Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2008, 3(84)

Камбоджа

Живой дневник

ОТ АВТОРА. Этот очерк сложился на основе дневника, который я вел во время путешествия по Камбодже на своем сайте www.shulpyakov.ru. Именно от этой, ежедневной отчетности в очерке сохранилось настоящее время, а также многие мелкие детали и случайные наблюдения. Которые я решил сохранить, чтобы текст хотя бы отчасти передавал эффект присутствия.

 

День первый, Бангкок

Перед отъездом я купил три книги, которые в другом случае не купил бы никогда. Это триллер Джона Бердетта “Бангкок-8”, сборник старых повестей Юза Алешковского и брошюру “Лев Толстой в поисках истины. Из дневника писателя”. Первую – чтобы в городе были знакомые, пусть даже вымышленные, вторую – чтобы иметь под рукой живой источник нецензурной речи, третью – для моральных ориентиров в мире юго-восточной зыбкости.

Последний раз я был в Бангкоке осенью, проездом в Лаос. Поселился рядом с Каосан-роуд, в коматозном отеле – где-то здесь жили герои моего романа “Цунами”. И я бродил по душным переулкам, искал их след. Вспоминал, “как это было”. Те, вымышленные ощущения и события. Постоянно одергивая себя: “Это не со мной. Это с ними”.

В этот раз, наоборот, я въехал в большой сетевой отель. В отелях такой категории персонал 24 часа занят обустройством вашего комфорта – до вас им нет никакого дела. И возникает тот же эффект, анонимной заброшенности, что и в дешевых гостиницах.

От пирса плавал челнок, каждые четверть часа. Пересекаешь реку, садишься на sky-train и через пять минут ты в центре. В одном из центров города. Раньше я видел Бангкок с земли, с воды. С крыши небоскреба. Надземка давала четвертый ракурс, вид из бельэтажа. Ее идея проста, обмануть трафик, поднявшись над ним. Поезд плывет вровень с крышами бетонных курятников, мимо офисных витрин. За которыми работают клерки, и это видно.

Между небоскребов то и дело разверзаются ущелья улиц. Они забиты машинами, похожими на детские модельки (розовые, зеленые, желтые). Снова окна, чешуйчатые крыши храмов. Чердаки и антенны.

Из кондиционера бьет ледяной воздух. Над окнами вагона, под потолком, телевизоры, и гоняют рекламу. Так что в рамке взгляда всегда две реальности, искусственная и настоящая, за окнами. Побеждает искусственная, конечно.

Собственно, их было два, сетевых отеля, на город. И оператор просто перепутал. Так я поселился на отшибе. Мне хотелось узнать, можно ли перебраться в отель той же сети, только здесь, в центре. Само собой, мест в гостинице не оказалось, и я стал бесцельно бродить по району. Оказалось, что башню отеля воткнули рядом со знаменитым кварталом Nana-plaza. Это небольшой пятачок размером с баскетбольную площадку, обнесенный трехъярусными галереями и забитый барами, где можно недорого купить девушку.

“Наступало то время ночи, когда застенчивые мужчины, весь вечер отвечавшие "нет", внезапно ощущают желание, подогретое спиртным и неусыпным вниманием обнаженных женщин. Их начинает пугать перспектива возвратиться в отель одному – это кажется более безнравственным и преступным против самой жизни, чем связь с проституткой”. Джон Бердетт. “Бангкок-8”

День второй, Бангкок – Пномпень

– Нравится? – таксист кивает на гигантское здание аэропорта, собранное из стальных штанг. Между штангами натянута парусина, как в шапито. Для здешнего климата идеальное решение, дешево и эффектно.

– Это построил мэр Бангкока. – Таксист театрально вздыхает. – Недавно его посадили, воровал, очень.

Я вспоминаю, что Бангкок один из самых коррумпированных городов мира. Отвечаю:

– Наш тоже.

– Посадили? – Он оживляется.

– В смысле, тоже ворует.

Мы едем дальше.

То, что Пномпень большой город, ясно уже в аэропорту – накопитель забит под завязку. Лететь час, но “Тайские авиалинии” держат марку, успевают подать ужин. Роняя подносы, собирают посуду на посадке.

– Русский? – спрашивает сосед.

– Откуда знаешь?

– Шрифт. – Кивает на книгу.

Камбоджиец из провинции, вторые сутки летит из Европы. Первый раз в тех краях. “Хотя вообще-то я много путешествую…”. Я понимаю, что Европа для него такой же бессмысленный звук, как для меня Малайзия или Суматра. Филиппины.

То, что Пномпень крупный город, ясно, когда попадаешь в аэропорт. По сравнению с лаосским во Вьентьяне он вдвое больше, современнее. Визу дают на прилете, но чтобы не стоять в очереди, можно оформить e-visa по интернету, дома. Заполняешь на сайте их МИДа анкету, прикрепляешь фото, счет карты – и получаешь файл в течение трех суток.

“Килинфил?” – предлагает шофер.

На дворе ночь, я смотрю из такси на улицу. Тротуар завален мусором, нищие и калеки спят вповалку. “Килинфил” – это killing fields, места массовых казней, и могильники недалеко от Пномпеня. Видимо, первая позиция среди достопримечательностей.

– Нет, не хочу.

В узком, как пенал, лобби пахнет благовониями, полумрак. Я прохожу между скульптурами Будды. Пусто, никого. Неожиданно меня окликают, над столом голова, из-под кепки торчат уши. Консьерж серьезен, несмотря на юный возраст.

– В девять утра будет шум, много шума. – Он берет чемодан, лицо становится скорбным. – Ремонт в соседнем здании, мы ничего не можем поделать.

Мой номер на самом верху, в мансарде. За окном в темноте угадывается стройка, за стройкой чернеет Меконг, по которому плавают иллюминированные кораблики. Конфигурация жилья хитрая, между комнатой и туалетом уместился внутренний дворик, private garden. Два кресла, сверху крыша из циновки.

– Интернет? – спрашиваю.

– Пять долларов в сутки. – Консьерж, как фокусник, достает из кармана провод. Подключаемся, не работает. Он смотрит так, словно это я сломал связь. Качает кепкой, молчит. Наконец, вздохнув, достает новый кабель. Все в порядке, страница загружается.

Ночь душная и влажная, пот ручьями. Сна нет. Из кондиционера хлещет влажный теплый воздух. Я перебираюсь с компьютером в “садик”. Тут вентилятор, и прохладно – хотя все больше мошек, невидимого гнуса. Левая стена в “садике” завешена бамбуком. Машинально отодвигаю пару плашек. Там еще одна стена, прозрачная – из пластика. И точно такой же “садик”. Когда глаза привыкают к полумраку, я вижу низкий топчан в углу. На нем лежит голый мужик, белый. Рядом с ним девушка, крошечная, как десятилетний ребенок. Она встает, быстро одевается. Тот вяло протягивает руку. Я тихо смыкаю бамбуковые плашки.

“Дорога из тюрьмы в свободный мир очень длинная и очень прямая и кончается в общественном саду, где цветут гибискусы и орхидеи. Как медитирующему человеку не заметить в этом некую замену оси сознания?” Джон Бердетт.

День третий, Пномпень

Утром выясняется, что мой номер угловой, смотрит на площадь, собирая городской шум со всех улиц. Машины и моторикши бегут через площадь, как тараканы. Треск моторов сливается в одно равномерное клокотание. Гудки учащаются к вечеру, когда город погружается в пепельные сумерки, не испорченные электричеством, поскольку его – уличного освещения – в городе мало, и надо прокладывать дорогу звуком.

Среди машин медленно катится повозка, запряженная двумя быками.

Глядя в окно, я понимаю, что целый день можно провести, наблюдая только за тем, как хаотично, бессмысленно – и филигранно, небеспричинно – движение транспорта.

Буддизм в чистом виде.

Город большой, мало общего с Вьентьяном в Лаосе, где я был осенью – по-сельски сонным и безмятежным. Днем улицы забиты базарными тентами, в этой части города кругом уличный базар. Под ногами вертятся мелкие детки, я хожу как цапля. Грязь, такой немыслимой грязи я не видел даже на мусульманских рынках. К тому же на мусульманских рынках товар показывают лицом. А здесь эту рыбу (мясо, овощи, кузнечиков) невозможно даже в руках представить.

В Лаосе люди застенчивы, умиротворенны. Черты их лиц спокойны и разглажены. Прозрачны. Камбоджийцы, наоборот, тихи и напряжены – как скомканная бумага. Мне кажется, они скрывают внутри, как все запуганные, затравленные люди, немотивированную печаль, ярость. Детскую какую-то обидчивость, недоверие.

На центральном променаде, вдоль реки (которая оказалась не Меконг вовсе, а Тонле Сап, приток) полно народу, в основном туристы. Прилипчивость городской среды невероятна. Стоит притормозить, тут же ниоткуда возникает сутенер или извозчик, нищий. Торговец марихуаной или зазывала со змеиной фермы.

…Змея центральный автохтонный символ Камбоджи. Олицетворяет воду, подземный проточный мир. Жизнь. По легенде, династию первых королей-индуистов в этих краях основал индийский брахман-путешественник. Он женился на дочери змеиного владыки, который прославился тем, что выпил (читай, осушил) болота в дельте Меконга. То есть первым сделал водоотвод, дренаж. Научил людей, живших в режиме “полгода дождь – полгода засуха” главному ремеслу, распределению водных ресурсов для выращивания риса.

В Москве. Лаос все время приходит на ум, пока путешествуешь по Камбодже. Как полная противоположность – по духу, по атмосфере. Лаос по большей части горная, поднебесная страна, причем буквально поднебесная, поскольку в горах “небо становится ближе” и все время хочется пригнуть голову, настолько рядом ползут облака, особенно в сезон дождей. Что вообще сказать о людях, у которых есть специальное приспособление для разгона облаков? Как к ним относиться? Я обнаружил эту штуку в одной из горных деревень, вверх по Меконгу. Это была очень длинная, из нескольких палок бамбука, слега с гигантской метелкой из листьев на самой верхушке. Этой слегой они подталкивали облако, если оно зацепилось за кряж, застряло над деревней и чрезмерно заливает огороды дождями. В общем, ангелы, чистые ангелы эти лаосцы. Небесные существа. …Что касается легенды о змеином короле, о свадьбе с брахманом, она фиксирует начало экономической экспансии индийского купечества, приход индуизма в мир местных кхмерских культов. Которые до конца так и не были вытеснены ни индуизмом, ни буддизмом, ни коммунизмом. Вот эта пропорция, смесь 1) индийская мифология и космогония, кастовость, почитание Шивы, Вишну и Брахмы, а также их аватар и тотемов, одним из которых является король 2) учение Будды,пришедшее на смену индуизму, особенно в области того, что касается общины и власти как высшего проявления кармы 3) древние кхмерские традиции анимизма , и, в особенности, культ предков, прекрасно вписавшийся в мифологию индийского бога смерти Ямы. Все это составляет душу камбоджийского народа. В национальном характере, я хочу сказать, многое этим объясняется.

Вечером я, наконец, подбираю транспортное средство. Это нужно сделать обязательно, найти водителя – чтобы он возил тебя по городу и за город, на все время. Как? Никаких рецептов. Просто почувствуйте, что его духи не противоречат вашим. Что вы ему доверяете с первой секунды.

Мой провожатый был улыбчивым мужичком без возраста, идеальный Максим Максимыч. После трубочки-другой я попросил его повозить меня по ночному городу, желательно на скорости. На мой вкус, таково самое большое удовольствие в краях вроде Камбоджи. И мы помчались. Сован (это было его имя) оказался не без чувства юмора, и многие государственные памятники комментировал довольно весело:

– Смотри, это стела Независимости, ее подарили французы! Еще один подарочек от французов – ха-ха-ха! хо-хо-хо!!!

Или:

– Смотри, это памятник дружбы с Вьетнамом! Мы, оказывается, дружим с Вьетнамом – ха-ха-ха! хо-хо-хо!

И так далее.

“Возвратясь в свое жилище, я почувствовал, что мой дух исчерпал возможности общения с миром, и мне требуется поддержка. Основная ветвь буддизма с неодобрением относится к употреблению ганжи, но, с другой стороны, буддизм – не застывший навеки свод правил, это органический Путь, который приспосабливается к настоящему моменту”. Джон Бердетт.

День четвертый, Пномпень

Самое высокое дерево называли “Волшебным”. На него подвешивали динамик, музыку – чтобы заглушить крики, не пугать жителей соседней деревни. Звук прибавляли по мере того, как процедура казни достигала апогея. Конец пластинки означал, что дело сделано, трупы можно закапывать.

Жертв доставляли на killing fields из тюрьмы S-21. Ее устроили в центре города, в здании школы, или института – не знаю. Теперь здесь музей. То, что по-настоящему давит, угнетает в этом месте – не столько кровавые кошмары – а несоответствие типовой формы современных учебных корпусов и спортплощадки и осуществленного здесь средневековья. Спортивный инвентарь как инструмент дознания, например. Брусья, кольца, турник. Не говоря – легендарные тяпки. Классные комнаты, разбитые кривой кирпичной кладкой на кабинки (чистая инсталляция, если не думать, для чего цепи, канистры и ящички). Все расфасовано, зафиксировано. Документировано и снято на пленку. Такова общая черта всех маниакальных, хтонических режимов. Документация как самооправдание. Протокол как мотив.

Ужас всегда в нарушении единства, внешнего и внутреннего. В несоответствии. В зазоре – так я думаю. В средневековых пыточных подвалах Европы потому и чувствуешь себя нормально, что антураж соответствует. На советском кафеле обычной школы – такой кафель был у меня в детстве, в бассейне – помыслить средневековье невозможно. Однако оно есть, было – и в этом ужас.

В Москве. Я понял, откуда это пошло – могло пойти – я имею в виду жуткое “волшебное дерево” – спустя пару дней по пути через лес из Ангкора. Дело в том, что после заката в Камбодже активизируются не только гнус и комары, но также и цикады. С наступлением сумерек их треск становится оглушительным, промышленным каким-то. Так трещат прядильные цеха на заводе, не знаю. Однако, странным образом, оккупируют эти твари не все деревья подряд, а лишь некоторые, избранные. Одно или два. Оно-то, это “волшебное дерево”, и “звучит”.

…После тюрьмы я прошу Сована отвезти меня на озеро Boeung Kak. Это гигантский водоем в черте города, до горизонта покрытый плавучими травяными островами. Тут самый лучший – умиротворяющий, элегический – закат в городе. После тюремных кошмаров чувствуешь, как здесь, у воды, тамошние демоны отпускают. Уходят. Такова вообще основная черта этого места, Камбоджи, постоянное борение духов. Черных с темными, темных с сумеречными. Сумеречных с пепельными.

Берег озера облеплен бунгало и гест-хаусами на сваях. Деки вынесены над водой, под настилом шуруют в лодках дети. В баре тренькает регги, рок-н-ролл. Волосатые американцы в татуировках, одухотворенные девушки с фенечками. Тот же набор, стандартный, как будто компания перекочевала сюда с тайского острова Панган – или Каосан-роуд.

Сидят в шезлонгах, глубокомысленно щурятся.

Украдкой ощупывая карман, где лежит их VISA.

В Москве: И теперь, и тогда мне хотелось одного, понять, с какими чувствами эти люди приезжают сюда. Что думают, что ощущают. Тридцатилетние американцы, небритые здоровенные детины. Возбужденные и напуганные тем, что вокруг, и оттого демонстративно самоуверенные – это ж их отцы разбомбили тут полстраны, к чертовой матери. Вон ползет безногий старик, через улицу, нищий – просить милостыню – таких тут полчища, после бомбежек 70-х – и просит милостыню – у кого? у того самого молодого американца, чей отец… Ну и так далее. Думает ли американец об этой кармической ситуации? О том, кем по буддийским канонам стал в следующей жизни его предок? Безногой рыбой? Червем? Креветкой, которую он в данный момент поглощает? И кем станет он сам? До сих пор жалею, что не затеял с ними разговора на эту тему.

 

День пятый, Пномпень

Пару дней назад я написал, что Пномпень – это большой город. Я ошибся, поскольку не видел его окраин. Это не просто большой город, это многомиллионный муравейник. Гигантский сгусток живой – людской – и мертвой, бетонной, материи.

Город, в котором полчаса можно простоять в пробке из одних мотороллеров.

Днем площади города забиты людьми, причем сразу на трех уровнях. Первый составляют те, что на мотоциклах. Второй – кто стоит в кузовах, как карандаши в стакане. И третий, народ в окнах домов, глазеющий сверху на трафик.

Ощущение, что попал внутрь муравейника, правда.

Людская масса движется, колышется. Девушка лавирует в пробке и пишет “смс”, одновременно. Но движение хаотично только на первый взгляд. Камбоджийцы, как и большинство людей в Юго-Восточной Азии, обладают фантастической интуицией. То есть чувствуют на два шага вперед, и способны к гениальным решениям в самой безвыходной, сумбурной системе. Глядя на муравейник, я думаю о том, что с такой интуицией, с таким внутренним знанием эти люди, подучившись в американских университетах, запросто приберут мир к рукам – если захотят, конечно.

И что если рвануть через площадь с закрытыми глазами, мотобайк пройдет сквозь трафик как нож сквозь масло. Как в сказке.

В Москве. Архитектуры в городе, помимо древних храмов, нет. Старинные двухэтажные дома, обвитые балконами, во французском колониальном стиле, изуродованы азиатским бытом до неузнаваемости. Современные богатые отели представляют собой убогую, как в Москве башенки, стилизацию под древний стиль. Особое впечатление производит новая муниципальная застройка, жилье, эти приземистые каменные джунгли, коробки, перенаселенные муравейники. Стены таких домов как будто несут следы обстрелов, они изъедены дырами, трещинами. Однако это не пулевые отверстия, это обычное воровство цемента. Его в процессе строительства не докладывают в бетон, отчего бетон становится хрупким. При сдаче такой дом выглядит идеально, но уже через несколько лет его словно поражает страшное кожное заболевание. Это начинается эрозия, разрушение. От сотрясений и напряжения – перенапряжения – в бетоне образуются дыры, поры. Влага, чья концентрация в сезон дождей немыслима, проникает к железному каркасу несущей конструкции и разъедает ее. Так что еще через пару лет такой дом стоит только “на честном слове”. И вот-вот рухнет.

Сегодня я попросил Сована отвезти меня в деревню ткачей. Когда-то, давным-давно, в одном романе я прочитал фразу: “Мы любили гонять на мотоцикле по деревне ткачей в Камбодже”. Что это была за книга, не помню. Но фраза, сказанная с восторженным апломбом, засела в голове. Чтобы выгнать ее оттуда, следовало выкурить трубочку-другую – и найти эту деревню.

За городом путь лежал вдоль Меконга (Пномпень стоит на слиянии Меконга и его притока, реки Тонле-Сап, которая в сезон дождей из-за разбухшего Меконга часто поворачивает в обратную сторону). Через полчаса мы свернули с трассы, пересекли пальмовую рощу. Под колесами пошла проселочная дорога. Ее красно-бурый цвет – в сочетании с зеленью пальм – это классическая цветовая гамма здешних мест. Палитра, которая навсегда въедается в сознание.

Меконг прятался за домишками, время от времени широкая вода мелькала в створе переулка – и исчезала снова. Только болотный запах говорил о том, что она рядом. Это была единственная улица на всю деревню, или несколько деревень, не знаю. Они просто перетекали одна в другую, и пока мы ехали – десять, двадцать минут – деревня не кончалась, длилась. Пока я, наконец, не услышал то, что искал.

Это был отдаленный стрекот, стук. По мере приближения он усиливался, становился громче и отчетливей – словно в деревне жили не люди, а огромные цикады. Так оно, в сущности, и вышло. Дома, стоявшие на сваях, скрывали под навесом десятки, сотни ткацких станков. Самих машин видно толком не было. Какие-то деревянные рамы мелькали там, в темноте. Двигались как перепонки, как крылья. И звук, стук – деревянных поверхностей друг об друга. Вроде тысячи кастаньет, только суше, четче. Он шел волнами, этот звук – ниоткуда. Подступал и накрывал с головой, а потом как волна отпускал, откатывал. И надвигался снова.

В сущности, мы не ехали, а плыли на волнах этого звука.

День шестой. Пномпень – Сием-Реп

Прощаясь, Сован спрашивает, когда я вернусь. Обещает встретить и отвезти на море. У него нет машины, он возьмет у друга. “Или друг отвезет”. И я обещаю позвонить перед вылетом. При выходе на посадку в самолет меня тормозят, я забыл про сборы. Шесть долларов местный рейс, двадцать пять международный. Разумеется. Человек в таких странах платит за любое изменение состояния. Покой/движение, сон/явь, суша/воздух, день/ночь, холод/тепло, дурман/ясность, шум/тишина, жизнь/смерть – чтобы перейти в иное качество, нужно заплатить мзду. И ты платишь.

Тишина вообще самый большой дефицит в странах Юго-Восточной Азии. Лаос, Таиланд, Камбоджа – по сравнению с ними наша средняя полоса представляет собой гигантский резервуар тишины. Байкал, хранилище. Этой тишиной можно и нужно торговать, рано или поздно – так я думаю.

То, что тишина есть такой же товар, как вода, секс или марихуана, понимаешь именно здесь. Где 24 часа в сутки все дребезжит и грохочет. Трещит, хлопает. Где люди живут “без глушителя”, буквально. Потому что на шумопонижающее оборудование у них просто нет денег. Да и смысла тратить нет тоже. Поскольку сами они к звуковым раздражителям абсолютно нечувствительны.

Город Сием Реп расположен в сорока минутах от столицы. Самолет винтовой, летит невысоко. В иллюминатор вплывает огромный мочевой пузырь озера Тонле Сап. Двадцать минут под тобой вода, гладь. Пресное море. Далеко за озером тянется зеленая нарезка полей, лес. Те самые леса, где нашли древний Ангкор.

Город “заточен” под туристов – других функций у него просто нет. Это и хорошо, и плохо. Хорошо: все необходимое, от аренды транспорта до интернет-кафе и мини-маркета – под рукой. И неплохого качества, то есть чище, уютнее, стильнее, чем в Пномпене. Плохо: все внимание местных жителей сфокусировано на тебе. Другой заботы у них просто нет.

В аэропорту меня цепляет “малый” на мотобайке. Один доллар до гостиницы с прицелом на каждодневный извоз. Десятка, и он в вашем распоряжении с утра до ночи. Беспроигрышный вариант, поскольку до Ангкора восемь километров, сам древний город тоже раскидист, и без транспорта не обойдешься никак.

Мы тормозим на перекрестке, я достаю карту. “Вот гостиница, видишь?” Он печально возвращает карту. “Ну что, поехали?” Он молчит, жует губами. И я понимаю, что он просто не умеет читать карту. Не разбирается в них. Мне становится неловко, его – жалко. “Хорошо, хорошо!”. “Прямо, и после второго моста направо!”

У входа в гостиницу он снова предлагает услуги. “Сегодня нет, позвоню завтра”. Он печально качает головой: “Все говорят “позвоню-позвоню”. Никто не звонит”. – “Ладно, хорошо, – я готов на все, лишь бы он не грустил. – Завтра в три, здесь”.

В Москве. Их общая черта, водителей в Юго-Восточной Азии, – не знать, не читать карты. Я сталкивался с этим и в Бангкоке, интернациональном, казалось бы, мегаполисе, и в лаосских городах-селах. Бесполезное дело! Водитель будет кивать, делать вид, что изучает и понимает карту. Вернет ее с удовлетворенным видом. А потом повезет тебя совершенно в другую сторону. При том, что схема улиц в небольших городах вроде Сием-Репа или Вьентьяна элементарна, это регулярная сетка, и ничего сложного в планировке нет.

Гостиница, куда я въехал, оказалась выгороженным посреди города оазисом – что опять же не гарантировало звукоизоляции. Сейчас, например, утро, и когда я пишу эти заметки, слышу как: 1) тарахтит невидимый, но хорошо слышимый трактор 2) стучит по жести молоток, или несколько 3) перекликаются голоса 4) шуршит по бетону веник 5) зудит чья-то холодильная камера 6) дребезжит мой кондиционер 7) играет Ламбада 8) кричит, как заводная, птица 9) журчит вода 10) и лает собака.

Я выхожу на улицу, беру в прокате велосипед. И все тут же становится на свои места. Ни прогулка, ни поездка на машине в таких городах не способны дать эффекта совпадения, рифмы. Для пешехода такие города чересчур детальны. Навязчивы подробностями. А из окна машины, наоборот, все слишком смазано. Только велосипед сообщает истинный масштаб, рифмует тебя – с ним. Дает относительную свободу, которая состоит для меня в ощущении: ты стал другим. Перестал быть собой, стал невидимым – для себя. Превратился.

День седьмой, Сием-Реп – Ангкор. Гора-пещера

При виде Ангкора сомнений не остается, такое могли соорудить только абсолютные маньяки. Это не храм, это жилище бога. Его пятизвездочный дворец, капище и усыпальница одновременно. Территория древнего города огромна, и сопоставима с Москвой в пределах Садового. Смещение смыслов начинается при въезде. Панораму открывают элегические пруды в духе подмосковных, но вместо усадьбы над пальмами торчит элеватор, цементный завод. Ракетная установка, не знаю. При входе на территорию видно, что храмовый комплекс Ангкор Ват начертан строго по линейке, и напоминает геометрию Версаля или Петергофа, которые тысячу лет пролежали на дне моря, покрылись каменными моллюсками.

И уже в таком виде всплыли.

…Камбоджа страна равнинная, плоская. Заливаемая в сезон дождей реками. Любая возвышенность – холм, кочка – имеют здесь стратегическое, сакральное значение. Слово “пном”, которое есть во многих топонимах, буквально и означает “холм”, “горка”. Место, где можно поставить храм, и жить в пещере, где тишина, и прохладно. Ангкор и есть рукотворная, каменная гора-пещера. Абсолютно буддийское сочетание, если вдуматься – несмотря на то, что построен храм для богов Индии, их анклава. В нем ноль архитектуры – в том смысле, что пустота не преобразуется с помощью физики в пространство, а внешнее остается внешним и ничего не говорит о содержании. Ноль – потому что Ангкор – это искусственный камень, превращенный в скульптуру. Внутри которой прорезаны залы и галереи, ходы и выходы. И в этом смысле Ангкор удивительно антропоморфен, подражает человеку. Чья внешность тоже ведь ничего не говорит о том, что у него под эпидермой.

В Москве. Чтобы оценить художественный размах Ангкора, достаточно пройтись по внешней галерее – самые знаменитые барельефы расположены именно здесь. На западной стене это Битва при Ланке короля Рамы и его армии обезьян – с королем-демоном Раваной, эпизод из Рамаяны (северное крыло) и Битва на озере Курукештра, эпизод из Махабхараты (южное крыло). На южной стене – королевская процессия во главе с королем Сурьяварманом II, его брахманами, министрами и придворными дамами (западное крыло) – и Небеса, в особенности Ад, страна короля смерти Ямы (восточное крыло), где мучаются грешники. На восточной стене это Взбивание молочного моря, создание мира (южное крыло) и Битва Вишну с Ашурами, демонами (северное крыло). На северной стене – Битва Кришны и демона Баны (восточное крыло) и Битва Девов, богов индуистского пантеона, с демонами Ашурами (западное крыло). Главная терраса увенчана по углам четырьмя из пяти главных башен, символизирующих земную проекцию пяти пиков святой горы Меру. В центральной башне храма находилось изображение Вишну.

…Туристов на Ангкор-Вате сотни, тысячи. Пустырь с футбольное поле забит машинами, такси и моторикшами. Каждую минуту подваливает, пыля, новый автобус. Из него высыпают группы китайцев, японцев, корейцев. И тащатся через “версальские” поля, изрезанные руслами каналов, тысячу лет как выжженных в прах, в охру.

По счастью, в Байоне, буддийском храме чуть дальше, дело обстоит гораздо лучше. Комплекс полуразрушен, и чтобы осмотреть его, требуется сноровка. Ее, слава богу, нет у большинства туристов. Так что к вечеру я остаюсь в термитнике Байона один – если не считать трех старух, пришедших помолиться Будде в нижнем “приделе” храма.

Хотя никаких приделов в этом храме, конечно, нет.

День восьмой, Сием-Реп – озеро Тонле-Сап

Увечных в Сием Репе немного, из калек в основном слепые, и это отдельная тема. В руке у такого зажата длинная бамбуковая палка, через плечо на лямке висит коробка для подаяний. На груди маленький магнитофон. Я нарочно прошел несколько кварталов следом, и все это время “гомер” монотонно, без перерыва, пел. Рассказывал под музыку длинную историю. Это к вопросу о слепых сказителях. О традиции, которая в Камбодже, кажется, действует. Я же, глядя на слепого, вспомнил Москву, смешной случай прошлой весной – раз уж сегодня первое марта. Когда в троллейбус на Ленинском влез мужик с белой тросточкой, и стал охаживать всех по коленкам. Пассажиры, само собой, пересели в хвост, слепой устроился на передней площадке один.

И – коротким незаметным движением ладони – протер запотевшие стекла.

…Дорога до озера лежит через пригородные деревни. Дома побогаче стоят на бетонных сваях, под красным тесом. Победнее – на кривых тонких жердях. По обочинам в красной пыли играют дети. Машины вынуждены сигналить, чтобы те не выскочили на дорогу. Чем ближе к воде, тем сильнее запах тухлой рыбы. Когда мы выруливаем на канал, я вижу берега, которые утыканы – как бы это сказать? – не будками, конечно, но хижинами размером с коробку от холодильника. Внутри набросаны тряпки, видно, что спят люди. Или смотрят телевизор, который занимает в конуре “полкомнаты”. Это рыбацкая деревня, народ живет в будках полгода. Когда наступает сезон дождей, побережье уходит под воду, и они переселяются на склоны холма, в свои “стационары”.

Сам холм торчит огромной кочкой посреди плоской – до горизонта – и сочно-зеленой рисовой равнины. Абсолютно немотивированное вздутие поверхности напоминает о божественности камбоджийских холмов, да.

На обратном пути надо будет на него обязательно влезть, так я думаю.

Выход на озеро в лодке стоит 25 долларов. Мотор заводится с пятого раза и стучит, как компрессор. Некоторое время мы идем по каналу в эскорте шлюпок. Это плавучие киоски, и мелкая пацанва предлагает с бортов фрукты и воду.

Вандола, вандола!

На большой воде капитан сбрасывает обороты. Мы медленно входим в улицы “плавучей деревни”. Те же нищенские хибары, только на ржавых понтонах. Десятки, сотни – разных конфигураций. Ковчежцы, только вместо мачты телеантенна. Но, странное дело, что-то из дальней детской памяти, забытое и щемящее, поднимается во мне, когда я смотрю на эти поплавки. На эти щелястые скорлупки, которые беспомощно качаются от ветра. Кто из нас не спускал плот, пусть самый худой, дырявый? не воображал себя Гекльберри Финном? и не мечтал пожить в дощатом домике, который плывет по бесконечному речному лету – и ты вместе с ним? Возможно, все наши перемещения по глухим странам имеют один корень. Один бессознательный мотив – вспомнить, что мерещилось в другой жизни, в детстве. Увидеть нарисованное в воображении – тогда, давным-давно. И мы едем – чтобы собрать, наконец, этот паззл. Дорисовать картину.

Поскольку наши детские химеры, фантазии здесь воплощены, явлены.

На озере свежий ветер, много воды и неба, и это уже – подарок. Чистые, равномерно окрашенные поверхности, как и тишина, здесь в дефиците. Оказавшись на воде, ты это понимаешь. Глаз, засоренный избытком деталей в пейзаже, отдыхает. Всасывает горизонт, чистое пространство. Напитывает изголодавшийся по монохрому мозг – цветом. Его избытком.

Еще один “подарок” ждет на холме. Здесь монастырь, и впервые за неделю я нахожу тишину. Ничего, кроме шелеста листьев, ее не нарушает. Все звуки внизу, далеко. И только тишину дополняют, оторачивают.

Плоская зеленая равнина тянется до горизонта, прерываемая блестящими заводями. Прорезями канальцев на рисовых полях. Точками одиноких пальм. И теряется в пепельной дымке, которая висит над полями, сколько хватает взгляду.

Уже в Москве: Эту пепельную дымку, которая висит над всей страной, запоминаешь особенно. Именно от нее, так мне кажется, идет бархатное, печальное и нежное обаяние Камбоджи. Когда солнце, не дойдя до горизонта, превращается в красное блюдце – и меркнет, разливая над полями долгие жемчужные сумерки. Когда даже днем оно светит сквозь пелену, не обжигая. Скорее всего, эта пелена поднимается от полей, которые выжигают для каких-то сельскохозяйственных нужд. Не знаю. Ни чистого одноцветного неба – ни контрастных закатов – я здесь ни разу не видел.

День девятый, Сием Реп - Ангкор

Последний день в Сиеме, настроение полный “швах”. Как сказал бы герой романа “Бангкок-8”, “события вчерашнего вечера могут иметь плохие кармические последствия”. Для истинного психопата вообразить себе эти последствия не сложно. Воображение работает всю дорогу, пока мы едем в Ангкор, я даже не сразу замечаю, что за рулем другой человек, приятель “малого”. Какая теперь разница? И снова город меняет масштаб, оказывается не похожим на вчерашний. Настолько, что я сразу же забываю про “кармические” страхи.

Храм Байон стоит не сам по себе, как мне померещилось в первый день, а на въезде в гигантский и последний город великой кхмерской империи, Ангкор-Том. И только открывает череду дворцово-храмовых комплексов, уходящих все дальше в джунгли по мере того, как одни короли сменяли других, а новая религия, буддизм, утверждалась наравне с культом Шивы и Вишну, Брахмы. Не то, что изучить, осмотреть все эти объекты, разбросанные на территории в несколько десятков квадратных километров, стоит больших усилий. При том, что большинство из них довольно однообразно по форме и напоминает интеллектуально-геометрические лабиринты, прочитать которые можно только при полной осведомленности в бытовых и религиозных нюансах жизни той эпохи. На мой взгляд, тратить время на это бессмысленно. Тем более что истинный масштаб Ангкора, понимание формы, в которой выражена власть и вера империи, дают несколько объектов. Их вполне достаточно, чтобы вообразить себе “умышленный” и расчерченный город-сад. Город-мистерию. Город-храм, возведенный миллионами подданных империи, по сути рабами. И рабами обслуживаемый, ежедневно. Большая часть населения древнего Ангкора занята садово-парковым трудом, то есть без конца прокладывает, чистит, кладет, полирует и вырезает. Другая обеспечивает дворцовые церемонии. То есть гарантирует бесперебойное водоснабжение, прохладу. Ставит свет, музыкальное оформление. Пищу, ложе, благовония. Умащивает и наряжает девушку, которая ночью сыграет королеву змей для короля в одной из башен Ангкора. Куда король должен взойти для совокупления, поскольку божественный статус власти требует подтверждения ежевечерне. И это случится сегодня, как и всегда, после заката.

Что сказать? Пол Пот появился не на пустом месте.

День десятый, Сием-Реп – Пномпень – Сиануквиль

Утром при расчете в гостинице мне инкриминируют двойной overseas call – так здесь называют международный разговор. У меня действительно был “звонок другу” по поводу кармических неполадок, но только один. После двух минут препирательств мне удается спасти сорок долларов за шесть несуществующих минут с Америкой. Девушка грустно, осуждающе смотрит. Мне становится стыдно, неловко. Ошиблись они, а виноватым чувствую себя я.

На прилете меня встречает Сован. Сто лет прошло, а он все такой же. Улыбается, ласково и радостно пожимает руку. Толстенький, суетливый – мой Максим Максимыч. Я рад ему, очень. Ведь любое возвращение в рамках дальнего путешествия воспринимаешь как чудо. Как репетицию возвращения вообще, как обещание такой возможности. И я смотрю на него, как на родного.

Как и было договорено, в Сиануквиль меня везет его “друг”. Это сумрачный чернявый джигитос в черных брюках и черных пыльных ботинках с длинными тупыми носками. Полная противоположность Совану. По-английски не говорит, всю дорогу занимается тем, что дергает из ноздрей волосы. Потом, отчихавшись, начинает трещать суставами, не отрывая пальцев от баранки. Еще через некоторое время заводит под нос песню. Ехать три с лишним часа, дорога идеальная, но чтобы обогнать грузовики и повозки, нужно долго ждать “окошка” на встречной. Потому что на встречной все забито теми же повозками.

Ближе к морю на равнине встают далекие сиреневые горы. Пейзаж немного напоминает крымский, если ехать из Симферополя в Ялту. Мы тормозим, перекусить. Столовка для местных, грязь невероятная, но наверняка вкусно. Тыкаю пальцем в блюдо, мясо тушенное со стручками, и мелким горохом, что ли. Стручки оказываются необычайно вкусными, они кисло-сладкие как кизил, с мясом идут идеально. “Что это было?” Официантка, хитро улыбаясь, ведет за занавеску, где кухня. Снимает с полки пластиковое ведро. Открывает крышку. “It’s good for Khmer people!”

Раньше я шутил, что никогда не пробовал в Азии тараканов и ни разу не видел слонов. Теперь остались только слоны.

…После столовки к треску суставов в машине добавляется мучительный зубной высвист. Но это уже не важно, поскольку машина въезжает в пропыленный Сиануквиль, город с широкими улицами и ленивым, судя по гамакам, населением. За ближайшей кочкой я вижу море. Волны, частые и мелкие, отчего море имеет желтоватый, как и все здесь, оттенок.

Джигит высаживает меня на пляже, и уезжает. Конец пути, приехали. Я бросаю вещи, вхожу в воду. Она теплая, почти горячая. Оглядываюсь. Слева в кустах деревянное бунгало, мое жилище на ближайшее время. Справа на горизонте тянется длинная песчаная коса, утыканная силуэтами деревьев. Пейзаж спокойный, как старый гобелен. Никакого агрессивного дизайна природы, как в Таиланде. Сплошная элегия.

“…вот и все, и дорога та-та-та выходит к воде…” – начинает бубнить по привычке внутренний голос. “...вот и все...”

Второй день на море, Сиануквиль

Я давно заметил, что, когда хочешь сменить очки, сначала снимаешь старые и становишься совсем незрячим, а потом ищешь новые. Безрезультатно, само собой. Странная закономерность, да? Бунгало, куда я вселился, стоит на верхушке холма. До пляжа двести бетонных ступеней, дом двухэтажный. Я живу на верхней площадке, с телевизором, верандой и “умопомрачительными закатами”. Так говорится на рекламном щите у обочины. Еще рекламный щит обещает интернет, обеды, вечерний бар и круизы по Вьетнаму. Но хозяйка, строгая девушка, на все отвечает отрицательно. “Нет, пока нету”. Еще вопрос, и она заплачет.

“Ничего страшного!” – пытаюсь успокоить.

“Просто так спросил, правда!”

Она уходит в дом, слышны голоса. Объект ее упреков лежит в гамаке, скорее всего это муж, ленивый кхмер-южанин. Они тихо ругаются. Я возвращаюсь к себе на горку, ну их. У меня и так подобралась хорошая компания. Сейчас, когда я сочиняю эти строки – вечером на веранде, так и не дождавшись “умопомрачительного заката”, кстати – уже минут десять как из-под стрехи выполз Игорь, крупная ящерица размером с руку. Скоро приковыляет Алик, он же Птичий грипп, куренок – поклевать с пола. У него дохлое, с кулачок, тельце. И непомерно большие, страусиные ноги. Они смешно разъезжаются на кафеле, когда он нервничает. Третий дружок – паук Гриша. Этот тип обычно висит в спальне, на москитной сетке. С Игорем они представляют типичных созерцателей. Еще есть неизвестные мне существа, раз в час они затевают страшную беготню на крыше. Словно там собрались сто футболистов и гоняют много мячей сразу. Кстати, объедки папайи (которую хорошо съесть после трубочки-другой), забытые на кухне, утром бесследно исчезают. Боюсь даже предположить, чьих рук (ног, клювов) это дело.

Да, есть еще древоточцы. Невидимые, по ночам они громко хрустят обшивкой. Так,
словно сто тысяч пионеров собрались вокруг сарайки, и скребут по обшивке ногтями.

Надеюсь, я уеду раньше, чем она рухнет.

Третий день на море, Сиануквиль

И все же интернет я нашел. Не в городе, куда со своим ноутбуком ехать не с руки, а совсем рядом. Под боком. На пляже. Это был огромный и белый как сахар отель. Обычная, класса “люкс”, гостиница на две-три сотни номеров. С полчищами официантов, уборщиков, которые здороваются с тобой как попки. И лежбищем постояльцев предпенсионного возраста.

Таких отелей по мировым курортам много. Все они, на Маврикии или в Тунисе, Турции, предлагают одно и то же: чистоту, тишину, адаптированную кухню, хорошую винную карту, безопасные экскурсии, фитнесс и т.д.

То есть все, кроме страны, в которой ты очутился.

За что, собственно, их любит буржуазная часть человечества, и моя буржуазная часть меня тоже.

Проблема интернета в таких отелях решается просто, беспроводная сеть есть везде. Правда, некоторые отели предлагают покупать карточки. Но мне почему-то казалось, что камбоджийский отель раскидает сеть по территории абсолютно бесплатно. Вчера, сообразив все это, я дописал заметку – и сделал так. Я немного привенгерился, как говорил в таких случаях герой Малькольма Брэдбери – то есть поменял шорты на брюки, а майку на рубашку – взял компьютер, спустился на пляж, снял тапки, закатал брюки, прошел по воде на территорию гостиницы, раскатал брюки, надел тапки, поздоровался с охранником, пересек газон, зашел в корпус, нашел бар, устроился за стойкой, заказал выпить – и открыл компьютер.

Как я и предполагал, сеть была, и она была незащищенной.

…По пути обратно долго стоял и слушал, как в темноте пустой набережной звенят от ветра пустые флагштоки. Если приложить к ним ухо, кажется, что попал внутрь колокола. Что ты и есть колокол. А дальше произошла совсем невероятная история. Дело в том, что недавно друзья подарили мне пачку фильмов Антониони. И перед отъездом я “согнал” их в компьютер, на всякий случай. В тот вечер, после флагштоков, я решил, наконец, пересмотреть эти фильмы. Начал с “Затмения”, уж не знаю, почему. И сразу попал на сцену, ту самую – где Моника Витти слушает ночные флагштоки. Просто стоит и слушает, ночью в городе. Забыв обо всем на свете.

Я смотрел этот фильм сто лет назад, студентом. Но где-то там, на пластинке, где все записывается, и ничего не пропадает, флагштоки сохранились. Просто нужно было, чтобы прошли эти самые сто лет. Чтобы мне на 37-летие подарили “Затмение”. Чтобы я случайно взял фильм с собой.

Может быть, ради рифмы и стоит ехать в такую даль, не знаю.

Что касается фильма, то и тогда, и теперь я считаю, что главное его достоинство – в ритме.

В Москве. Кстати, только дома я понял, что “звучащие” флагштоки – это, по сути, те же буддийские колокола и колокольчики, которые во множестве висят подле храмов или рядом со священными пещерами.

Четвертый день на море, Сиануквиль – Бокор

Первых русских я встретил утром, на побережье. Это были две бледные красотки с опереточными именами Алла и Полина. Юристы из Питера. Одна говорила “спасибочки”, другая “моречко”, так я и различал их.

“Пойдемте на моречко!” Ага, это Полина.

“Ой, спасибочки” – Алла.

На пляже, где они загорали валетом, я услышал их русскую речь. Но, даже если бы они были немыми, я все равно бы не ошибся. Поскольку белесые телеса русских женщин не спутаешь.

Так или иначе, я благодарен этим девушкам, да. Потому что впервые за две недели смог поболтать по-русски. Кстати, они оказались не такими уж простушками. А довольно отчаянными авантюристками. Им, видите ли, не понравилось в Паттайе (что может понравиться в Паттайе?). И они рванули автобусом сюда, в Камбоджу. Само по себе предприятие для отпускных клерков сомнительное, одна дорога съедает часов двенадцать. Плюс мифы, что в стране исчезают люди (кто здесь не по своей воле исчез?)

После утренних купаний и завтрака – банановыми блинками и кокосовыми оладуйками – я пошел на горку, сочинять новую порцию “Дневника Камбоджи”. Впереди, раскачивая маленькими бедрами, поднималась местная девушка. В руках у нее был большой поднос с фруктами, чайник. Лестница упиралась в мою сарайку, других тут не было. И я вообразил, что это несут комплименты от хозяев (ведь я занимал самую роскошную сарайку!).

Но я ошибся.

За моим бунгало стояло миниатюрное капище, розовый игрушечный домик. Будде, статуэтка которого жила в домике, и предназначались бананы.

Это с ним она разговаривала, его украшала.

…После обеда поехали в город Кампот, двести километров на восток вдоль берега. Точнее, я хотел подняться в горы заповедника Бокор, гигантской камбоджийской вздутости размером в три-четыре Карадага, у моря. Тут сохранилась главная химера здешних мест, руины французской зоны отдыха (казино, гостиница, католическая церковь).

Роскошный комплекс для колониальной администрации закончили в 1925 году. Дорогу наверх прокладывали через малярийные леса. За девять месяцев от болезни погибли тысячи местных рабочих, то есть зона отдыха строилась буквально на костях.

В Москве. Вспоминая развалины загородных вилл, которые мы проезжали, я думаю, что колонисты неплохо проводили здесь время. Их протекторат имел плюсы и минусы, как любой, впрочем. И, как обычно, эти плюсы-минусы ни к чему не приравнивались. Были неразрывно связаны, взаимообусловлены. Нерешаемы. Оставаясь режимом потребления страны, протекторат давал местным образование, бытовую культуру – однако очень часто эта культура прививалась ценой жизни обычных людей. Да и революцию в Камбодже сделали кхмеры с парижскими дипломами, кстати. Это французы расчистили, расшифровали и сохранили Ангкор, мировое сокровище и символ нации. Значение открытия трудно недооценить, это событие масштаба древнеегипетской цивилизации – или империи инков. С другой стороны, подарив нации Ангкор, они выпустили на свободу страшного джинна, демона. Поскольку с этого момента местные вожди станут числить себя преемниками того, ангкорского величия. Последний из них, Пол Пот, в 1977 году скажет ключевую фразу.

“Люди, построившие Ангкор, могут всё”.

Уменьшить население собственной страны на четверть, например.

Что касается поездки в горы, она не состоялась. Дорогу, уходившую в ущелье, перекрыл патруль. Машины не пропускали. Я просил их разрешить пешком, если нельзя на колесах. Но главный кхмер, печально глядя в стол, как троечник, забывший сделать уроки, сказал: в этом случае они не смогут гарантировать безопасности.

С тем и вернулись.

День четырнадцатый, Сиануквиль – Пномпень – Бангкок

Перед тем как уехать в Пномпень, я прогулялся до рыбацкой деревни. Там, где кончался чистенький пляж отеля, шла чрезвычайно замусоренная береговая полоса. Банки, обрывки сетей, объедки фруктов – вся эта рвань смотрелась на белом песке, какой обычно изображают в рекламе курортов, дико, несуразно. Но тех, кто жил в хижинах у воды, это мало заботило. Море было для них не только бесплатным источником пищи, дохода с извоза – но и природной канализацией. Вечным заводом по переработке отходов. И никакой Гринпис никогда не изменит этого отношения, так мне кажется.

Под занавес к морю вышли коровы, бежевые, как линялая солдатская форма, и, как солдаты, тощие. Заинтересованно, голодными глазами, смотрели на волны, на меня. Снова на море. Коровы и море, более нелепого сочетания не придумаешь.

Я вдруг вспомнил, как Сильвия Плат читала английским коровам стихи – когда Хьюз впервые вывез ее в родную провинцию. Об этом есть у него в стихах, я даже собирался их переводить, но что-то не сложилось тогда – с этим текстом. Интересно, что в фильме “Сильвия” этот эпизод отыгран. И вообще по многим деталям видно, что сценарий писал человек подготовленный, “в теме”. Настолько, что даже после съемок от подлинной истории что-то сохранилось.

“Джигитос” приехал, как условились. Хозяйка бунгало выдала мне на прощание бутылку воды, бесплатно. Так что комплимент от хозяев все ж состоялся. Я сел на заднее, чтобы не слушать, как шофер трещит пальцами. Но в этот раз он только свистел дыркой в зубе, и то недолго. А ехал хорошо, быстро. Уходил с чужой полосы перед носом у встречной, которая уже сигналила и мигала. И домчал ровно к шести, как заказывали.

В пути застиг дождь, кромешный туман – по пять минут и того, и другого. Потом снова солнце, нормальная горная погода, только в миниатюре. Ближе к столице трафик уплотнился, деревни вдоль дороги пошли частоколом, водитель сигналил почти без перерыва. Позвонил Сован, спрашивал, как дела, все ли у меня в порядке. Прощался, просил не забывать. “Мы, оказывается, дружим с Вьетнамом!” – кричал я в трубку. Он смеялся: “Ха-ха-ха! Хо-хо-хо!”

Потянулся бесконечный пригород. Человеческая масса на обочинах кипела, бурлила. Они варили и жарили, торговали. Играли в мяч и в бильярд, или спали – тоже на бильярде. Молились. Стригли, брили, обшивали. Справляли свадьбу, или поминки. Тут же на улице, под тентами, сверкали сотни детских колясок и велосипедов. Тысячи кастрюль и чанов, бидонов, шумовок. Десятки тысяч зонтиков и корзин. Миллионы покрышек. Миллиарды лимонов и бананов, манго.

Люди, которых я видел, все без исключения куда-то спешили, ехали. Или собирались в дорогу. Загружали тюки – или снимали поклажу с повозок. И снова ехали, газовали. Но странное дело, в этом пугающем хаосе мне виделся замысел, цель. Не тщетность. Я это чувствовал, хотя и не мог объяснить, как именно. И мне становился все больше по душе этот город. Грязный, шумный, некрасивый и нищенский. Переживший жуткие катастрофы от полного вымирания до тотального перенаселения. Но абсолютно здоровый, энергичный. Населенный людьми, у которых при всем ужасе положения не больное, а ясное и открытое, выражение лиц.

Невероятная штука.

День последний, пятнадцатый: Бангкок

Вчера, пока ехали из аэропорта в гостиницу, я понял, насколько Бангкок хорош в сумерках. Неказистые небоскребы погашены, превращаются в черные кристаллы. Меньше заметны помойки, само собой.

Утром под дверь сунули Bangkok Post. На первой полосе амбал в оранжевой майке – в Бангкоке взяли знаменитого оружейного барона, мега-звезду. Русского. Мужик снят в наручниках, кругом тайские полицейские. Мелкие, по плечо. Разглядываю лицо – мужик как мужик. Таких полно на рейсах “Москва-Бангкок” в сезон. Основная клиентура красных фонарей в Паттайе. После обильных русских баб мужиков в этом возрасте часто тянет на миниатюрных девочек.

После завтрака доплыл на челноке до общегородской пристани, перебрался на рейсовый кораблик. Следом села группа монахов, и кондуктор турнул меня от борта – оказывается, это их места, стоячие. Вот и табличка. Минут двадцать кораблик метался от берега к берегу, сбрасывал и загружал пачками туристов. Моя остановка была, не доезжая одной до моста Рамы VIII. Где-то здесь, в переулках, мы жили в первый приезд, четыре года назад. Часто выходили по ночам к реке. С тех пор меня сюда тянет. Наверное, хочу пережить то, первое свое чувство Бангкока. Безрезультатно, конечно.

Здесь есть бар, или ресторан, не знаю – прямо на берегу, под навесом. На бетоне. Неплохо готовят, хотя днем и вечером пусто. Идеальное место, чтобы ощутить тщету города – и свою тщету. Звучит азиатский транс, медленно вращаются вентиляторы. Плетеные кресла пусты, утомлены жарой. На полках зачитанные путеводители, пыльные журналы. Мимо плывут травяные гнезда, вниз по течению. Тоже путешествуют, тоже впустую. Если я напишу стихотворение “Самые печальные места мира”, то бары Бангкока будут первыми. Потом Лиссабон, Стамбул. “Печальны бары Бангкока…” – как-то так.

Под вечер залез на небоскреб State tower. Шестьдесят четвертый этаж, бар на крыше. Вид умопомрачительный, не успеваешь заметить, как лед растаял, коктейль нагрелся. Публика соответствующая, иностранцы, декольтированные дамы. Официанты в смокингах, полно охраны. И ветер, ветер. После Камбоджи – как будто на Луне. Или наоборот, на Земле – если Луна – это Камбоджа (а это так, это правда – Камбоджа лунная страна, абсолютно).

…Уже ночью, глядя на город с челнока, я думал, что люблю Бангкок за то, с какой легкостью он добывает деньги из воздуха. Из наших иллюзий, представлений. Из плотского и душевного голода. Здесь знают, что миром правит не тот, у кого самая большая бомба. А тот, кто сумеет подчинить наши фантазии. И они подчиняют.

Я люблю Бангкок за его меланхолию, разлитую по нарочито шумным, пестрым, переполненным туристами улицам. Поскольку нет ничего печальнее, чем утоленная фантазия, ведь ее утоление мнимо. Отсюда и меланхолия. Я люблю этот город за то, что где-то здесь бродят герои моего романа – и за то, что мы никогда с ними не встретимся. Мне нравится Бангкок, потому что в нем есть редкая, буддийская среда – уже не воды, но еще не суши. Этот промежуточный призрачный мир настилов и пирсов, причалов. Мостков и сходен, свай и подпорок. Под которыми чавкает и вздыхает главная субстанция Города Ангелов, его содержание, великое ничто.

В Москве. Книги, с которых я начал “Живой дневник”, действительно оказались спасительными. В романе Бердетта оказалось много – сказочно много для жанровой литературы – точных, сочных и умных характеристик Бангкока как городского, культурного, социального феномена. На цитаты он неплохо разошелся тоже. Алешковский был прочитан на море, лучшего собеседника, комментатора не придумаешь. Хотя и тогда, и теперь я не понимаю, как можно бороться с Советской властью 24 часа в сутки. Кстати, перечитывая его старые вещи, я с удивлением увидел, откуда “взялись” многие произведения новейшей русской прозы. Что касается Толстого, то в своих дневниках Лев Николаевич поразил меня многими абсолютно буддийскими по духу высказываниями. Однако под конец на памяти всего одна фраза. Вот она: “Решаю непременно каждый день писать, ничто так не утверждает в добре, это лучшая молитва”.

Именно этой заповеди я интуитивно и следовал, наверное.

Версия для печати