалась одна зацепка, один, последний повод для беспокойства и переживания, единственная нить от нее к реальности. Сегодня порвалась и эта нить.

 

1

 

Агнесса Васильевна с неспешной педантичностью перетягивала бечевкой коробку из-под ботинок. Обмотала еще раз вдоль, перекрестье в центре, после — поперек. Прижав сухим пальцем узел, ловко смастерила бантик, расправила петельки. Чикнула ножницами лишние концы, строго оценила взглядом — порядок.

«Вот и порядок, — именно так и подумала Агнесса Васильевна, — ну вот и все».

Поежилась, вздохнула. Погладила глянцевый бок черной коробки — удачный цвет, вот ведь совпало как, подумала с рассеянной умильностью, да, действительно удачно. Мыслей особых не было, было ощущение безнаказанности и свободы. Она накинула шерстяной платок мрачных тонов с кистями, мимоходом показав остренький язык мутному зеркалу в прихожей, прихватила палку и, бережно прижав коробку, пошла вниз на улицу.

 

2

 

День брызнул ослепительным светом, засиял разноцветным мусором мостовой: битое стекло и смятые жестянки из-под пива, пестрые фантики. Жмурясь и моргая, тут же оступилась сослепу. Грубо, по-мужски, ругнувшись вполголоса, Агнесса Васильевна подобралась и уверенно зашагала в сторону набережной. В сторону конца света.

Это и вправду был конец света. Не в смысле Апокалипсиса, нет, в географическом смысле. Край земли, конец суши, материка. Дальше, если конечно верить картам, на целое полушарие простиралась вода — Атлантический океан. Потом, где-то там, в немыслимо туманной дали, океан якобы утыкался в Европу. Но это лишь в том случае, если карты не врут. У Агнессы Васильевны недавно появились серьезные сомнения на их счет, но это тоже, скорее всего, не так важно. А что же важно? Ну, для начала, хотя бы сегодняшняя зыбкость горизонтальных поверхностей, просто-таки возмутительная неустойчивость! — для нее, как для бывшего преподавателя начертательной геометрии, это было почти личным оскорблением. Эпюр лимона, ортогональная проекция облака, фронтоганальное сечение коробки из-под ботинок — сплошная аксонометрия! Да, испорченная голова валяла дурака, играла с Агнессой Васильевной в прятки — кто не ш-шпрятался, я не виноват, — шепеляво гундело в затылочной части испорченной головы и нежно позвякивало бубенцами. В то же самое время деревянный настил набережной норовил коварно качнуться и втихаря уплыть вбок.

— Ну-ну, — усмехалась Агнесса Васильевна, — знаю я ваши уловки, ну-ну... — И уверенно шагала параллельно океану, отбивая ритм палкой и инквизиторскими каблуками своих допотопных ботинок. Ботинкам этим было невозможное количество лет — шутка ли — прошлое тысячелетие! — они прибыли вместе с Агнессой Васильевной двадцать лет назад из почти мифической страны, чуть ли не Атлантиды (этой страны, кстати, тоже теперь нет на карте), и были приобретены через каких-то покойных ныне знакомых, приобретены с забавными хитростями, подробности коих забыты и утрачены теперь уже окончательно. Хотя, это, впрочем, неважно совсем.

 

3

 

Набережная широкая, прохожих — раз-два и обчелся, да и те плетутся едва передвигая ноги. Низкое солнце бесцеремонно режет глаза — чего уж теперь — все, лето отгуляли, на носу зима. Тощие, долгие тени черны, как креп. «А что это — креп?» — мерно тукают каблуки, тут же острой синкопой вплетается клюка, усложняя ритмический рисунок. Агнесса Васильевна, улыбаясь, перемещается по набережной параллельно океану: слева пустынный пляж — скука и мусор, дальше вода и мутный прибой, еще дальше — стертый горизонт, нет, Европы не видать.

Справа и вовсе тоска — унылые рестораны в тени навесов, кокетливые скатерти невозможных цветов, стайка сонно курящих официанток — белый верх, черный низ. Красный рот. Неожиданно для самой себя Агнесса Васильевна круто свернула и уселась за крайний столик. Резкая тень пролегла точно по диагонали ядовито-лимонной скатерти. Агнесса Васильевна поставила коробку в тень, откинула голову и зажмурилась.

— Покушать? — экономно поинтересовалась официантка с профессиональным безразличием.

М-да-а, — задумчиво прошептала Агнесса Васильевна не разжимая губ, — да. — А после громко: — И водки! — « Чего это я?» — испугом дернулась в мозгу мелкая мысль, слабая, явно из прошлой жизни. Сегодняшняя Агнесса Васильевна строго добавила: — Графин! — И на всякий случай стукнула палкой в пол.

Официантка Черный-верх-белый-низ вздрогнула и, взяв старуху в фокус старательно отретушированных глаз, выдохнула интимным контральто:

— Грамм сто — сто пятьдесят?

— Сто? Да, сто пятьдесят. Для начала. Да. И сарделек! Сардельки есть?

 

4

 

Агнесса Васильевна щурясь прямо в нахальное солнце — ему тоже было нечего терять, — опустила ладонь на скатерть и осторожно вползла рукой в тень, коснулась пальцами коробки, провела ногтем по бечевке вверх, тронула безукоризненный бантик узла. Усмехнулась уголком тонких губ:

— И как это вся твоя жизнь уместилась в картонку из-под ботинок, а? Те проворные мысли, те сладкие слезы счастья? Мечты?

Она выпила рюмку водки задумчиво, мелкими глотками, как микстуру.

— Как же это все нелепо, вот ведь недоразумение, — прошептала она, — и как же это все нелепо сложилось... И что я такое? Я — просто древний ископаемый ящер, господи...

Агнесса Васильевна, древняя, как ископаемый ящер, сильно зажмурилась: неожиданно остро ощутив шершавость плотной бумаги в детской руке, восторг ажурной вязи слова «приглашение», красиво нарисованный кремль с красной звездой в ночи, дед мороз и тисненые золотом цифры 1955. Прошлый век. Но как же живо ощушение этой шершавой бумаги, живо в пальцах, живо в душе! Я и говорю — словно вчера... И вот уже ползет из утренней кухни и растекается по сонным комнатам дух запеченного гуся, наливающегося сочной антоновкой. Новый год... Какой? А ведь шутка ли, только представить — никто тогда не знал, кто такой Гагарин и где притаился некий населенный пункт Чернобыль — как забавно? — Агнесса Васильевна даже улыбнулась. Из небытия долетел всхлип пионерской трубы и мерное уханье умирающего марша, дальнее эхо донесло «.ить, учиться, бороться как завеща...», а после — все, конец, и лишь бегущие пятна солнечных бликов и липкая горечь отчаянно зеленых тополей апрельского Лефортова, Немецкое кладбище над Яузой, да исцелованные до немоты губы... Нет, погоди, что-то еще, что-то в зеркале, может, глаза, чуть раскосые — по лисьи, зеленоватые, когда злилась, теплая шелковистость шеи и наглая вера в личное бессмертие. Как полуденный сон на летней веранде, пленительно томный и сладкий до муки.

Как же ускользнуло все? И куда... Агнесса Васильевна с сердечной истомой выплыла оттуда, из небытия, вяло подалась вперед, вытянув по скатерти руки пустыми ладонями к небу, вздохнула:

— Вот ведь недоразумение.

 

5

 

Сардельки оказались восхитительными, чуть подкопченые — с дымком, сочно трескались весело брызжа во все стороны под ножом и вилкой. Они тоже явно получали неслыханное удовольствие от участия в обеде. Агнессе Васильевне жутко хотелось оставить церемонии и впиться в сардельки зубами, да так, чтоб горячий сок тек по подбородку и кистям рук, щекотно забираясь под манжеты и дальше до самых локтей. Но она продолжала кромсать их тупым мельхиором, усердно макала в злющую, до слез, горчицу, заедая тушеной капустой и черным хлебом.

Захмелев с непривычки быстро и основательно, Агнесса Васильевна разомлела, блаженно подставив улыбающееся лицо теплым лучам. От водки бубенцы в голове оживились и теперь позванивали задорно и переливчато — как те лефортовские трамваи, что резво скользили тогда вдоль Яузы — вот ведь веселый транспорт — ухохочешься! Она вспомнила, как однажды перед окнами ее кабинета (кабинет № 17 — «Черчение и начертательная геометрия», — но это неважно, особенно номер), новенький, яркий как желток трамвай переехал какого-то бедолагу, пьяньчужку, — «зарезал», как уточнил усатый майор-артиллерист из толпы, разглядывая стоптанный ботинок рядом с рельсом. Именно зарезал — очень верно подмечено. Разумеется, студенты тут же загалдели и сорвались, высыпали на улицу. Вышла и она.

Была ранняя весна, один из этих пронзительных мартовских дней с нервно летящими облаками, когда вокруг так беспокойно и светло от журчанья и искристого сиянья остатков тающего снега. Плюс воздух — безошибочно весенний, насквозь прошит птичьим щебетом и стеклянными лучами, и было совершенно непостижимо, как это можно умереть в такой восхитительный день, да еще таким нелепым манером. А вот сейчас в хмельной истоме Агнессе Васильевне вдруг подумалось, что умирать лучше всего именно вот в такой день — звонкий и веселый. Как тот далекий мартовский. Или как сегодняшний — октябрьский.

По гипотенузе от нее под лавкой, в полосатой фиолетовой тени дремал пегий пес, накрыв мохнатую морду лапой. Агнесса Васильевна умилилась — под старость она стала так сентиментальна, что запросто могла пустить слезу от любой чепухи. Вот и сейчас в этом собачьем жесте ей почудилось что-то щемящее, стариковское, человеческое, столь созвучное ее собственной душевной тоске, с этим проклятым бездонным одиночеством, от которого и жить-то уже не хочется. Она заморгала влажными, сразу же покрасневшими глазами, слепая и вялая, выцедила остатки водки в рюмку, вздохнула и выпила.

 

 

Полностью текст можно прочитать на сайте журнала «Новая Юность»

www.new-youth.ru

 

 

Версия для печати