Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2013, 6 (117)

Не в фокусе

Стихотворения

Переезд

 

 

ПЕРЕЕЗД

 

Казалось бы — только обжился, привык,

нагрел, полюбил это место,

а нужно съезжать, нанимать забулдыг,

вытаскивать стулья и кресла.

 

Компьютер, ковер, шкаф-купе и диван.

Коробку с электрокамином.

Бумаги сгрести, затолкать в чемодан.

Снять полки со стен и картины.

 

И пепел сбивать на затоптанный пол,

в сердцах объясняя рабочим,

что самое главное — бабушкин стол,

что — ножка замотана скотчем.

 

 

* * *

 

Хутор. Брошенная хата.

Дверь, подпертая лопатой.

Сверху ржавая подкова.

На стене плохое слово.

 

Опустевшая изба,

словно брошенная баба.

Ей какого мужика бы,

но, как видно, не судьба.

 

Рядом — спуск, ступеньки сгнили.

Колокольня у реки.

Говорят, что здесь убили

барина большевики.

 

А теперь тут мотыльки.

Ива дремлет, как сиделка.

Мальчик, севший на мостки,

с удочкою-самоделкой.

Рыбка плещется в садке.

Стрекоза на поплавке.

 

 

* * *

 

Время вывернет все наизнанку

и загадочный сделает вид.

То шумит, то играет в молчанку,

указательной стрелкой грозит.

 

То, оставив обратно лазейку,

дразнит нас, обнаглело совсем.

Поменяешь в часах батарейку

и поставишь будильник на семь.

 

Поменяются за ночь порядки.

Встанешь утром и ахнешь — дела:

постирала зима отпечатки,

все вокруг за собой прибрала.

 

На работу плетешься по грязи.

А потом, про себя матерясь,

в нерезиновый втиснешься «пазик»

и с народом почувствуешь связь.

 

Сам такой же при солнечном свете.

Тянешь лямку, пытаешься жить.

Выпьешь чаю, оставишь пакетик,

чтоб еще раз его заварить.

 

 

* * *

 

Да что об этом говорить

вот так, открыто, принародно.

Живу давно, люблю курить,

но говорят — теперь не модно.

 

Люблю курить, смотреть в окно

на то, как сушится картошка

и ходит по двору смешно

всегдабеременная кошка;

 

как люди, прячась от дождя,

пережидают под навесом;

как без единого гвоздя,

но из единого замеса.

 

А мне твердят — бросай курить,

весь похудел, цвет нехороший.

Да что об этом говорить —

пообещаю, но не брошу.

 

 

* * *

 

Как пригрел на груди эту музу-змеюку,

да прельстился ее золотыми речами.

Как, рифмуя на кухне глухими ночами,

засыпает поэт за своим ноутбуком.

 

Покупает ей разные шмотки и цацки,

чтоб была у него и сыта, и одета.

Щелкнет пальцами — в небе разгладятся складки,

и зима на глазах превращается в лето.

 

В первых строчках — июнь, аромат травостоя.

Хозпостройки, лесок, деревенская речка.

Рядом красный «жигуль», там целуются двое.

Томик Тютчева сзади лежит, как аптечка.

 

Дальше — город: стоит, упакованный пленкой.

Проводки в голове, оголенные нервы.

В супермаркете мать потеряла ребенка —

снимут, выложат в сеть и покажут на «первом».

 

А в конце — как полжизни впустую проходит

меж Харибдой хорея и Сциллою ямба;

как слова разбрелись, затерялись в народе,

и паяльною стала волшебная лампа.

 

 

* * *

 

Осталось только верить в чудо

да уповать на небеса,

когда доносятся оттуда

родные с детства голоса.

 

На складе песен и созвучий

бочком протиснешься меж строк.

Мороз и солнце. Снег скрипучий,

как развеселый матерок.

 

А может — осень. Дни облезли.

Ужасен быт, одутловат.

Сидишь себе в плетеном кресле,

гипнотизируешь закат.

 

Знакомый запах — листья жгут.

Качнулась ветка под вороной.

И журавли по небосклону,

как титры, медленно плывут.

 

 

* * *

 

Затемно вернешься с похорон,

куришь, наливаешь самогон,

засыпаешь прямо там, на стуле.

И сквозь тридевятый слышишь сон,

как под утро дворники проснулись.

 

Так задумал, видимо, творец —

с черно-белым вывертом-сюжетом.

Новоиспеченный вот отец

у роддома — выглядит поэтом.

Там жена, там целых две души!

Он стоит под окнами с букетом

и кричит ей — сына покажи!

 

Так на землю падают слова,

и слова подхватывает ветер.

Так от нас останутся на свете

пепел да примятая трава.

 

На земле — примятая трава,

дома — фотокарточка на полке.

Облако, похожее на волка:

это — хвост, а это — голова.

 

Это показалось, что болит, —

не спеши хвататься за пожитки.

Отпусти, пускай оно летит —

надувное облако на нитке.

 

 

* * *

 

Я думал так — закончится парад,

все разберут, уляжется охрана.

Сдашь богу ключ, оставишь дубликат,

разрядишь в небо фотоаппарат,

придешь домой, поешь, запрешься в ванной.

 

А выйдешь и зажмуришься на свет,

как будто все другое — люди, краски.

А ты все тот же — кеды, фурапет.

И бережно под низ берешь пакет —

ну, тот, что с Пугачевой и Боярским.

 

Нетрезвый. Нет! Не в фокусе. Стоишь.

Затормозить мгновенье норовишь.

А сунешься — и будет столько крови.

Ну что, скажи, в натуре, ты творишь?!

Оно само любого остановит.

 

Ну что с тобой такая за беда?!

Вон, у других давно большие дети.

Ты все химичишь, лезешь не туда,

хватаешься за воздух, провода,

а на носу уже сорокалетье.

 

Давай по сто и все — для куражу.

Припишем неудачи монтажу,

не тем друзьям, родным, нечистой силе;

чему угодно — пленке, фиксажу

и крышечке: мы снять ее забыли.

Версия для печати