Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2008, 2(83)

Сделано в ССССР

Роман с китайцем. Окончание

Книга вторая

ВСЁ ВКЛЮЧЕНО

 

Часть первая

ДОРОГА В ОБА КОНЦА

 

Глава первая

Перечитывая заново

1.

— Все мы родом из детства... (Дана)

— Рожденный в СССР... (Гагарин)

И тут Олег вспоминает про бракованный блокнот, и все части мозаики, наконец,соединяются в единый узор. Гагарин поражен догадке. Как же так... Как же он раньше не догадался...

Когда все хорошо и гладко, это подозрительно. Так не бывает. Мы не в кино. Не в сериалах, да? Должно было навести на мысль. Вот и навело. А вы тугодум, Олег Евгеньевич. Или слишком много событий обрушилось на вашу рано поседевшую голову? Новости сыплются как из рога изобилия, постоянно отвлекают от логики причинно-следственных связей. Хотя причем тут они?! И причем здесь логика?!

Конечно, в жизни часто бывает “то пусто, то густо”, но не слишком ли много совпадений? Особенно когда все они лежат вне твоего разумения. Сначала выигрыш романтического свидания и сама эта романтика, которая враз поперла густым абрикосовым джемом. Затем, как по мановению волшебной палочки, вторая победа и поездка в Париж: ведь стоило только возникнуть “проблемке” и она мгновенно разрешилась. Как если кто-то замолвил за тебя словечко перед высшими силами.

А если словечко заповедное замолвил ты сам?

2.

Вернувшись из Франции, Олег и Дана продолжают встречаться. Чувство нарастает. Родственность укрепляется. Теперь они похожи на сиамских близнецов, которым никуда друг без друга. Видятся каждый день, а если Гагарин на работе, то звонкам и СМС нет конца...

При этом Олегу удается сохранить полуанонимный статус. Не нарочно, просто каждый раз совпадает. Он пропадает в больнице и выныривает на поверхность где-нибудь в центре города, залитого огнями реклам и модных заведений. Они гуляют или сидят в кафе, ходят в кино (Гагарин неожиданно полюбил все новые фильмы скопом, ибо попкорн и билеты обходятся дешевле изысканных ужинов в концептуальных ресторанах) и даже на симфонические концерты, которые Дана так любит. Не рядовые абонементы, разумеется, но только “безусловно светские”, с заезжими знаменитостями, на которых “будут все”.

Гагарин с радостью плывет в этой огненной реке вслед за Даной. Он стал меньше спать, сбросил лишние килограммы. В Париже они накупили кучу тряпок, теперь его не узнать. Гагарин почувствовал вкус к жизни. Перестал тосковать. Обычно он просыпался в плохом настроении, а теперь... (34) Теперь все иначе. Иначе. Существование исполнено смыслов и тяготений, энергия бурлит и пенится. И некогда остановиться, подумать — что же, собственно говоря, происходит. Откуда есть пошла земля русская, и кто мы, куда идем.

Только вот деньги закончились. Не заканчиваются, но закончились. Иссякли. Ручеек высох. Зарплата не спасает, не спасет. А на подработку времени нет. Да и как Дане объяснишь ночные исчезновения? Точно не поймет. Начал занимать по друзьям и знакомым. Денисенко, Королев, Самохин... Сами мы не местные, карман ветром оторвало. Так ведь и ребята у него не бездонные. Коллеги-врачи, много не срубишь. Ладно, что-нибудь придумаем. Как-нибудь разрешится. Рассосется. Отчего-то Олег не впадает в отчаянье, но четко ощущает, что ничего страшного не происходит. Не произойдет.

(34) Тело просыпается, когда мозг погружается в сон. Сон и есть естественное состояние организма, который ведет себя раскованно и ничего не стесняется, зря что ли считается, что если человек храпит, значит, он расслабился. Можно только гадать, как вел бы себя человек, если бы не постоянная железная маска мозга, если бы не эти стальные щупальца во всех конечностях. У тела своя жизнь, но мы ее не видим, человеку не дано видеть себя спящим. Поэтому жизнь тела от нас сокрыта, о ней мы можем только догадываться, да и то только когда организм нам об этом напоминает.

Тело живет именно во сне. После пробуждения оно оказывается задавленным разумом и стоит как бы на месте, его задача теперь — производить как можно меньше действий. Привлекать как можно меньше внимания. Значит, оно и стареет во сне (если живет во сне), несмотря на то, что, вроде бы, у спящего все процессы жизнедеятельности заторможены, однако ж, вот такой оксюморон, именно во сне тело меняется больше всего, сначала растет, потом стареет. Во сне приходят и уходят болезни, наступают выздоровления, не случайно самым смертным считается час между 4 и 5 утра. Поэтому (из-за подсознательного страха умереть под утро) мы и засиживаемся до утра, кажилимся, разлепляем уставшие глаза, но не сдаемся на милость победителю Морфею. Это история про двух существ, живущих в одном существе, каждое из которых бодрствует, когда другое почивает, и, кстати, еще никто не понял, какое из них важнее. Просто про одну жизнь мы знаем очень много, а другая сокрыта от нас, точно это и не мы вовсе. А еще спрашивают — знаешь ли ты себя? Да как тут узнать, как тут узнаешь, когда из той, второй (первой?) жизни тебе подкидывают лишь занавешенные картинки сновидений, которые видишь заресниченными (читай, подстриженными) глазами?! Сновидения как путеводитель-приложение к “Афише” с четкой задачей окончательно спутать тебя с толку. Возможно, тайна человека начинает раскрываться (приоткрываться), когда ты видишь его спящим. Вот, собственно говоря, для чего и нужно спать вместе.


Но тело думает спинным мозгом, оно живет, хочет и спит, спит, когда мы бодрствуем. Спит, но не отдыхает, потому что мозг не дает. А потом, когда ему, вроде бы, нужно и можно отдохнуть (когда мозг во сне), оно начинает жить, то есть стареть. У тела есть своя память, вот что важно! Именно поэтому, особенно с возрастом, так трудно пробуждаться. Точнее, вставать. Потому что труднее всего, конечно, пробуждаться в детский садик или в школу, когда бесчеловечно темно, а когда ты взрослеешь, ты же уже научаешься безропотно сносить это оскорбление пробуждением, и встаешь. Раскачка тяжело дается. Утро, несмотря на всю его романтику и душеподъемность, самое трудное и тяжелое время суток. Это единственное время суток, которому отдаешь отчет, о которое спотыкаешься. Потому что выныривает из сна мозг, а тело остается "прежним", чуть-чуть постаревшим, а главное, за ночь вспомнившим о том, что было раньше. Обо всем том, что было с ним. Во сне тело становится собой, совпадает со своими ощущениями, со своим точным состоянием. Память сознания умозрительна, память тела конкретна, она отзывается тяжестью и соплями, противной мокротой, которую невозможно отхаркнуть с первого раза, измученными органами и этой зубочисткой в сердце. Но стоит почистить зубы и...

Впрочем, мозг берет свое, начинает брать чуть раньше. Много раньше — с самого что ни на есть пробуждения. Всегда завидовал людям, которые долго не могут проснуться, не сразу соображают, где находятся. Мой мозг включается за мгновение до того, как я открываю глаза. Это напоминает то, как загружается комп. Я даже игру такую сам с собой играю: нужно поймать первую мысль, пришедшую после пробуждения. Чаще всего это бывает мысль о том, что нужно поймать первую, после пробуждения мысль.

 

3.

Встречались они у Даны. Муж продолжал счастливо отсутствовать. Роскошь поражала. Особенно поначалу. Потом привык, перестала мозолить. Уже не путался в расположении комнат. Напрягали мелкие предметы, обилие штучек на туалетном столике, о назначении большей части которых Олег даже не догадывается. “Дорохо и бохато”, — иронизирует он про себя.

Дома только ночует. Готовить перестал. Даже прибираться некогда. Квартира зарастает пылью и последышами торопливых полуфабрикатов. Но внешний вид, несмотря на сухомятку, улучшается. Люди кстати (и некстати) это чувствуют, тянутся. Медсестры заигрывают, в их движениях бедрами появляются нюансы. Но Гагарин ничего этого не замечает, другим мозги заняты: проклятые деньги. Хотя, конечно, отвлекается на коллег. Вчера устроил разбор полетов на пятиминутке, не удержался, перешел на личности. Для него профессиональная репутация до сих пор — самое важное.

Работа — главное убежище одинокого человека, не способное предать, пока у тебя ремесло в руках и пока руки слушаются, не трясутся. Уже не одинок, но перестраивается медленно, постепенно, у него все, всегда так. Продолжая рвать работу на части, точно голодный бульдог. Услышал краем уха, как его жесткий стиль медсестры критикуют (“Не человек, а кусок железа, упертый как баран”), расстроился.

Мы слишком серьезно относимся к второстепенным частностям и легкомысленны в самом главном. Порой то, как выглядишь, беспокоит существеннее состояния здоровья или видов на урожай. Сжимаешься под сторонним взглядом, экономишь на спичках, но пускаешь под откос всю свою жизнь, даже не замечая этого. Впрочем, теперь, когда у Олега нечаянно началась новая жизнь, к нему это самое “под откос” не относится. По крайней мере, на этот день. На этот час.

4.

Он еще раньше, до поездки в Париж, понял, что тот самый бизнесмен из первой палаты, им собственноручно спасенный, и есть Данин муж. Такое вот совпадение. То есть вышло так, что мужа он раньше узнал. Правда, не приглядывался к нему специально, хотя и помнил странное ощущение: кого-то муж ему сильно напоминал. Но кого?

Как в детском стишке получилось: бабушка ищет очки по всей комнате, а они у нее на лбу. Пока в Париже зажигали, памятью несколько раз возвращался к лежащему в коме. Тот, когда в реанимации был и в сознании еще, сразу контакт между ним, пациентом, и доктором странный установил. Бизнесмен понимал, кто его спас, был безмерно благодарен, всё в глаза заглядывал и номер мобильного телефона надиктовывал, настойчиво повторял, просил записать, мол, в случае чего, если что случится...

Гагарин сначала не понял, думал, что, мол, это если у него, у Гагарина, какие сложности возникнут, то можно к большому человеку обратиться. Но нет, олигарх имел в виду совсем другое, свое, тайное: мол, если с ним, с олигархом, что случится, если помрет, не дай бог, так вот чтобы на этот случай Олег заветные циферки запомнил.

Олег снова ничего не понял, но согласился и записал в бракованный блокнот, который всегда на дежурство с собой брал. Ну, тот, что “Сделано в ССССР”. Медсестра Анечка, постоянно к нему пристававшая, тоже в блокнотике отметилась, зачем-то написала “Больше никогда не хочу есть лапшу “Доширак”, так там это на века и осталось. Рядом с номером олигархического мобильного. Надеюсь, хоть прямого? Без всяких там секретарш и пресс-атташе?

А как из Парижа вернулись, едва ли не в первый день проведать пошел. Из реанимации Даниного мужа уже перевели в роскошные апартаменты на другом этаже, где он и впал в кому. Пока жена, значит, беззаботно по Елисейским полям рассекала. Но Гагарин его разыскал, зашел. И как описать это состояние, когда ты видишь своего двойника?

Тогда, в ресторане, Дана не лукавила: олигарх оказался удивительно похожим на Олега. Даже чересчур. Те же немного впалые щеки, редкая, но аккуратная щетина, вихрастая полуседая челка (седины, правда, чуть меньше, чем у Олега), даже разбитый боксером острый нос. Острые, торчком стоящие уши. Даже минимальная верхняя губа и волевой подбородок. Все соответствовало.

Только шрам над бровью отсутствовал и протертая блямба под нижней губой. Ну и цвет лица, соответственно, был другой, совсем уж безжизненный. И глаза закрыты. И дышит через трубочку. А так можно было сказать, что в зеркало засмотрелся. Олег — человек не робкого десятка, но тут даже у него дрожь по телу пробежала, и пот выступил.

5.

Казалось, в знак благодарности, олигарх выдал Олегу важную тайну, смысла которой Гагарин так тогда и не понял. Пока время не пришло. Но уже после, когда все совпало, Олег этому не удивлялся. Он вообще был слишком высокого мнения о своих умственных способностях. Впрочем, как любой из нас.

Сближение с Даной продолжалось. (35) Все это накладывалось на общий тон (фон) жизни, неожиданно ставшей зело насыщенной. Казалось, Олег и сам не успевает за перипетиями собственного сюжета. Особенно после того, как Дана предлагает ему план мгновенного и непыльного обогащения.

— Понимаешь, я же не случайно тогда, в ресторане, ну, когда мы познакомились, обозналась. Ведь ты на моего Безбородова дико как похож. Дико. — Дана делает большие глаза, удивленно хлопает ресницами. — Я ж тогда чуть не подавилась: смотрю, сидит себе такой Юрий Александрович, салаты из креветок лопает. И белым сухим запивает... Какие креветки, когда ему в реанимации быть положено?

План оказался простым и очевидным. Не доверяя нестабильностям и деловым бумагам, олигарх Безбородов, женой которого числилась Дана, хранил всю наличность старым дедовским способом — в долларовых купюрах. Аккуратно запечатанные пачки ждали его в одном из центральных депозитариев города. Пользуясь сходством с впавшим в кому богачом, Олегу нужно было прийти в хранилище и выгрести все накопившиеся средства.

— Понимаю, что они для тебя — слону дробина, ты и сам богат как Крез. Но мне они очень даже кстати: видишь ли, Олег, я несколько поиздержалась... “Деньги на хозяйство”, которые Юра выдал мне перед тем, что с ним случилось, практически закончились... А тут такая возможность... Самое главное, что ему они просто не нужны: отныне Безбородов ведет растительное существование и неизвестно еще чем все закончится... Сколько он будет лежать в этой самой коме... К тому же, у него столько заначек, что если мы экспроприируем одну (на самые благородные нужды, так как, Олег, заметь, я по-прежнему остаюсь ему законной супругой), он этого даже и не заметит.

(35) Обычно люди сходятся из-за душевной или из-за физической близости. Или-или, так как два этих способа сближения совпадают весьма редко. И тут уж кому что важнее — когда тебя понимают так, словно вылеплены по образу твоему и подобию, или же когда в постели все хорошо и каждый секс (даже если вы давно встречаетесь) волнует, как молодоженский. Мы смотрим на приятелей, женатых на полных дурах, и догадываемся, можем догадаться, что держит их вместе. Мы наблюдаем пары сухопарых интеллектуалов, спящих с открытыми глазами, оттого что споры об экзистенциализме заменяют им минеты и римминги.

6.

— Он сейчас вообще ничего не заметит, — отозвался Гагарин.

— Вот именно... — Дана не знает, как Олег отнесется к ее рискованному во всех смыслах предложению, и поэтому нервничает. — Слону дробина, понимаешь?

— Знаешь, Дана, я не уверен, но...

— Подумай, конечно, я же не тороплю... — Дана улыбается. — Или готовься взять меня на полный кошт.

Гагарин пристально смотрит на любовницу. Лицо его остается непроницаемым, хотя комбинаторика женского ума производит на него сильное впечатление.

— А что, тебе это и по плечу, и по статусу, — добавляет Дана.

— Уверена?

— А что, я не права, Олег? Что ты сидишь мрачнее тучи, надулся как паровоз?

— Почему как паровоз? Перевариваю услышанное.

— Вот чудак-человек, я же пошутила. Слышишь, пошутила! Маппет-шоу.

— Ну и шуточки у тебя...

— Хотя, между прочим, ты прав: и самому Безбородову эти деньги могут понадобиться. Ты даже примерно не представляешь, во сколько мне обходится его лечение и содержание в отдельной, навороченной палате.

Тут пришла очередь улыбаться Гагарину. Что-что, а расценки в родной своей больничке он хорошо знает, ночью разбуди.

7.

Шутка ложь, да в ней намек. Гагарин плотно задумался. Не о морально-этической стороне дела. С тем, что для больного олигарха потеря этих крох пройдет во всех смыслах незамеченной, он не сомневается. Тем более, что оплачивать медицинские расходы действительно нужно. Олег не подозревал, что лечение олигарха покрывается с корпоративного счета, что слова Даны — женская хитрость. Однако, он, человек простодушный, решил, что при таком раскладе (взять немного денег) все останутся в выигрыше. “В полном шоколаде”, как любит приговаривать Дана.

После того как Олег убеждается в разительном сходстве с Безбородовым, он уже не боится пойти в депозитарий, что тут такого... Другое дело, что нужно обладать кодом доступа. Его ни Олег, ни Дана не знают.

Дана сказала, что поищет, обязательно вычислит, деваться некуда, муж ее особенно изобретательным и изощренным не был, разгадка тайны лежит на поверхности, обязательно должна лежать на самом видном месте. Как те очки в детском стихотворении про рассеянную бабушку.

8.

Несколько дней она безуспешно роется в его бумагах и ковыряется в его компьютере. Папка за папкой. Файл за файлом. Веер записных книжек, блокнотов, ежедневников. Электронная почта. Пока ничего не нарыла, но пока не отчаивалась. Знает, что найдет.

Съездила к мужу в офис. Запросила у секретарши всякие бумаги, пристально, под лупой, изучила каждую строчку. Открыла корпоративный сейф. В нем хранились в основном подарки от партнеров, дорогие и бесполезные сувениры, бессмысленная роскошь которых расстроила даже ее, привыкшую к излишествам.

Дана не сдается. Поехала в загородный коттедж, построенный в самом престижном и респектабельном месте. Ибо там тоже что-то такое было, что-то такое должно было быть... Перебрала мужнину коллекцию компакт-дисков, начала перетряхивать личную библиотеку.

— Оно есть, оно обязательно где-то хоронится... — говорит она, сдувая прилипшую ко лбу прядь волос. — Я этого так не оставлю...

Вспоминает, как бабушка говорила, если теряла что-нибудь: “Черт, черт, поигрался с ней, да за щеку…” Должно было помочь.

Не помогло.

Но не оставляла, трудилась как заведенная, пытаясь проникнуть в логику отсутствующего супруга. Вот и Олег трудился — у себя в больнице, спасая, вытаскивая на свет божий очередных обреченных. Чаще всего у него это получалось: врачом он был отменным, самой высокой категории.

9.

Через пару дней Дана готова была сдаться. Признать провальность. В эти дни они встречались так же, как и раньше, но почти не говорили о “плане номер раз”. Гагарин даже успел о нем позабыть, так как связь с Даной вошла в привычку. Под кожу. В подкорку. Она не утратила остроты и фееричности, но стала ожидаемой и ожиданной. Плюс работа. Плюс проблемы, о которых нельзя вслух. Деньги.

Однажды вечером он выныривает из парного молока мысленных мыслей, сосредотачивается на том, что Дана снова талдычит про план, про поиски пароля. Наивная, ведь так можно всю жизнь искать. Олег не чувствует, что их ждет успех. Типичная завиральная теория, основанная на женской логике. Точнее, на отсутствии оной.

Но Дана взыскует диалога. Междометьями не отделаешься, и тогда Гагарин решает рассказать о том, что, да, знаком с ее мужем, да, познакомились, когда был еще в разуме. Скажите, пожалуйста, и как же это произошло? Да неважно как, подробности не существенны, были у них кое-какие общие дела, пересекались.

— Ну, знаешь, город маленький, все друг друга знают.

— Знаю-знаю, ну и как он тебе?

— Орель.

— Ни в какое сравнение, правда?

— В смысле?

— Ну, с тобой.

— Спасибо, конечно, но откуда мне знать? Это со стороны виднее.

— Вот я со стороны и говорю.

— Влюбленной женщине нельзя верить. Она пристрастна.

— И то правда. — Дана почти всегда и во всем соглашается с Олегом. Никогда с ним не спорит. Почти никогда. Даже странно.

10.

Но она требует подробностей. Олег вяло отбрыкивается: не помню, да и давно это произошло... Да и мало ли у твоего Безбородова знакомств такого рода, положение обязывает знать всех.

— Твоя правда, — снова соглашается Дана.

И Олег видит, как работает компьютер в ее голове, как шестеренки цепляются за соседние шестеренки, обмениваясь импульсами. Он уже немного знает свою женщину. Немного. Скоро она станет для него открытой книгой. Если уже не стала: влюбленная женщина проста как стрела. Она движется точно в цель и не отклоняется от заданного маршрута.

Обычно такой целью является женитьба на избранном объекте. Интересно, а что нужно от него Дане? Олег снова выныривает из мыслительного бульона, ставит разбег мыслей на тормоз: стоп, ей ничего не нужно. У нее все есть. Так или иначе, это она мне нужна. Нужнее. Гагарин прихлебывает виски и подмигивает своему отражению в зеркальном столике: мол, это наша с тобой, старик, тайна. И об этом никто не должен знать. Никто.

 

Глава вторая

Двойной агент.

11.

— У меня даже где-то записан его прямой телефон.

— Да, странно, — откликается Дана, — он не любит раздавать свои телефоны при первом знакомстве.

— А кто тебе сказал, что мы виделись всего один раз?

— Очень интересно.

— Мы встречались с ним неоднократно, я же говорю — нас связывали кое-какие дела.

— С этого места поподробнее.

— Да ничего особенного, Дана, подожди, блокнот достану.

И потянувшись, Олег встает, чтобы пойти в прихожую. В зеркальном пенале он оставил роскошный кожаный портфель, подаренный Даной в Париже. Олег заехал к любовнице после дежурства, в портфеле грязные носки и трусы, пара историй болезни, разные нужные мелочи.

— Действительно ведь странно, — бросает вслед Дана, расположившаяся на диване, — я очень хорошо знаю своего Безбородова. Он со всеми, даже со мной, предпочитает общаться через секретаря. А тут такая щедрость... Видимо, дела и в самом деле жизненной важности...

Не останавливаясь, Олег кивает. Дана продолжает думать вслух.

— Можешь мне ничего не говорить... Хотя, честно говоря, я сгораю от любопытства.

В дверях Олег одаривает ее улыбкой.

12.

Вот он, блокнотик, извлечен на поверхность. Предусмотрительный Гагарин оставил портфель в прихожей, защелкнув замок: мало ли чего, вдруг подруге захочется поковыряться. Меньше знаешь, крепче спишь. Никому не нужно, чтобы она обнаружила больничные документы, так ведь?

Олег вздыхает. Когда Мамонтова подарила ему этот блокнот, он думал вернуться к творчеству, начать писать или, хотя бы, для разгона, начать вести дневник. Но странички по-прежнему манят и пугают белизной, всего несколько торопливых абзацев, написанных в другой жизни. Совсем в другой. Пара рисунков, случайных записей (китайский иероглиф, например). Нужно бы остановиться, одуматься, привести жизнь и мысли о жизни в порядок, доверить сокровенное этим чистым страницам. Больше некому.

— Вот видишь, не вру, — протягивает Олег блокнот Дане. Та откладывает в сторону сигарету, впивается взглядом в цифры, записанные наискосок. — Только, чур, все остальное не читай, — смущается Гагарин, — не нужно...

— Да? А что там? — Интерес Даны мгновенно переключается на содержимое блокнотика. — Что это? Обожаю секреты.

— Ну я же сказал: не читай.

— Что это? Стихи? Ты пишешь стихи? — Краем глаза Дана выцепляет короткие строчки, со стороны заметки Олега и в самом деле можно принять за поэтические. — Так ты у меня еще и романтик? Я всегда в тебе, Гагарин, подозревала нечто подобное...

— Ну какие стихи, — Олег смущается еще больше, — так просто... игра воображения.

— Ну-ну, игровой аппарат… — Она вертит перед его носом сигаретой и возвращается к цифрам телефонного номера.

13.

— Слушай, а я не знала у него такого номера... — удивляется она. Задумывается. — А ты им пользовался?

— Нет.

— Ну, хоть раз?

— Ни разу.

— А давай сейчас и позвоним. Вдруг у него любовница.

— Какие глупости, Дана, ну зачем бы он стал давать мне телефонный номер своей любовницы.

— Тоже верно.

Дана похлопала Гагарина по нервному плечу.

— А ты ничего.

— В смысле?

— Ну, шаришь... Твой компьютер быстро работает.

— Шутишь? — говорит Олег, который знает, что его компьютер работает еще быстрее. Ему приятна похвала, он засовывает руку под юбку Дане. А там уже влажно. От одного только прикосновения-намерения влажно. Берите, мол, я вся ваша.

14.

И он берет ее. Одной левой. Слева. Сбоку. Дана закатывает глаза, стонет. Начинает кончать. Кончает. Но Олег не останавливается. Они меняют позу. Потом еще и еще. Исследуя границы чувствительности. Чувство зашкаливает, проступает вокруг их тел черными точками. Ему кажется, что с каждым движением он уходит глубже и глубже. Уже не в Дану. В насыщенную, непроницаемую, вязкую мглу, из-за которой невозможно видеть. Только слышать. Только осязать. Пока красная мгла продолжает сгущаться. Пока Дана продолжает кончать. Прогибаясь под ним. Под ним. Каждое касание превращается в россыпи искр, расходящихся по телу. По телу. Пока Дана продолжает кончать. Ее оргазмы похожи на оригами, складываются один за другим в затейливые фигурки из рисовой бумаги. Ее многочисленные оргазмы похожи на древний акведук, на арочный мост, стремительный и изящный, пот капает у Олега со лба, и на пояснице проступает роса, которую Дана смахивает легким касанием (птица крылом), Олег не хочет и не может остановиться, пока Дана продолжает кончать, сотрясаемая как вулкан, из нее на поверхность вырывается невидимая магма, стекающая по Олегу, обволакивающая его жаром, от которого хочется двигаться еще быстрее. Олег снова переворачивает Дану и ускоряется. Еще и еще. Еще.

Заканчивают они одновременно, потом медленно остывают, страсть испаряется, взгляд вновь приобретает осмысленное выражение. Возвращаются память и зрение. Олег валится на подушку.

15.

Дана, впрочем, неутомима. Неумолима как осень. Ей все нипочем. Потянулась, соскочила с кровати, вернулась с гагаринским блокнотиком.

— Надо тебе новый дневничок подарить.

— Не надо. — Гагарин нервно пытается вырвать.

— Он дорог тебе? — В глазах непонимание.

— Да, как память. — С подтекстом: “отвяжись”.

Поняла. Пожала плечами. Наморщила лоб. Мол, запомним, запомним. Шестеренки снова закрутились в голове, снова на взгляд навалилась тяжелая умственная работа.

— Давай все-таки позвоним. — Азарт переключения.

— Ну не знаю... — Олегу вдруг становится неловко, как если Безбородов сейчас ответит ему и увидит голого, лежащего в его, безбородовской, семейной кровати.

А Дана уже набирает номер и быстро протягивает ему телефонную трубку. В ней Олег слышит голос Безбородова Юрия Александровича, записавшего на автоответчик сообщение о том, что он не может сейчас ответить. Но, в случае крайней необходимости, позвонивший может перезвонить по другому номеру, который Безбородов Юрий Александрович и сообщает перед тем, как отключиться, передав эстафету зуммеру.

— Он тут говорит, чтобы перезвонили по другому номеру...

— Дай-ка послушать.

Дана прилипает ухом к трубке. Морщится.

— Он уже ничего не говорит.

— Уже все сказал? — Улыбается Олег.

— Угу.

— Так набери номер еще раз.

И она повторяет набор, вслушивается в шуршание эфира, глаза ее блуждают по комнате. Потом становятся сосредоточенными.

— Это не его голос.

— Точно?

— Ты что, хочешь сказать, что я не знаю голос своего мужа?

16.

Дана еще раз повторяет набор. Снова пристально слушает голос, пока догадка не высвечивает ее лицо.

— Обычный механический автоответчик.

— И что это значит?

Дана пожимает плечами.

— Скорее всего, ничего. Безбородов сноб. Его корпоративный статус требует простоты подачи. В его телефоне самый простой звонок. В его автоответчике говорит автомат. Так положено. Правила хорошего тона.

— Понимаю. — Мысленно Гагарин уже переключает мелодию на своем телефоне. Он ее скачал из интернета. Хорошо еще, что при Дане он отключает звук. Догадался. Сделал зачем-то. Теперь, если кто-то звонит, телефон беззвучно вибрирует в кармане. Интуитивно, а в яблочко.

Хотя звонят ему редко. Больше по работе. Можно не волноваться.

— А давай, значит, позвоним по другому номеру? — Исследовательский энтузиазм Даны не знает границ.

И они набирают другой, второй номер. Дана набирает, она запомнила последовательность цифр. Потом снова прижимает трубку к уху. Взгляд ее становится напряженным, заинтересованным, Дана захвачена расследованием. Однако, минуту спустя, она расстраивается

— Номер абонента не зарегистрирован в сети.

— Что бы все это могло значить?

— Не знаю. Будем думать.

17.

Утром Олег едва не опаздывает на пятиминутку. Так не хочется вылезать из-под теплого одеяла. Тем более, если рядом с тобой спит такая женщина. Умная, красивая, желанная. Или так: желанная, красивая, умная. Или точнее: красивая, желанная, умная. Метропоезд покачивается на поворотах. Олег переставляет местами слова, словно это поможет ему лучше понять происходящее.

Опаздывать Олег не любит. Особенно если впереди дежурство. Дежурство — это важно. Нужно бы отказаться, но лишние пять тугриков не помешают. Тем более сейчас. Хотя, конечно, накладно. Он и раньше из режима дня выбивался, отдежурив, долго приходил в себя. Теперь и подавно — возраст, жизненный темп... Дана... Да, из-за Даны время на работе терять тем более обидно. Он сказал, что сегодня встречи не будет: дела. Она на всякий случай слегка обиделась: устал от меня? Неужели ж я тебе надоела?

В ответ Олег неопределенно хмыкнул. Он любит собираться на службу в гордом молчании. Четко и сосредоточенно. Движения и жесты, доведенные до автоматизма. Скука — это пост души. Перед дежурством душа обязана поститься. Дежурство — это серьезно. Даже очень. М-да, отвык уже, когда его утром провожают. Все сам да сам, один. Нужно менять. И поменяю. Сказал, как отрезал. Слышал бы кто.

День выдался муторный, мутный. Больные шли косяком. Сестры тупили. Накануне коллеги “накосячили”, теперь шло служебное расследование, народ ходил понурый, хмурый, все на нервах. Олег криво усмехнулся: он говорил, что умершего нужно лечить не так, как они хотели. Все показания были к тому, чтобы... Олег мысленно махает рукой. В кармане халата начинает вибрировать телефон. Дана.

18.

— Ты занят? Можешь говорить?

— Ну… так, относительно.

— Извини, что отвлекаю.

— Ничего-ничего, нормально. Говори. Что сказать-то хотела?

— Да я сейчас по дороге в больницу. Еду к своему благоверному.

— Это правильно. — И подумал: хорошо, что предупредила. Нужно быть осторожнее. Осторожным. — Ты поэтому позвонила?

— Нет. Просто сегодня я пробила этот второй телефонный номер. Ну, помнишь, который не зарегистрирован.

— Что значит “пробила”?

— Помнишь Наташку Корнилову? Мы с ней и с женихом ее Илюшей Гуровым в опере встретились?

— Ну, помню, подруга твоя. Роскошная девушка. Причем тут она?

— Вот у нее папа работает в органах. Понимаешь? Большой чин. Сама Наташка сейчас в Монако на футбол заехала. А потом полетит к подруге в Париж. Какая они с Гуровым, все-таки, красивая пара. У Илюши в городе две навороченные парикмахерские. Кого он только не стрижет... Точнее, его мастера. Настю Волочкову, группу “Тату” и весь питерский “Зенит”. А недавно он новым бизнесом занялся — организовал поставки из Лондона коллекционного оружия. Представляешь? Я видела одно. Даже в руках держала, вот. Стоят они немерено. Целое состояние. Как вилла в Биарицце... Они, между прочим, нас к себе на венчание пригласили — в Царское село, поедем, дорогой, если ты не очень будешь занят? Будет Ксюша Собчак с очередным хахалем и “Pet Shop Boys” на подпевках. Обещают прием в Камероновой галерее и костюмированный бал в Павловском дворце-музее, который ампирный, Гагарин, ты любишь ампир?

— Ты не отвлеклась? Дана, я все-таки занят.

— Ох, извини, дорогой, извини. Меня иногда з-заносит. Не могу остановиться. Столько информации…

— Ближе к делу. И, пожалуйста, поменьше подробностей, слышишь? Поменьше подробностей.

— Ну, да, да.

19.

— Так вот, по моей просьбе Наташка Корнилова (на самом деле, скоро она станет госпожой Гуровой, с Ильей они шесть лет как с-существуют, но повенчаться решили только сейчас, потому что Илья только сейчас смог со своей первой женой развестись, так как она уехала в Гонконг карьеру делать) связалась с разными нужными ребятами.

— И что?

— А то, что того, второго номера не существует. Простой набор цифр. Он действительно нигде не зарегистрирован.

— И что?

— А то, что я попросила распечатку звонков на первый номер, который тебе продиктовал сам Безбородов. — Дана замолчала.

— И что показала распечатка? — Гагарин заполняет паузу.

— А то, что на него никогда не звонили. То есть почти никогда. Распечатка показала всего пять звонков. Два из них были с нашего домашнего. Ну, это мы вчера звонили.

— Ну правильно.

— А три других были сделаны с одного и того же номера.

— Какого?

— И ты знаешь какого?

— Дана, ну конечно, я не знаю. Говори быстрее, мне уже пора.

— Ты скисаешь на самом интересном месте. Какой же ты недогадливый... Эх... Потому что три других звонка были с номера Безбородова.

— То есть он сам себе звонил, что ли?

— Именно. Как ты этого еще не понял.

— Но я не понял, а зачем он это делал?

— Ну как зачем? Чтобы вспомнить код. Пароль. Ключ. Потому что этот, второй номер и есть пароль, понимаешь? Иначе, зачем ему звонить на несуществующий номер.

— Ловко придумано, — только и смог вымолвить Олег.

— Ладно, Олежка, я уже приехала, подхожу к лифту. Сейчас связь прервется. Я целую тебя и люблю... л-люблю... и все такое.

Гагарин стоит посредине коридора: неужели все так просто? Ларчик открылся и... И что? Засияло богатство? Задумчиво, словно каждый шаг дается с усилием, Олег идет в ординаторскую. Там его уже ждет медсестра: поступил очередной тяжелый.

Во время операции Гагарин получает смс от Даны: “Мужчина, я вас боюсь...” и тут же отвечает: “Нечего нас бояться. В лес не ходить...” На что получает скорый ответ: “Почему же Безбородов тебе выдал свою главную тайну? Каким знанием и влиянием на него ты обладаешь? Оттого и боюсь, мой Джеймс Бондушка...” Видимо, Дана хотела написать больше, но вместительность смс-сообщений невелика и вынужденно похожа на телеграмму.

Оставшись один, впервые за многие дни, Олег мечтает о богатстве. Мысль стать ровней Дане его завораживает. Переворачивается на другой бок, не в состоянии сосредоточиться, заснуть. (36) Но — засыпает, засыпа...

(36) Как же так незаметно произошло, что из поколения “детей” мы вдруг стали поколением “отцов”? Когда время перещелкнуло нас в обратной перспективе? Еще вчера мы качались в уютном гамаке отодвинутого на неопределенное “потом” будущего, баюкали мечты и надежды, еще только готовясь кем-то стать, но внезапно настоящее встало стеклянной стеной; стена есть, а двери отсутствуют; под ногами шелестят осенние листья, дубы и клены завалили город хохломской росписью, в кинотеатрах идут недоваренные фильмы, даже дома, с книжкой не спрятаться под теплым, клетчатым пледом: и где та книжка? Где тот плед? И где тот дом, который был, был и есть, но в котором уже давно никто не живет, старая избушка определена под снос, а новой так и не построено, в ней перманентный ремонт, цементная пыль, и все время что-то капает в туалете. Теперь темнеет рано, кислород струится над улицами и проспектами, над всем этим неоновым беспределом: даже если снимешь очки, вытащишь из глаз контактные линзы, неоновые чертики продолжают плясать перед глазами. Кислород загустевает до состояния кленового сиропа, только троллейбусы в состоянии протаранить толщу густого и грустного сиропа, который подкрадывается к освещенным окнам и глядит в освещенные окна. Ты распадаешься на наблюдателя и ведомого, дежурная аптека подмигивает зеленым крестом, и ты идешь дальше, странная штука — время, оно как ветер — берется из ничего, из “просто так” и однажды начинает затвердевать, как кислород или вечер, дырявой шалью накинутый на жилые и нежилые кварталы. Мы уже знаем все про сто оттенков грусти, но не перестаем удивляться новым ее оттенкам, вода в стакане после бессонной ночи меняет вкус, к ней примешивается ситцевое небо за оконной рамой, телевизионные антенны на доме напротив взбалтывают коктейль невиданной до этого момента тоски, листья летят вперемешку с письмами от умерших людей, дети идут в школу, отцы прокашливаются в ванной комнате. Обратная перспектива приводит к тотальному сужению дороги, которого сначала не замечаешь, а когда заметишь, то будет уже поздно, и поделать ничего нельзя, и вернуться невозможно, бреешься утром и смотришь на себя в зеркало. В раковине остаются твои волосы, цепляются за гладкий фаянс, не хотят быть смытыми безвозвратно, приходится проводить рукой по холодной поверхности раковины, словно заговаривая будущее ненастье, его не избежать, не избежать, пока лежал — думал, а вот с понедельника, а вот если так, а вот если этак, но, сами знаете, скоро зима и все такое...

 

Глава третья

Джеймс Бондушка

20.

Операция по извлечению денег из депозитария оказывается на редкость банальной. Тупой. Пришел, увидел, победил. Накануне они с Даной несколько раз прошлись по плану хранилища. Дана объяснила, куда идти, где заворачивать, где останавливаться и ждать, кому какую бумагу подписывать. Да, подпись они тоже достаточно долго тренировались подделывать. Благо у Безбородова оказалась несложная закорючка человека, привыкшего подписывать огромные массивы бумаг. Или это корпоративный снобизм вынуждал его быть проще во всем, в чем только можно?

Несколько раз Гагарин ловит себя на сравнении с Даниным мужем. Его богатство и влиятельность кажутся незыблемыми, изначально данными. Признаки престижа въелись в его кожу так, что невозможно представить Юрия Александровича Безбородова без атрибутов власти. А ведь тоже наш, не из дворян, родом из СССР, из родной панельной пятиэтажки. Тоже ведь всему этому обучался (обучился, значит), научился чужеродность эту капиталистическую впитывать. Впитал. А она, родимая, как по нему оказалась сшита.

Большого ума человек!

Гагарину было бы интересно поговорить с ним про это превращение в состоятельного человека. Правда, Олег не учитывает, что говорить с ним Юрий Александрович бы не стал, несмотря на все очевидные и неочевидные медицинские заслуги. Хотя как знать, как знать...

Олег прикуривает сигарету, затягивается.

Безбородов — человек занятой, пустяками не занимается. Единственное место, где они могли встретиться на равных (почти на равных) — реанимационное отделение, куда Юрий Александрович попал не по своей воле, а Олег Евгеньевич как раз по своей. И если бы Безбородов не решил, что погибает, если бы не испугался унести в могилу тайну тайного счета, тогда бы и ходил Гагарин в своих обносках стиля “Кэмел” до самой старости, пенсии и смерти. Но судьба оказалась остроумнее и хитрее, чем думалось им обоим.

21.

Пришел, увидел, победил. Мандражировал, конечно, чего скрывать. Перед выходом выпил несколько таблеток успокоительного. И вот тогда окончательно успокоился. Ковбой Мальборо, да и только. Круче, чем экзамены в мединститут с первого раза сдать.

Гагарин снова затягивается, щурится яркому свету неоновой лампы — перед ним на зеркальном столике лежит богатство, аккуратно рассованное по пачкам. Вокруг столика скачет хмельная Дана с початой бутылкой дорогущего бургундского (уже, между прочим, второй), радуется, песенки поет, Олежку нацеловывает. Вот и Олег пьянеет от свалившихся на него волнений, нешуточного испытания, война нервов, можно сказать. Плюс, успокоительное, конечно, пьянит, соединяясь с вином в гремучую смесь.

Он даже и не думал, что все выйдет буднично. Воображение рисовало сцены из голливудских боевиков, погони и перестрелки. А нужно-то было всего лишь спокойствия набраться. Чтобы не спешить, когда не надо. Чтобы идти медленно и печально, обдумывая каждый последующий шаг. Концентрация потребовалась невероятная, Олег уже отвык от такой степени сосредоточенности, последний раз нечто подобное испытывал в аспирантуре, когда перед защитой кандидатской экзамены сдавать пришлось. Так вот, оказывается, ограбить банк намного проще, чем сдавать ленинско-марксистскую философию!

Даже обидно, что так... Может, и наследил, “накосячил”, но без особенных последствий. Да и вообще, следует ли удачу пугать? Еще спугнешь. Тьфу-тьфу-тьфу и не сглазить. Лучше уж так, буднично и незаметно. Не как в кино. Но как в жизни.

22.

— И что, подруга, как мы теперь с тобой эти богатства поделим?

— А никак, забирай их, как говорится, целиком и полностью. Дело сделано, и теперь, знаешь, сами деньги меня не очень интересуют.

— Ну, ты просто Настасья Филипповна какая-то. Как же не нужны? А кто говорил, что средства для ведения хозяйства кончаются?

— Говорила. Так оно и есть. Почти так. Хорошо, буду брать у тебя по мере надобности. Когда возникнет какая необходимость, выдавай мне, Гагарин, наличности столько, чтобы на все мои прихоти и капризы хватало.

— Ты это серьезно?

— Вполне. У меня много денег. Очень много. Не меньше, чем у тебя или у Безбородова.

— Тогда зачем вся эта бондиана тебе понадобилась?

— А кураж поймала. Чтобы жизнь сказочнее показалась.

— Ну и как, показалась?

— А то. Я, можно сказать, испытать тебя хотела. Какой ты в деле. Вдруг у тебя кишка тонка.

— Ну и как, испытала?

— А то! — Дана допила бутылку и бросила ее в угол. — Задание выполнено успешно. Крутые парни не танцуют. Ты, Гагарин, мой размерчик. Мой форматец.

В теле Олега растекается теплая пустота. Ему приятно. Но где-то на дне прорезается тревога: потому что так не бывает.

— Что же дальше, Дана? После этого испытания?

— Ой, да я еще не придумала. Да ничего. Будем и дальше жить и радоваться. Жить и радоваться.

— Ну иди сюда, я сейчас тебя так порадую.

— Иду-иду. Вся тебе готовая. Мы же теперь с тобой повязанные. Как Бонни и Клайд. В одной теперь лодке, понимаешь ли ты это, Олежка?

— Ну ты даешь, подруга... — Гагарин разводит руками. — Та еще штучка...

Дана понимает это как призыв и прыгает ему в объятья.

 

Глава четвертая

Жизнь Бонни и Клайда

23.

— А ведь вы, Олег Евгеньевич, не отдаетесь работе так, как раньше, не горите, как тогда, когда только что пришли...

Заведующий первой реанимацией, толстяк-одиночка Михаил Иванович (отношения с ним у Гагарина не сложились сразу) пытается навесить ему пару лишних дежурств. Раньше Олег легко подменял семейных или заболевших коллег, отрабатывая в выходные и в праздники (даже на Новый год выходил, даже на финал чемпионата мира по футболу), все давно привыкли что есть у них постоянная палочка-выручалочка, а теперь заартачился. Не пойду и все, и пальцы развел, как Иисус на фреске “Тайная вечеря”, мол, что хотите со мной делайте, но ни на шаг не отступлюсь.

Знал бы он... Гагарину хочется рассмеяться ему в лицо, сказать, где и в каких тапочках он видит занудного Михаила Ивановича с непреходящей перхотью поверх засаленных облезлых кудрей, но... Но он человек сдержанный и воспитанный, пугливый, пуганый, как и каждый из нас — мамой своей, страной происхождения и проживания. Хотя теперь ведь все меняется, не так ли?

Отпраздновать успех предприятия слетали в Вену. На два дня. Ого?! Гуляли по пряничному, праздничному декадансу и объедались пирожными, Дана хотела в оперу, но заперлись в номере, легли под балдахин и больше не вставали. А потом Гагарин исполнил давнишнюю мечту и купил ярко-красный бугатти, сколько же можно заглядываться на чужие роскошные автомобили? (37)

(37) Все-таки странно человек устроен: вот пока у тебя нет никакой возможности купить роскошный спортивный автомобиль, ты не устаешь таращиться на чужие излишества, но только появляются наличные, начиная прожигать карман, и становится едва ли не невмоготу, нужно срочно, срочно исправить собственное положение. Немедленно отправиться в салон и...

Сколько раз Гагарин мечтал вот так, невзначай, припарковать свой бугатти у приемного покоя, там, где паркуется весь больничный генералитет, рядом с невзрачными хондами и хюндаями. Вылезти из навороченного авто и медленно, но с сосредоточенным видом, прошествовать к шкафчику со сменной одеждой, а потом подслушать чей-нибудь разговор в ординаторской, мол, чей это шедевр припарковался рядом с развалюхой Михал Иваныча? Как, это Олег Евгеньевич Гагарин в своей коробчонке на работу пожаловал? Гм, кто бы мог подумать, а такой тихоня... А еще эта роскошная длинноногая телка, что курит в открытое окно бугатти, как, неужели вот тоже его? Ну, повезло пацану, а еще на второй год оставить хотели, двойку по поведению выставить, а он обернулся царевной-лебедем, однако... Кто бы мог подумать... И где все они, такие-рассякие, деньги-то только берут?!

Вот оно, счастье советского человека, который, как известно, в аптеку на такси не ездит. Раньше не ездил, но пришли иные времена…

Раньше, когда у него еще не было машины, Олег часто представлял, что он и есть автомобиль. Игрался со своими реакциями, отождествлял себя со стальной коробкой, внутри которой сердце — мотор, и т.д., включал тормоз и менял ближний свет на дальний, да мало ли еще чего... Теперь, сев за руль, он словно бы слился с этой покупкой, ощутив, как в рекламе говорят, “двойную защиту”, защиту непонятно от чего (от мира? От реальности, которую лучше всего воспринимать, глядя на нее из комфортабельного салона?). Стальная одежда, что латы средневекового рыцаря, продолжение его собственного тела, глухая броня ярко-алого цвета. Ты меняешься, надев новый костюм или кроссовки, что ж тогда говорить, когда у тебя, как у улитки, появляется целый передвижной домик?

24.

Олег замечает, что когда он с Даной, мыслей становится мало, их заменяют действия, а когда много двигаешься, то время спрессовывается, сжимается пружиной. Это если ты лежишь и думаешь, то минуты перестают течь, пересыхают: на будильнике одно и то же расположение стрелок, недвижимых, словно южные созвездья. Дана побуждает его к динамике, события не успевают усвоиться, а уже нужно следовать далее.

Под предлогом деловых хлопот (бизнес не прощает промедлений) Гагарин ускользает от Даны в привычный мирок холостяцкого захолустья. Это же правильно со всех сторон — чувства не успевают притупиться, наливаются новыми соками, за расставанием следует встреча, еще более приятная, чем все предыдущие. Дана соглашается — у нее самой накопилась масса дел, а потом она и вовсе отпрашивается слетать к подруге в Римини, там у подруги чудный домик, я так соскучилась по холмам Тосканы, по этим, знаешь ли, ландшафтам, не изменившимся со времен Возрождения, и по этим краскам, знакомым нам по фрескам Кватроченто. Будет Наташка Корнилова, путешествующая по Италии перед свадьбой… В отношениях двух людей возникает вынужденный выходной, время стряхивать крошки и приходить в себя.

Олег и приходит, лежа на продавленной тахте, слушая Бьорк (38). На видеомагнитофоне у него уже окаменела кассета, досмотренная до середины (39). Рядом, на прикроватной тумбочке, бракованный блокнот. Гагарин смотрит на него, берет в руки, листает, пробегая глазами свои записи. Именно в этот момент пазл и складывается. (40)

(38) С тех пор, как он записал эту песенку, она (песенка) словно бы покрылась пылью, состарилась, но не устарела. Так случается, сплошь и рядом, с нашими музыкальными пристрастиями, четко привязанными к тому или иному жизненному периоду. Если, вдруг, приходится слушать один и тот же опус днем и ночью, много раз подряд. Когда у нас еще ходили виниловые пластинки, можно было заслушать любимую композицию до невесть откуда берущегося потрескивания и возмутительного шороха. Магнитофонные ленты тоже имеют свойство изнашиваться и протираться на сгибах, еще пока непонятно, какими свойствами обладают цифровые носители, ведь при записи из них словно бы выкачивают весь воздух, всю живую жизнь, так что разложению они не подвержены, но, уверен, есть и у них свои серьезные минусы при хранении. Просто мы еще ничего не знаем об этом.

(39) Как известно (или неизвестно, так как Олег стыдится и всячески это скрывает), Гагарин любит смотреть старые советские мультфильмы. Времен детства. Кстати, “Ну, погоди” появились чуть раньше его рождения, но развивались вместе с ним, а вот “Бременские музыканты” (он хорошо помнит момент их появления, стояла суровая зима) возникли сразу и всерьез. Вот и сейчас в его видеомагнитофоне — кассета с мультиком. Все время смотрит с того места, где остановился. “Мы в город изумрудный идем дорогой трудной, идем дорогой трудной, дорогой не прямой, заветных три желания исполнит мудрый Гудвин, и Элли возвратится, торам-пора-ру-ра-ри, с Тотошкою домой…”

(40) Мистическая чуткость — обратная сторона предельного рационализма, свойственного нашему железному веку. Схематичность не дает продыху, лишает свободы маневра. Со всех сторон только и слышишь — “построили схему ухода от налогов” или же “работают они по следующей схеме...”. Бизнес требует определенности. Конкретности. Полной понятки. В бизнесе работают схемы, приносящие прибыль. С другой стороны, есть компьютер, за которым проводишь все больше и больше времени. Компьютерная терминология укореняется не только в быту, но и в нашем собственном бытии. Мы апгрейдимся и лечим вирусы, мы обладаем оперативной памятью и стираем воспоминания о неудачах, удаляя ненужные файлы в корзину.

И только сны продолжают пугать тотальной непредсказуемостью. Со снов все и начинается. Просыпаешься, чешешь репу, подлавливая лицевыми нервами рассыпающиеся в прах обрывки сновидений. Они озадачивают и требуют расшифровки. Отсутствие доброжелательного взгляда со стороны непереносимо — даже поп-звезды типа Мадонны снимают про себя псевдодокументальные фильмы, где резвятся как дети, словно бы и не замечая скрытой (не скрытой) камеры. А все оттого, что очень нужен этот взгляд, лишающий повседневность ощущения хаоса и непредсказуемости. Когда ты воспринимаешь мир как систему знаков, с помощью которых судьба (или Кто-то) беседуют с тобой и направляют на путь истинный, легче идти по жизни. Вроде бы ты не один.

Причем, заметь, ты сам выкликаешь эти следы сообщений, отталкиваешься от самого себя (их видишь и понимаешь ты, а не некто иной), следовательно, взгляд обречен быть доброжелательным. Едва ли не материнским. Он укоряет и предупреждает, предохраняет и показывает правильную дорогу. То есть заботится о тебе. Всегда сохраняется искус толкования, расшифровки всего, что происходит, ибо печально понимать безграничные возможности случайности. Это же так нелепо, правда? Взгляд со стороны дает тебе ощущение осмысленности событий, некоторой предопределенности, впрочем, не исключая и возможности твоего в нее, в предопределенность, вмешательства. Быть чутким и внимательным, тогда не наделаешь ошибок, убережешься от бед, сохранишь молодость и здоровье до самых седин. Гагарин очень часто ловит себя на том, что окружающая действительность постоянно говорит с ним о нем. О том, как быть. Как поступать. Нужно только уметь прислушиваться и знать язык, на котором. Для этого не следует торопиться, важно часто останавливаться и прислушиваться к внутреннему голосу. Так как именно он — точное эхо символов и знаков, переваренных твоим сознанием и выданных готовым результатом, в котором все может оказаться существенным — то ли строчка гороскопа в еженедельной газете, то ли странное совпадение случайной песенки с крутым поворотом биографии.

25.

Возможно, это очередная завиральная теория, на которые впечатлительный Гагарин чрезвычайно падок, возможно, его мозги застоялись от безделья (пока дела делал, не до того было), но Олег понимает, что существует странная закономерность между тем, что он записывает в бракованном блокноте, и тем, что затем происходит в реальности.

Гагарин вспоминает вечер накануне его дебютного похода в ресторан, читает записи, сделанные перед этим (8 и 25) про “плюнуть с Эйфелевой башни” и про “танго с женщиной своей мечты” в роскошном отеле. В Париже был? Был. С башни плевал? Было дело. А танго? Не только танго. И самба, и вальс, и даже пасодобль, утанцевались подшофе в усмерть. Анечку захотел с глаз долой? Отныне бедная Аня в дурке, сама виновата — “Дошираком” там ее точно никто кормить не станет... Как подозрительно много совпадений! Выше статистической погрешности!

Написал “хватит съемных квартир” — и хозяева хаты сгинули в недрах Африки так, что никакой Интерпол вместе с Красным Крестом разыскать не могут, квартира, конечно, не его, но на нем, пока не отыщутся, никто и не хватится. Много денег хотел? И вот вам оно, пожалуйста...

Вранье, конечно, но ведь приятно. Приятно ощущать, что ты всемогущ, любое желание осуществимо. Черт... Гагариным овладевает азарт, как маленький ребенок, он принимается перечислять возможные желания. Вроде уснуть хотел, но так завелся, что не до сна теперь. Видел бы кто со стороны — та еще картина: сидит голый мужик в своей кровати и пальцы загибает: хочу то, хочу это... Под музыку из мультфильма (“Мы в город изумрудный идем дорогой трудной, идем дорогой трудной, дорогой не прямой...”), которая шумит на всю квартиру, пока кассета не закончится.

Уснул под утро почти счастливый.

26.

А завтра снова на завод — точить болты за три копейки. Встал и, как заведенный, начал готовиться на работу. Движения отработаны до автоматизма, в голове гудят, распадаясь, обрывки видений. Пока бреется и гладит рубашку, вспоминает, что приснилось — Париж, Вена, ярко-красный бугатти и какая-то женщина, которую называл милой и даже любимой, пригрезится же такое с перепоя. Вроде вчера и не пил, а похмелье как после затяжного фестиваля, разыгранного по случаю очередного дня медика или каких иных не менее существенных причин, как то день рождения, крестины или свадьба кого-то там из медперсонала. (41)

В холодильнике совсем пусто. Из-за чего берет оторопь. Чем меньше в холодильнике продуктов, тем дольше ты в него смотришь. Спасают скучные хлопья. Ну и зеленый чай, как без него. Терпкий, бодрит. Уже заварен. Натягивает длинные, хлопчатобумажные носки (носкам, их фактуре и, тем более, расцветке, (42) уж не знаю почему, всегда придается особое внимание), потом брюки. Не забыть выключить свет в туалете. Проверить утюг, газовую плиту. Сегодня ее и не включал вовсе, но мало ли что: порядок есть порядок.

В лифте обычная слякоть и запахи, привычные надписи, накарябанные на стенках, тусклый свет, еще более тусклый, чем в подъезде. Из почтового ящика выгреб целую кучу рекламных листовок и бесплатных газет, и среди них, между прочим, свежий номер “Делового Взгляда”, самой влиятельной и респектабельной газеты, которая по определению не может быть бесплатной (рекламная рассылка?). А в остальном ничего дельного, письма (забыл уже, когда последний раз получал письма... открытку вот на Новый год... ох, когда это было...) или, хотя бы, счет за междугородние телефонные переговоры. Хотя откуда ему взяться — Гагарин и с абонентами городской телефонной сети связывается раз в столетие, а когда в другие города звонил... вот уж точно не вспомнишь.

На автомате открывает подъездную дверь и мгновенно замечает (такой яркий, что невозможно пройти мимо, не бросив взгляд) ярко-красный бугатти. Меланхолично думает, мол, да, мне бы такой. В следующее мгновение Олега прошибает холодный пот: нет, ничего не приснилось. И вот первое тому подтверждение: его собственная автомашина.

(41) Отзывчив русский человек, удержу в нем нет никакого, пьяное раскрепощение — обратная сторона русской сдержанности, зажатости, под влиянием выпитого внутренняя пружина распрямляется, да так, что уже и не остановишь, пока мордой в салат не. Вообще-то, Гагарин не считает себя особенно пьющим или даже выпивающим, но он же тоже зажат, как и все остальные вокруг. Иногда позволяет. Плавно срывается. С возможностью вовремя остановиться. Или если отрабатывает “стиль Кэмэл” — мужественный мужчина просто обязан пить виски. Ну или водку, если виски рядом не оказалось. Или пиво, если рядом нет водки. Потому что пиво рядом есть всегда. Если верить рекламе, западные люди хранят пиво в холодильнике. Чудаки! Странные персонажи: у нас пиво никогда не добирается до заморозки, его оприходуют тут же, мгновенно после покупки. Не мне говорить о том бесконечном количестве людей, одновременно пьющих пиво на улицах города, идущих с початой пивной бутылкой куда-то в даль светлую. А если пива оказывается мало, то — “а кто идет за Клинским?”

Нет, скажем прямо и нелицеприятно: Гагарин пить не любит. Выпивать тоже. Даже для настроения. Так как оно у него всегда ровное. А ровность он ценит даже больше, чем подъем. Так как за ним следует обязательный провал. А в ровности ничего не следует, кроме самой ровности, что длится как степь да степь кругом, и нет этой степи, то есть уравновешенности состояния, ни конца ни края.

Кроме того, Гагарин совершенно себя устраивает. Ему с самим собой интересно. Да, так иной раз случается, когда человеку приходится долгое время жить в одиночестве и когда человек привыкает к себе, к наполненности собой, к постоянному диалогу со своим внутренним голосом. Делает свои маленькие дела, возится с пациентами, обеспечивает пропитание и проживание... Общается мало и только если попросят. Если вынудят. Хотя на контакт идет легко и без сопротивлений. Живет в твердом уме и здравой памяти. И это хорошо: не нужно изменять сознание.

Ведь чаще всего люди прикладываются к бутылке, чтобы изменить сознание, чтобы стать кем-то иным, кем-то, кем они не являются. Они устают от себя или от обстоятельств, нужно расслабиться и освободиться от накопленного груза событий и обязательств. Приверженцы идеи чучхе будут все резервы извлекать из собственного организма, а наш обычный человек пойдет и возьмет флакон чего-нибудь погорячее. И изменит свое сознание, и изменится сам. Превратится, как в волшебной сказке, в существо о трех огнедышащих головах. Мда. А если ты себя устраиваешь, то и выпивать нет никакой насущной необходимости — мир радует привычными очертаниями, ты совпадаешь с собой и с ним, никакого раздвоения или ускорения не требуется.

Поэтому если уж Олег и выпивает, то с внутренней неохотой, словно бы исподволь. Маму каждый раз вспоминает, очень уж она боялась, что сын станет похож на отца — алкоголика и дебошира, сгоревшего, не дожив и до роковых сороковых. Выпивать для Олега — большой грех. Так уж он назначил. Это религиозному человеку “что такое хорошо и что такое плохо” назначает Мастер Вселенной. А человек секулярный (впрочем, можно ли назвать Гагарин чистым атеистом? Скорее всего, он все-таки агностик: в голове его намешано столько всего (см. выше), что без поллитры не разберешься) сам назначает себе то, что называется “грехом”. Вот почему пьянки Олегу кажутся наказанием, а похмелье связано с чувством вины. Почти всегда связано. Неприятное чувство. Лучше уж без него.

(42) Когда Гагарин учился в старших классах, особым шиком считались красные носки. Уж не знаю, почему. Но красные. Или алые. Хорошо сочетались с белыми адидасовскими кроссовками (большая редкость). Олег несколько лет носил только красные носки. Отдал дань. В полной мере. Мама специально выискивала, покупала. Только красные или оттенки красного, ни одной пары другого цвета.

Потом настала очередь белых. Тоже из-за сочетаемости с кроссовками, щеголять на уроках физкультуры или на пляже. Неудобные в носке, маркие, быстро сереющие, сплошная головная боль, отстирывание и застирывание, кипячение и отбеливание. Постоянно приходилось покупать новые, для семейного бюджета белый цвет оказался неподъемным расточительством.

Тем более что одна мудрая и старая женщина, к мнению которой все прислушивались, главный специалист по стилю всей округи, школьная библиотекарша, как-то невзначай обронила: “Зрелый мужчина должен носить только черные носки. Черные носки — символ мужской зрелости”. Ну сказала и сказала, сказала и забыла, а Олег запомнил. На всю оставшуюся. Нам не дано предугадать, как наше слово отзовется и какими последствиями прорастет. Белые и тем более красные пары медленно сгнивали на дне родительского комода, черным носкам не существовало более никакой альтернативы. Не существовало и не существует.

27.

Первое следствие: перестал ездить в метро. Следствие второе: появился новый круг забот. Бензин, техсостояние, парковка. Пока в радость. Но со временем лучше завести шофера. Теперь Гагарину это по силам. Ха. Никогда не думал, что будет личный водитель. Ха. Очень смешно.

А пока не обзавелся, стал больше времени проводить в одиночестве. Тем более, пробки. Медленно едешь — быстро думаешь. Компьютер у Гагарина скоростной, а в машине включаются все скорости одновременно. На соседнем с водителем месте — стильный портфель. Олег достает из него блокнот, снова, уже который раз, перечитывает старые записи. Конечно, его тянет проэкспериментировать с новыми заметками (глупо, конечно, но вдруг сбудутся), однако он чего-то боится. Боится и не знает, что захотеть. Вот когда его жена Ирина обижалась, он знал, как ее расположить к себе, он говорил: “Ирка, ну похоти чего-нибудь...” И Ирка хотела пирожное или новые босоножки, мороженое или торт, ссора забывалась. А теперь сам не знает, чего захотеть. Мира во всем мире?

28.

Очередное дежурство. Бдения перед компьютером. Раскрытый блокнот лежит рядом. Мысли Олега далеко. Впал в задумчивый транс. С ним иной раз такое случается. Образы накатывают, топят в себе. Зацепившись за случайную фантазию, раскручивает ее как фильм. Может так сидеть не один час. Кремлевский мечтатель. Даже сейчас, когда все есть. Когда все может быть.

Механически, не осознавая, начинает рисовать на чистой странице. Город, состоящий из одних очертаний, белый город, похожий на пейзажи кубистов, стены домов громоздятся друг на дружку, теснятся, топчутся на месте, чуть позднее возникают низкие купола, запятые, изображающие ковыляющих по улицам людей, несколько разлапистых деревьев, получившихся у него особенно подробными, а над всем этим — ровный, аккуратный блин солнца. Ни облачка, Гагарин решает обойтись без переменной облачности. За городом — песчаные барханы и море, скупо обозначенное несколькими волнистыми линиями. Олег рисует и улыбается, думая ленивую думку, больные спят и во сне идут на поправку, медсестры не тревожат, уже хорошо.

Вернувшись в осознанность, видит рисунок, сердце обваливается — вот уже несколько дней он свято верит в волшебную силу блокнота, и с каждым днем вера эта, ничем не подтвержденная, странным образом укрепляется. Уже пару дней он обдумывает новую запись, но так и не решается нарушить покой белых страниц. Он и сейчас не решался, выложил блокнот, раскрыл, да так и замер, углубившись в умственные приключения. Уставился в одну точку, глядя мимо монитора, а потом, забывшись, принялся рисовать.

29.

Нужно ли говорить, что утром, в телефонной трубке, объявилась Дана с двумя билетами в Марокко. В то самое Марокко, откуда происходили все апельсины его детства. Два билета, два выходных дня, вылет в пятницу, можно даже отгул не брать, вернутся ровно к началу рабочего дня, с корабля на бал. Голос Даны дышит оптимизмом: всех подружек навестила, все магазины обошла, жизнь удалась. У Гагарина пересменка и легкая усталость — ночь выдалась хоть и спокойной, но долгой, в ординаторской стоит дико неудобный диван, скрючишься на нем в три погибели, так до самого утра тебя и терзают гастрономические кошмары.

Олег не удивился, только запрятал волшебство поглубже, во внутренний отдел портфеля, застегнув молнию. Значит, так тому и быть... В самолете, пока Дана дремлет, решает составить реестр записей, скопившихся на заветных страницах до того как... Сжимает зубы от сожаления, что столько страничек потрачено впустую, на всякие глупости. Ночью чиркал от нечего делать, чирикал, слова подбирая, вместо туалетной бумаги пару раз использовал. Народное достояние растрачивал не задумываясь, эх, отмотать бы кинопленку назад... Впрочем, успокаивает Олег себя, вжимаясь в кресло, могло быть и хуже.

В Марокко купаются, загорают, катаются на верблюдах, занимаются любовью до полного истощения. Ночью на пляже... Под плеск волн. Осеннее солнце было ласковым, море соленым, прислуга оставляла на белоснежной кровати лепестки роз. “Все включено”, и ничего за это не будет. Олег заплывает за буйки, резвится в соленой пропасти, как дельфин. (43) Конечно, Африка — это не его любимая Юго-Восточная Азия или Корея, где он мечтал бы окончательно слиться с природой, но тоже хорошо. А если в качестве разминки — то просто супер!

(43) Как пахнет магнолия... Как пахнет! Проходил мимо бунгало с открытой дверью, сначала решил, что пахнуло оттуда, сладкими, слишком сладкими женскими духами. Как если дверь не в жилое помещение открыта, а в парфюмерную лавку. Такой сильный запах бывает, когда тебя на дорожке обгоняет пожилая балетоманка. А это, оказывается, магнолия цветет. Большие лепестки, хищное жало. Цветок размером с голову котенка.

Кстати, о дорожках. Они белые. Как и все тут построенное. Белые, выложенные плитами, узкие. Двоим кое-как разойтись. Прислуга всегда смотрит в глаза и обязательно здоровается. Через равные промежутки встречаются белые закругленные надгробья, в которых прячутся фонари. Их зажигают после того, как стемнеет. А пока не стемнело, они напоминают брошенные могилки. И вообще, весь этот городок, состоящий из жилых коралловых рифов (обитаемых белых коралловых полукружий), стоящий в райском саду с пальмами и цветами, геранью, высаженной в песок, и множеством кактусов, ползучих или пузырящихся, похож на кладбище. Монотонные семейные склепы с решетками на окнах. Тихий семейный курорт. То, что доктор прописал.

Темнеет здесь мгновенно. Свет словно отключают. Особенность местного климата. Только море не выключают никогда. Вот и сейчас оно шумит, хотя и не заглушает музыку. Похожее на ночной проспект. Впрочем, музыку скоро уберут, тут же все дисциплинированные, делу время, а потехе час. Главное наше дело — отдыхать, главный трофей — степень загара и неизбежная прибавка в весе. Так как “все включено” и от этого никуда не деться. Каждый раз перед едой говоришь себе — “Только не наедаться”. Но наедаешься. Хотя бы арбузами и дынями. А есть ведь еще и бар. Почти круглосуточный.

По берегу, по самой кромке воды, ходят верблюды и целые вереницы всадников, такой вид сервиса. Раз уж никто морем не пользуется, то не пропадать же добру. Несколько раз проезжал наряд конной полиции. Утром два араба на тракторе с прицепом собирают водоросли в кучки, затем увозят. Секьюрити гоняет торговцев сувенирами, мигрирующих с одного пляжа на другой. Странно, что они, торговцы, тут ловят — лежаки сплошь пустые. Было ветрено, сандалеты занесло песком, который покалывал все тело. Потом выметаешь его из карманов шорт и из книги, весь пол, вся кровать в песке, сколько ни стряхивай. Мне нравится смотреть под водой. Я понял, что для меня купание идет в зачет, только если ныряешь. И чем больше накрываешься с головой, тем лучше. Обычно я не знаю, что делать в воде, плавать туда-сюда мне кажется глупым. А тут волны, нужно оседлать волну, напрыгнуть на нее, чтобы ощутить мгновение невесомости, когда она схлынет.

Полет — вот что от плаванья требуется, вот что при погружении в воду важно. Между отелем и морем — бассейн. Голубой, прозрачный, чистый Хокни. Вода в нем пахнет арбузом и только под водой — хлоркой. Весь народ кучкуется возле бассейна, до моря добредают единицы, а купаются и вовсе сугубые индивидуалы, типа меня. Но в бассейне вода мертвая и мерная, отмеренная — от бортика до бортика, нет никакого простора, никакого полета. Хотя она приятно холодна, холоднее, между прочим, чем в море, но зато в бассейне быстрее устаешь. Движения делаешь все те же, но отмеренность ограничивает размах и наваливает усталость.

Море и бассейн — живая вода и мертвая. В море много неправильностей, типа водорослей, но там ты свободен. Ибо оно непрозрачно, и, нырнув, ты можешь побыть мгновения собой, ты можешь отдаться стихии, парению, заплыть куда-то подальше, чтобы под ногами ухала опасная пропасть. В море есть волны! Бассейн же похож на наркотик (холодит, и уже потом не забудешь) и на быстрый секс. К морю нужно собираться и подходить более основательно. На море нужно решение, нужно решиться.

30.

Олега с детства влекли дальние страны, земли и города. Он до сих пор мечтал завести любовницей японочку или китаяночку, тихую и покорную. Африка — тоже хорошо, тоже близко — к природе, к естественному образу жизни, к красоте, разлитой в мире. Поэтому, несмотря на протесты подруги, помешанной на комфорте, вызвал такси и выдвинулся в город, раскинувшийся неподалеку.

Подъехала старая, скрипучая колымага, и старуха за рулем (яркий лак на ногтях облупился, на носу очки с толстыми стеклами, нечесаные седые космы), гордо называемая “гранд такси”. Город оказался еще более странным. Декорация из “Бриллиантовой руки”, так и ждешь, что где-нибудь за поворотом возникнет проститутка с бессмертным “Цикен-цикен ай лю-лю” на устах. Олег, одетый во все белое, смеется: “Руссо туристо — публика морале!”

Приморские отели, огороженные большими белыми заборами, похожи на миражи или посольства стран другого мира. Так оно, скорее всего, и есть. Потому что вся остальная реальность безотрадна и никому не нужна. Перманентная сваленность и свалка, вяленость и полное слияние с тем, что тут понимается под природой — грязным хаосом, порожденным самим человеком. В городе, конечно, есть красивые места, но все они выглядят как-то пародийно, словно кто-то тщился построить потемкинскую деревню, но, как всегда, все средства разворовали.

Апофеоз разгула хтонической стихии — привокзальный туалет (другого не нашли), в который нужно входить через облезлое кафе. В туалете нет света и дверь не закрывается, что к лучшему, ибо штыряет сильнее нашатыря. Убогие лавчонки со скудным репертуаром и чудовищная развращенность дармовыми деньгами, что сыплются с неба. Увидев возможности других миров, другую жизнь, аборигены не восприняли это призывом к действию, к изменениям, они лишь взяли все самое худшее у европейской цивилизации, таким образом, удвоив свои негативные качества. Нет, с Олегом и Даной здесь ничего особенно неприятного не произошло, просто природа, камни и люди дышат чуждостью и едва ли не враждебностью.

Олег обиделся на Африку, словно ему подсунули залежалый товар, обманули.

— Нет, это не Рио-де-Жанейро, — сказал он своему отражению в большом зеркале и утвердительно кивнул.

Но расстраивался Гагарин недолго, у него теперь, как у ребенка, одна эмоция сменяет другую, очень уж он живет теперь быстро. Его фен-шуй направлен на юго-запад, и его, Олега то есть, какой-то там Африкой не проведешь. Солнце встает на востоке. Отныне дорога лежит только туда!

31.

Да, кстати, вот еще одно косвенное (или все-таки более чем конкретное) свидетельство непреложности сопутствующего волшебства. При посадке в иностранный боинг, Олег внезапно почувствовал страх. Вылетали вечером, в пасмурную, ветреную погоду, нудящую зубной болью, передалось.

Раньше он полетов не боялся. Никогда. У него даже уши не закладывало, а всяческую турбулентность Гагарин воспринимал как катание на американских горках: вверх — вниз, вверх — вниз, а то, что дух захватывает и в животе прохладный обвал случается — так то происходит ровно в соответствии с задуманным эффектом.

А тут вдруг страх, из-за открывшихся возможностей, которые только-только начал пробовать, надкусил только-только и испугался не успеть испить до дна? Деньги жать стали и в липкую дрожь превратились. Пока самолет выходил на взлетную полосу, включал турбины, заставляя покрываться пластик обивки мелкой дрожью, Гагарин вытащил блокнотик, разложил столик и торопливо записал:

Мы приземлимся без проблем,

Домой вернемся насовсем...

И только тогда успокоился, волнение как рукой сняло. Из-за судьбоносности момента написал стихами. Почему — и сам не знал. Не шедевр, конечно, но жизнь в безопасности, и это — главное. Пока Олег священнодействовал, Дана смотрела и не вмешивалась: мало ли что. У богатых свои причуды. Каждый своим способом превозмогает внутренний дискомфорт, который при взлете не посещает только бесчувственных стюардесс.

32.

Классовый антагонизм на работе нарастал. Вернувшись из Марокко с пластиковым пакетом, полным апельсинов, отдохнувший и загорелый, Гагарин наткнулся на стену отчуждения. Коллеги словно бы сторонились его. Косились. Шушукались за спиной, и это уже не прикалывало как раньше, не радовало.

Верным дружбе остался лишь добродушный Денисенко. Бледный (после дежурства), исхудавший, он радостно пожал Олегу руку, отметил загар. В обеденный перерыв сели вместе, Денисенко развернул бутерброды с докторской колбасой. Гагарина распирало похвастаться открывшимися возможностями, едва сдержался: чувство самосохранения развивалось в нем с самого раннего детства, а на четвертом десятке приобрело гипертрофированные формы.

Заговорили о богатстве. Гена по простоте душевной заговорил. Пришлось молча выслушать. Единственная фраза, которую Гагарин позволил себе изречь со значением, звучала достаточно нейтрально.

— Богатый — это тот, кто распоряжается своим временем и может потратить его на себя.

— Значит, богатые — совершенно иные существа? — не унимался дискуссионно настроенный Денисенко.

— Знаешь, Гена, — Олег вспомнил чью-то фразу, — богатые — точно такие же люди, как и все другие. Просто у них денег больше.

— Я тоже так думаю, — пробасил Денисенко и завел глаза, — вот если бы у меня было много денег..

— И тогда бы что?

— Ну не знаю, не знаю...

— Вот и я не знаю, — сказал Олег.

 

Часть вторая

НОВАЯ ЖИЗНЬ

Глава пятая

Китаец

33.

Давно к нему не приходил этот потусторонний Голос (9), очень давно. Олег по нему соскучился, потерял ориентир, тем более, что жизнь пошла путанная, непредсказуемая. Что из всего этого выйдет? Пан или пропал? Ничего страшного не грозит, горизонт чист, но отчего ж тогда, время от времени, посасывает под ложечкой?

Олег врастает в новую кожу. Олег привыкает к изменениям во всем — от манеры одеваться так, чтобы быть не слишком заметным, до ощущения вседозволенности: иной раз накатит бесшабашенное “своя рука владыка”, и хочется заставить солнце вставать на западе. Смешной человек, Гагарин уверен, что теперь это (изменить траекторию вращения планеты) в его силах. Ну-ну.

Превращения незаметны и необратимы. Его начинает тяготить работа: богатый человек может (должен) тратить все силы на самого себя, а не на других. К тому же эти “другие” люди ни черта не понимают в тонкостях коллекционных вин и не ценят прелестей дорогого постельного белья — ведь и в самом деле, есть ли разница, на каких простынях спать? Лишь бы спалось и сны демонстрировали комфортабельные. (44)

Олег дежурит. В городе ночь, тишина, в больнице — вязкая духота многочисленных мучений, наслаивающихся друг на друга, хочется открыть окно, проветрить палаты, но нельзя, да и не приведет ни к чему. Олег снова закуривает сигарету. Возле компьютера (экран светится, как телевизор дома) еще можно существовать — немного уюта, зеленый чай опять же. Тогда он и начинает слышать Голос.

(44) В марокканском отеле Гагарина поразила одна подробность — для того, чтобы руки жильцов не марались типографской краской, газеты здесь проглаживали утюгом. Изощряться можно до бесконечности — он и раньше подозревал за миром нечто подобное, а теперь убедился в этом. Он еще не знает, что сытость и скука очень скоро становятся главными болезнями богатых людей, практически неизлечимыми заболеваниями, хронические формы которых отяжеляют депрессии, алкоголизм и самоубийства. Это только в раннем детстве мы все мечтаем оказаться в закрытой на ночь кондитерской. Взрослый (зрелый) человек знает ограниченность своих возможностей: после третьего (ну хорошо, четвертого) пирожного начинаются (могут начаться) ненужные проблемы с пищеварением, лишним весом и т.д и т.п.

34.

Диалог получается невнятным. Больше намеков, чем конкретных указаний. Одни, понимаешь, метафоры, толкуй хоть в эту сторону, хоть в другую. Мол, хотел и получил, дорогу осилит идущий, но благими намерениями дорога в ад вымощена — груда штампов, порожденных усталым и растерянным мозгом. Никакой определенности, так что полагайся (приходится полагаться) на собственные силы. Буратино вылез из пеленок и пошел в школу. Теперь ему уже никто не указ, а раз так — делай, что должно, и будь, что будет. Эх, если бы только знать, что делать.

А вот не сцы, гудит Голос, я дам тебе проводника, который выведет к Свету и к Воде, к Воде и к Свету, иди за ним и не оглядывайся, не сомневайся, только так все и сложится, все и получится. Понурый Гагарин кивает. С этим (направление) более-менее разобрались. Если честно, его другой скользкий момент волнует — неужели будет все и ничего за это?

Голос замолкает на неопределенное время. Экран компьютера гаснет, переходит в экономный режим: на его темном фоне проступают звезды, которые бешено мчатся в никуда. За окном висит полная Луна, от чего становится совсем уж неуютно. Вдруг нестерпимо начинает вонять пепельница, Гагарин идет к раковине и начинает настойчиво мыть. Моет, моет, моет...

— Если Воды станет больше чем Света, ты окажешься на пределе, после которого наступит или окончательный Свет, или окончательная Мгла.

— А как я пойму это? — спрашивает Олег пустоту.

— Поймешь, обязательно поймешь, когда поделишься тем, что у тебя есть. Чем дальше ты будешь идти вслед за проводником, тем четче станешь понимать, что от тебя требуется.

— Но кому? — шепчет Олег пустоте пустот.

— А это ты уже давно знаешь, понимаешь, причем уже давно. Очень давно. — Отвечает ему пустота.

Вот и пойми, что к чему.

35.

А утром его меняет китаец. Он давно уже тут стажируется. Тот, что иероглиф однажды нарисовал. Еще до Парижа (читай: до знания о волшебстве). Гагарин спросил, как будет бурная любовь, что накрывает с головой... Парень хмыкнул, сосредоточился на время, потом парой движений изобразил. Красиво...

Симпатичный вполне. Молодой специалист. В очках. Зовут Аки. Правда, по паспорту у него другое имя, но у них, в Китае, так принято — дома одно имя, в документах другое. Хорошо русский язык, язык Пушкина и Есенина (Есенин люб особенно, “в старомодном ветхом шушуне...”) знает. В школе учил. Только говорит медленнее, чем нужно. Словно заикается. Словно заика, вылечивший заикание (Олег вспоминает Дану).

Любознательный такой. Член коммунистической партии Китая, о чем сообщает не без гордости, хотя и с некоторым смущением (не знает, как отнесутся). Все сначала удивляются (будто пару лет назад еще сами поголовно не числились), а потом Денисенко объясняет, мол, помнишь, как у нас раньше было? Выпустили бы за границу какого беспартийного? То-то же. Эх, коротка историческая память у нашего народонаселения.

— А ведь точно, короткая... — закатывают глаза нянечки, вспоминая первую и единственную программу советского телевидения, сахар по талонам и чудовищное нижнее белье.

А одна пожилая, но все еще очень темпераментная докторша армянского происхождения (они иногда выкуривают с Олегом по сигаретке) зачем-то добавляет:

— Нет, память у нас хорошая. Я до сих пор помню, как партия и правительство сообщали через центральные газеты об очередном снижении цен на товары первой необходимости. Скажем, с первого января такого-то года. И о повышении цен на предметы роскоши, как-то: шампанские вина, хрусталь, изделия из золота и драгметаллов, кожа, дубленки...

— И лыжи... — почему-то добавляет Денисенко.

— А ведь точно, — закатывает глаза низший обслуживающий персонал, — и мы все это помним-помним. И томатный сок в кафетерии по десять копеек за стакан. А рядом солонка, алюминиевая ложка для соли в стакане с мутной водой, в которую эту ложку окунали.

— Но почему вдруг лыжи? — не понимает знойная армянка.

— А потому что они сделаны в СССР и на них стоит знак качества, — отвечает Геннадий Юрьевич.

36.

Олег дружит с китайцем, когда время есть. Все про таинственный восток интересуется. Наблюдает, как Аки ест, как Аки пьет, как шутит. Но Аки и не думает шутить, он лишь буквально воспринимает то, что говорят ему люди. И возвращает им ту же самую прямоту, которую русский человек, отвыкший от единства мыслей и дел, принимает за юмор. Гагарин смеется тому, что Аки говорит, а китаец не может понять, отчего русский веселится.

Но если смеется — значит, так тому и быть. Аки — “типичный представитель” своей культуры, самой иерархизированной культуры в мире. За тысячелетия его предки выработали жесткий канон соответствий, полок и полочек, по которым разложены чины и звания. Всяк сверчок знает свое место, шесток, Аки вырвался из этой понятной и приятной расчерченности мира на квадратики и теперь страдает от непонимания. Но оттого и вырвался, что не хотел быть как все. Сын крестьянина из северной провинции, Аки, тем не менее, оказывается человеком новой формации, в нем бродит вирус индивидуализма, из-за которого и учит чужой язык (русский — потому что близко лежал), учится лучше всех и едет работать в чужую страну, о которой много слышал и еще больше мечтал.

Гагарин, представляя себя в пробковом шлеме, тоже ведь хотел от себя убежать и за спиной великой и чужой цивилизации скрыться. Но у него не получилось в Китай уехать (а было дело — даже резюме рассылал), в отличие от Аки, который, несмотря на лень свою, осуществил перемещение из Поднебесной на одну шестую. И был интересен хотя бы уже этим.

37.

Статный (бассейн дважды в неделю), смуглый, коротконогий, коротко стриженный лопоухий очкарик (в годы Культурной Революции таких нещадно били или заставляли каяться) небольшого роста, Аки постоянно влипал в разные истории. В том числе из-за своего упрямства — видите ли, нужно ему только русскую девушку и никакую иную. Приятели-китайцы из местного землячества несколько раз знакомили его с местными китаянками, приглашали на вечеринки по случаю Праздника Цветов или Дня Матери, где точно так же маялись, оторванные от привычного образа жизни, одинокие китайские девушки. Однако Аки не торопился с ними сходиться, ограничиваясь “вводными” встречами, посиделками. Дальше них дело не заходило. Аки считал, что, по пекинским меркам, он преуспевающий и весьма выгодный жених (работает за рубежом, недавно в Пекине однокомнатную квартиру выделили) и поэтому хотел найти ровню.

Постоянно говорил Гагарину об одиночестве и неустроенности, жаловался на отсутствие семьи и детей (маме весьма огорчительно): быть холостым китайцу в тридцать лет просто непростительно. А жена — залог уюта и здоровья: накормит, постирает, спать уложит. Олег удивлялся рациональности подхода, но Аки руками разводил: при чем тут любовь, браки не на любви держатся. И продолжал знакомиться с русскими девушками.

38.

Русских он знал хорошо. Думал, что знал, пока не попал в Россию. В школе подробно разбирали “Капитанскую дочку” Пушкина — повесть про благородство и красоту человеческих отношений. По телевизору, вместе со всей Китайской народной республикой, Аки смотрел “Семнадцать мгновений весны”, где скорбно-мудрый Штирлиц вырывал победу над врагом из пасти разъяренных фашистских хищников, а потом сидел в машине опустошенный и грезил о Родине. Теперь Аки отлично понимал советского разведчика, засланного во вражеский тыл. Отчасти он и сам был таким вот шпионом по неволе. После фильма мальчишки на улице играли не только в царя обезьян Сунь У Куна, но и в советского разведчика. Вот Аки и доигрался…

Но самое сильное впечатление на него, после чего, можно сказать, судьба и определилась, произвели “А зори здесь тихие” про военное подразделение девушек, самозабвенно погибающих за свою страну. Фильм потряс — эти милые, эти робкие и хрупкие создания, эротичные до невозможности (военная форма им очень шла, подчеркивая грудь, подчеркивая талию) образы их долго преследовали китайца во снах… После кино нашел книгу, прочитал, укрепился в своем. Книга оказалась еще пронзительнее и слаще, после нее пропал наш китаец, как есть пропал. Отныне “выходила на берег Катюша” пелось им особенно интимно и прочувствованно.

Русский и китаец — братья навек…

Знал бы, во что это выльется… Однажды выпивали с Гагариным, сидя на летней кухне (окна распахнуты в солнце, балконная дверь ходит вслед за ветром), Аки говорил, что китайские мужчины вполне пьющие, но опьянел быстро, сидел среди остатков закуски (Олег упросил его сделать настоящий китайский ужин, Аки навел много дыму, чадил в кастрюле пряностями, добавлял сахар в свинину), подперев лицо руками, раскачивался из стороны в сторону и бормотал почти стихами.

— Не знаю кто я…

Не знаю где я…

И не спроси откуда я …

Родина моя далеко…

Любитель этнографии, Гагарин очень часто уговаривал Аки спеть. Звуки чужого языка завораживают. Когда Аки звонили друзья-китайцы и он начинал калякать по-своему, ординаторская замолкала. Но петь Аки отказывался, смущался от внимания коллег, стараясь быть невидимым и малозаметным. А тут, напившись, вдруг запел. Тихо и пронзительно. Опустив глаза.

— О чем эта песня? — спросил после паузы Олег.

— О том, что река времени неумолима и она поглотит всех.

— Сильно скучаешь по дому?

— Не то слово, — сказал Аки, — чувствую себя первым китайским космонавтом, высадившимся на Луне.

Русские девушки его сильно огорчали. Они совершенно не походили на солдаток из “А зори здесь тихие”. Ну никак. Аки не понимал, что у них на уме: говорят одно, а делают совершенно другое. Познакомился тут с одной…

39.

Зовут Таней, на свидания ходит с младшей сестрой. Не хочет оставаться наедине? Бывает ласкова, но только если хочет чего-то добиться. Аки пригласил ее в китайский ресторан (в настоящий китайский ресторан, о котором вы, русские, не имеете никакого понятия), ну и она согласилась стать “его девушкой”, когда счет принесли. Аки спросил, мол, как же я буду за тебя платить, если ты не моя девушка, Таня и согласилась, мол, твоя… твоя… Он тут же ввернул:

— Что, и замуж за меня пойдешь?

— А позовешь? Ну, тогда, конечно…

На выходные решили отправиться за город старинные монастыри смотреть. Заказывая гостиницу, Аки потирал руки, де, дело решенное. Утром пришла с сестрой, ехали молча, день выдался хмурый, пасмурный. Поездка не заладилась. Курносая конопатая сестрица лезла в каждую дырку, и было ее много, и некуда было от нее деться. Потом подвернула ногу, ныла пока ехали в гостиницу… На романтическое путешествие поездка не потянула.

В понедельник Таня исчезла и не отзывалась. Аки тоже не звонил, тянул паузу. Ходил в бассейн два раза в неделю, смотрел порнокассеты на видике. Сестры прорезались через два месяца поздним вечером: не успевали на метро, просились переночевать. Аки отказал, разозлившись на нечаянную фразу, которую, скорее всего, просто не понял. Таня разозлилась в ответ.

— Прежде чем разговаривать на серьезные темы с девушкой, надо хорошенько подумать. Тебе не пятнадцать лет. — И положила трубку.

40.

Через несколько недель, на вернисаже в музее современного искусства, Аки познакомился с очаровательной Наташей. Не первой молодости женщина, но эффектная и интересная, очень ухоженная. Особенно Аки понравились ее длинные, кудрявые волосы и черные, бездонные глаза, в которых плясали смешливые чертики. И грудь понравилась и ноги, и росту она оказалась ровно такого же, как и сам Аки. Наташа подкупила его внимательностью: слушала и не перебивала, пыталась вникнуть в суть происходящего, а если суть ускользала, то не стеснялась переспрашивать.

После музея гуляли по набережным. Переступали через тополиный пух, фотографировались у фонтанов, бивших прямо из речной воды. Аки решил брать быка за рога, предложил поехать к нему. На удивление, Наташа согласилась мгновенно, даже не кочевряжилась и не ставила условий. Когда вошли в квартиру, поцеловала его пухлыми губами и пошла мыться в ванную. Вышла уже голая, и влага, загустевавшая в межножье, была отнюдь не водопроводной. Аки быстро скинул портки и пристроился к этому спелому, сочному фрукту. После курили голыми на балконе, и Аки почти не стеснялся — если русские так поступают, значит, так надо. Значит, так принято.

Аки редко интересовался у “этих белокожих” правилами поведения. Если что-то непонятно, он предпочитал отмалчиваться или доходить до понимания самостоятельно. Иногда не получалось, тогда он дергал за рукав Олега. Отводил его в сторону и спрашивал так, чтобы другие врачи не слышали. Выбрал в конфиденты, принимая гагаринскую внимательность за особенную душевность. А Гагарину нравилось общаться с Аки, посланцем его собственной Внутренней Монголии, раз уж не удалось уехать и целиком погрузиться в чужой мир, то хоть так — брызгами и отсветом чужого багажа.

41.

Аки боялся, что после курения на балконе Наташа тоже исчезнет. Но нет, время от времени она звонила, приезжала, они уединялись в холостяцкой квартирке или же шли куда-нибудь развлекаться. Катались на американских горках, ходили в кино на фестиваль азиатского экстрима (Аки потом плевался фильмам про тайских трансвеститов) и в настоящие китайские рестораны, Наталья умело обращалась с палочками. Замуж она не просилась, тема эта вообще никак не поднималась, из-за чего Аки решил, что не все русские девушки хотят срочно соединиться со свободными мужчинами.

С одной стороны, его это устраивало, свободу, от которой он маялся и постоянно уставал (стирка, глажка, готовка, длинные одинокие вечера), терять не хотелось. Но с другой, любопытство жгло пятки: как же так, встречаются они уже не первый день, и не второй, и не третий (месяц прошел, затем второй), а никаких планов и намерений высказано не было. Аки начинал заводиться и прикипать к Наташе еще сильнее. Но она держит дистанцию, рассудочна даже в постели, никогда не теряет головы и отключает телефон, переступая порог квартиры свиданий (Аки случайно заметил).

После свиданий не отзванивается, пропадает на какое-то время, и тогда телефон ее “находится вне действия сети”. То есть она появляется только тогда, когда сама хочет появиться, когда хочет встретиться с Аки, но если попытки делает он, то “абонент недоступен”. Про свою жизнь ничего не рассказывает, молчит или предпочитает, чтобы говорил Аки. Практиковался в русском языке. Великом и могучем.

42.

Разгадка свалилась еще через пару месяцев медленного, размеренного романа. Когда наступила осень и особенно хотелось нежности и тепла: Аки сам завел роковой разговор. К тому времени его начали мучить бессонницы, наваливавшиеся как-то циклически — то ли вослед фазам луны, то ли из-за незаметно пережидаемых переживаний.

Вот и пригласил ее на молочный коктейль в кондитерскую, в зал для некурящих (в тщете отчаянья озаботился бросанием курить, получалось плохо, все время стрелял сигареты, тянуло сильно, стал раздражительным, нервным), долго не мог начать. Не решался, смотрел в глаза, переводил взгляд на стены, покрытые уморительными рисунками.

Заказ принесла молодая официантка, спелая и сочная, в самом соку, на фоне которого он вдруг увидел, что Наталья его не такое уже и юное создание. Странно, но он никогда не задавал ей вопросов о возрасте, и сам не думал об этом. Воспринимал ее как данность, ничего не зная о работе, образе жизни… Единственное, что допускается, — это воспоминания. О стране, которой больше нет, о том времени, “когда деревья были большими”, а Наташа носила красный галстук, любила петь у костра, проходила практику на огромном писчебумажном комбинате, вела песенники и по вторникам готовила политинформации.

Разговоры их, в основном, получались необязательными, завязанными на сводки новостей (а в Иркутске опять самолет упал, а недавний дефолт не повторится) или на проблемы российско-китайской дружбы, знаете это промежуточное, межеумочное — “а у нас в России”, “а у нас в Китае…”. Когда каждый чувствует, как его большая страна дышит в спину. Говорить о личном избегали, замещая пересказом обычаев и странностей. Хороший предлог — научить Аки говорить по-русски правильно и, главное, понимать, что говорят другие. Но сколько Наталья ни старалась, сознание Аки продолжало напоминать ей черный ящик, непонятно, что внутри происходит и что ждать на выходе.

43.

— А в Иркутске опять самолет упал, — начала Наташа по привычке.

Но Аки молчал, не поддерживал. Обычно он охотно, с азартом откликался, а тут — набрал молочный коктейль в рот и пузыри делает, соломинкой балуясь — ребенок и все тут. Меньший брат. Наталье его жалко стало, положила ладонь на его руку, и сразу стал виден контраст: белая кожа, желтая кожа и никаких волос — получается, что у Натальи волос на теле много больше, чем у ее мужчины.

Наконец, китаец решился и перешел к прямым вопросам. На которые, ничего не скрывая, Наталья ответила, что она замужем, у нее двое детей и она отчаянно скучающая домохозяйка, которой совершенно некуда девать силы. За детьми ходит гувернантка, в доме есть повар и уборщица, муж постоянно зависает на работе (“Летчик он у тебя, что ли?” — простодушно уточнил Аки), а ей, в минуту душевной невзгоды, и скучно, и грустно. И некому руку подать.

Вот она и подала. Аки.

— Понятно, — сказал он.

И на лице его не отразилось никаких чувств. Они, чувства, конечно, были. Распирали, раздирали ему грудь, пытались вырваться наружу. Только со стороны трудно понять, что восточный человек чувствует. Глаза маленькие, скрыты за стеклами затемненных очков, вот уж точно — потемки.

Наталья поняла его сдержанность иначе.

— Не веришь?

В дамской сумочке, вместе со вторым томом “Анны Карениной” в гибком переплете (“У меня отмщение и воздаяние, когда поколеблется нога их; ибо близок день погибели их, скоро наступит уготованное для них…”) оказался паспорт. Ну, точно — “Мамонтова Наталья Валериевна”, штамп прописки на улице Кирова и штамп о браке, вот и дети в разделе “Дети”, двое, мальчик и мальчик.

44.

Аки расстроился так сильно, что даже и не понял, насколько сильно: новый язык, с которым приходилось жить, отчуждал его от реального переживания происходящего, не давал приблизиться и погрузиться ни в отчаянье, ни в радость. Все казалось неокончательным, ненастоящим. Неопределенность автоматически переносилась и на страну, к берегу которой однажды прибило. К стране, мучительно искавшей выход из собственной промежуточности — когда одна эпоха закончилась окончательно и бесповоротно, а другая, как ни старались, все не начиналась и не начиналась.

А потом ударили морозы, настоящие — со скрипом под ногами и скрежетом на зубах, и Аки понял, что такое “настоящая русская зима”, фирменный деликатес, к которому теперь и он, и он тоже, имел причастность. Первые две зимы, проведенные в России, вышли игрушечными, сплошь состоявшими из оттепелей и слякоти, Аки решил, видимо, по умолчанию, что так и должно быть, и тут грянули крещенские заморозки. Ходить никуда не хотелось, сидел у телевизора, боясь высунуть на улицу даже кончик своего китайского носа.

После осеннего объяснения с Натальей отношения их пошли под откос, последовало несколько встреч, одна другой преснее. Если раньше Аки не позволял себе не найтись, тут же откликался на любой звонок Натальи, то теперь медлил брать трубку, не брал вовсе, а то и просто отключал телефон, зачем он ему в этой чужой, чуждой стране?

Одиночество накатывало волнообразно. Иногда забывался на работе, Аки любил первую реанимацию, смотрел и впитывал, как ведут себя другие врачи. Сути их поступков он так и не понимал, но старательно копировал алгоритмы, иногда у него получалось, он понимал, что “вписался”, и тогда испытывал “чувство глубокого удовлетворения”. Он не мог понять странных русских, интуиция молчала или подсказывала очевидные нелепости, приходилось жить наобум, не подозревая, что может принести завтрашний день. Непредсказуемость умножала ощущение неуюта, которым Аки щедро делился с Гагариным.

Когда он впервые увидел Олега, то вспомнил книжку “Как закалялась сталь”, включенную в китайскую школьную программу. Гагарин напомнил ему Павку Корчагина, героического строителя узкоколейки, превозмогающего трудности во имя светлого будущего, в которое безоговорочно верил. Вот и Гагарин казался ему человеком светлым, устремленным вперед, к незримым берегам, на которых живут и радуются свободные люди. Угадал ли Аки своего товарища или снова ошибся, покажет время. А пока Аки не до далеко идущих планов — только бы день простоять, да ночь продержаться, решить сиюминутные вопросы приятного общества и хоть какого бы то ни было общения, поэтому — отчего и не седовласый Олег Евгеньевич? Главное, что слушает и пытается понять, не отталкивает, глаза у него внимательные, чуткие.

Если у Олега было время, они общались, гуляли по проспекту, ведущему от метро к больнице, и в сквере, где во все времена года пахло дубовой прелью. Но чаще всего (особенно после того, как возникла Дана, точнее, блокнот и… Дана) времени у Гагарина не оставалось, и он бегло здоровался с китайским коллегой и пробегал мимо. Аки не обижался, ему ничего не оставалось, как холить и лелеять свою самостоятельность.

Вот он и холил. Вот он и лелеял.

А потом Дана неожиданно пропала, исчезла, будто корова языком слизнула. Большим, шершавым языком. Вот недавно крутилась возле зеркала, примеривая новую соломенную шляпку. В белом платье с большими алыми горошинами. Крутилась-вертелась. Кривлялась, изображая Мэрелин Монро, трубочкой вытягивала ярко накрашенные губы. И, чу, исчезла. День нет, другой отсутствует, трубку не берет, как быть?

Тут уже точно не до китайца, такие ломки начинаются…

 

Глава шестая

Страх

45.

С деньгами как с детьми. Маленькие деньги — маленькие проблемы, с большими хлопот не оберешься. Нужно вкладывать, наращивать обороты. Если, конечно, ты не хочешь однажды оказаться перед пустой копилкой.

Сначала Гагарина не слишком заботили вопросы применения долларовой наличности, он так и не понял, тратится она или нет. Время от времени, припадая к тайнику с аккуратными пачками, Олег пытался сообразить, сколько же он потратил и сколько еще осталось. Иногда ему казалось, что сумма тратится быстрее, чем нужно (а как нужно?), и надолго ее не хватит. И тогда он включал тормоз и на пару дней переходил на режим тотальной экономии. Пил кефир и жевал сухофрукты.

Чтобы, помимо прочего, проверить, способен ли он вернуться к состоянию той, прежней, жизни, где денег всегда не хватало. В бережливости, которая стала одной из его основных свойств, не было ничего сложного, каждый раз словно бы включался другой режим существования, привычный, так и не забытый. Он легко выпрыгивал на поверхность, Олег переключался и начинал жить прижимисто.

Но с каждым разом минимум, который он намечал, становился все крупнее и крупнее, постоянно вмешивались и дополнялись траты, преднамеренные или не очень (покупка домашнего кинотеатра самой последней марки или поездка на последнюю премьеру Боба Уилсона, ведь премьеру Уилсона, если верить Дане, пропустить нельзя). Это походило на пивной живот, который растет как заведенный от нескольких кружек пива. Ведь если механизм запущен, трудно остановиться, и отныне потеря финансовой невинности оказывается невосполнимой.

46.

Гагарин стал понимать топ-менеджеров, потерявших работу, но стремящихся найти что-то не хуже того, что они имели раньше. Дело даже не в тщеславии или переоценке собственных возможностей, просто, когда пивной животик полез наружу, его невозможно загнать обратно. Даже если ты ходишь в спортивный зал и плаваешь в бассейне.

Разумеется, если пристрастен и следишь за внешним видом, то со временем возникают приятные изменения и стабилизация, но все они видны только тебе, пристально приглядывающему за своим состоянием в зеркало. Для других ты остаешься неизменным, все твои миллиметры и миллиграммы проходят по разряду “домашних радостей”.

Поэтому Олег решил не полагаться на “русский авось” и всерьез занялся пристраиванием долларовой наличности. Пришлось обзавестись новыми знакомыми и советниками, войти в курс экономического дела, понять логику развития перспективных рынков. Дело оказалось хлопотливым и затратным. Каждый советник нахваливал что-то свое, себе особенно близкое (не забывая, разумеется, о собственной выгоде), дабы не лопухнуться, приходилось проявлять осторожность, впрочем, и без того свойственную Олегу Евгеньевичу, который после того, как разбогател, стал еще более подозрительным и замкнутым.

Теперь, когда у него есть деньги, всегда можно подозревать корысть в тех, кто тебя окружает. Мерзкое чувство, и с ним следует бороться. Иначе оно поработит окончательно и сделает слугой мелких и недостойных чувств.

47.

Пришлось уволиться из больницы, так как выяснение отношений с финансовыми потоками заняло все свободное время. Пришлось завести офис в центре города и посадить секретаршу, отвечающую на вопросы по телефону. Богатство притягивает, и к Олегу потянулись ходоки и просители. Секретарша нужна еще и для того, чтобы отшивать непрошеных посетителей. Если раньше Олег жил медленно, вникая в малейшие колебания воздуха, замечал и анализировал все, что происходит, то сейчас на все эти сентиментальные мелочи не оставалось сил.

К деньгам нужна привычка.

Осторожничая, Олег вкладывал средства в разные проекты, но везде и всегда по чуть-чуть, мол, если что-то и прогорит, то не смертельно. Еще мама учила его не складывать все яйца в одну корзину. Долгое время (подавляющее время его жизни) такой корзиной для него была работа. Больница, помощь людям. Гагарин состоялся как профессионал, но врачевание не оставляло его окончательно удовлетворенным. Помимо осознания важности медицинской миссии (ею он оправдывал свое существование и некоторые поступки, о которых вспоминалось со стыдом — мол, помощь людям, она все спишет, как 100-процентная индульгенция) требовалось и экономическое подтверждение статуса.

Звездам угодно было сойтись так, что Олег вытащил счастливый билет, не прилагая к этому особенных усилий. Все сложилось само по себе: Подарок — Дана — Деньги.

Этой как бы непричастностью к крутому повороту сюжета Олег оправдывал то, что с ним сейчас происходило, точно так же, как раньше он оправдывал себя спасенными больными. В любом случае, и сейчас и тогда, его существование требовало оправдания, но почему? Разве не достаточно того, что ты родился и живешь, приносишь пользу или, хотя бы, не делаешь другим откровенных гадостей? Нежеланные дети, на которых родителям наплевать (мать вкалывает до потери пульса, отец до потери пульса бухает), несут сомнение в правоте существования всю жизнь. Всю жизнь.

48.

Гагарин вытащил звездный билет случайно (или закономерно? Все зависит от того, есть справедливость на белом свете или ее не существует?), вне профессиональной сферы. И это напрягало, существуя фоном где-то на втором плане души, замотанной повседневной текучкой, общением, отношениями с Даной.

Долгие годы работа для Олега оставалась самым важным делом, отказаться от нее в один момент выходило травматичным. Главное опасение, витавшее поблизости и иногда снисходившее на его седую голову, звучало так: если медицина — единственный доступный для Гагарина способ самосовершенствования, движения вперед, то куда же он теперь будет двигаться дальше?

Не потеряется ли как личность?

Ведь деньги, сами по себе, не развивают, они не могут быть целью или даже средством, особенно сейчас, когда перед Олегом открылись безграничные перспективы. Роскошь, окружившая его, развлекала, но скоро приедалась: входя в кровь и в кожу, она становилась невидимой, незаметной.

Именно тогда, всерьез озаботившись тем, чтобы не остаться у разбитого корыта, Олег начал записывать в блокнот самые разные страховочные желания. Все они, так или иначе, должны были сделать его состояние стабильным и необратимым. Через некоторое время Гагарин понял, что вынужденная суета приносит ощутимые результаты, деньги к деньгам: наличность прибывала и росла как на дрожжах едва ли не из воздуха. Часть средств Олег вкладывал в ценные бумаги и производства, остальные хранились у него в сейфе и не тратились.

Слабое, но утешение. Утешение.

49.

Однажды пришел в офис и увидел, что сейф пуст. Слону дробина, конечно, но неприятно. Губы задрожали, тучкой набежала обида, и даже глаза увлажнились. Если бы не подстраховочные варианты и нычки в разных местах, Олег мог бы оказаться банкротом. Полным банкротом, ужас-ужас.

Вызвали бестолковую милицию, но какой от милиции толк? Потоптались, расспросили секретаршу, а воз и ныне там. Приехала Дана (до этого отсутствовала едва ли не неделю, теперь нарисовалась как ни в чем не бывало) с большими глазами, кудахтала и расстраивалась, взяла Олега под руку и повезла пить глинтвейн в новомодное заведение, расположенное на крыше одного из самых больших домов в городе.

— Ты знаешь, — начала преднамеренно отвлекать, забивая голову Гагарина информационным мусором, — Безбородов, кажется, пошел на поправку.

Олег сделал большой глоток, обжегся. Поперхнулся. Смолчал.

— Но ты ничего такого не думай, — тараторила Дана, изредка заикаясь (значит, волнуется), — в наших с тобой отношениях это ничего не меняет… Не может поменять… Когда он придет в себя… Окончательно…Хотя, конечно, если придет, я же не знаю, н-на самом деле, что с ним, х-хотя пересадку с-с-с-с-сделали, вроде, успешно, но раз на раз не приходится, все мы, знаешь ли под богом ходим…

Гагарин озабоченно щурит левый глаз.

— Что-то, братец, ты речист, знать-то на руку не чист, говорит в таких случаях моя мама…

— Олежка, — Дана подпускает особенной задушевности — говорю же тебе… Ничего не значит… Все прошло и быльем поросло… Поз-зарастали стежки-дорожки, где там… ну… гуляли милого ножки… Понимаешь?

— Нет. Не лопочи ты так, не хлопочи лицом, нормально объясни…

Дана начинает говорить другим голосом. Совершенно серьезно. Не заикаясь.

— Если же с ним что-то случится, я имею в виду своего официального мужа, то есть он придет в себя и очухается, это ничего в наших с тобой отношениях не изменит, понимаешь?

— Ну, да, и деньги мы ему тоже вернем? С легкостью?

— Блин, а вот про деньги я и думать забыла. Хорошо… Конечно вернем… А как иначе… Вернем обязательно и будем вместе… В горе и в радости и только смерть разлучит нас. Хорошо? — В ее голосе столько надежды.

— А как мы ему объясним… Ну, все это?!...

— Да объясним как-нибудь, — голос Даны становится тверже и тверже. — Выкрутимся. Не в первый раз… Нам не привыкать… Ой, оговорилась. Точнее, мне не привыкать.

Олег смотрит на любовницу с изумлением. Такой он ее еще не видел. Новая Дана открылась. Хищная и уязвимая одновременно.

Глинтвейн обернулся трехдневным запоем, переполненным какими-то невероятными знакомствами и безумствами. Время от времени Гагарин приходил в себя, танцуя под очень громкую музыку в ночном клубе, рядом с ним тряслись крашеные, вульгарные тетки. Потом он терял нить происходящего и просыпался за городом в респектабельном коттедже, кто-то тормошил его, давал водки и вел париться в баню, где его уже ждали незнакомые, потные, похотливые люди. И Олег плюхался в разврат, как в бассейн с горячей водой, чтобы потом выскочить оттуда, словно кипятком ошпаренным. На разных поворотах запоя возникало встревоженное лицо Даны, тут же куда-то пропадавшее.

Олег бежал от страха, который жучком-древоточцем завелся внутри и свербел, свербел, свербел. Никогда еще Гагарину не было так страшно. Даже когда все еще только начиналось, жизнь и изменения казались ему легкими, все шло в руки само по себе, стоило только кликнуть. Олегу показалось, что начинается возмездие, от которого невозможно увернуться, что наступает время платить по счетам. Ведь бесплатный сыр бывает только в мышеловке, и за все, что с нами происходит, рано или поздно приходится расплачиваться.

50.

Гагарин боялся людей, но еще больше боялся остаться в одиночестве, когда наваливаются страшные мысли, вот и тянулся к липким людям, чьих лиц не замечал, чьих имен потом не мог вспомнить. Никогда еще он не чувствовал себя таким потерянным и одиноким, ощущение твердой почвы под ногами, что пестовал всю сознательную жизнь, исчезло, растворилось в алкогольном полумраке. И даже мысли о Дане не спасали, так как, несмотря ни на что, своя рубашка ближе к телу.

— Дана точно не пропадет, она у нас такая... — говорил Олег, делая неопределенный жест в сторону. Координация у пьяного Гагарина отсутствовала напрочь, движение руки походило на траекторию подбитой птицы.

И все же он постоянно оказывался один. И тогда мысли кружились в нелепом хороводе, заставляя осознать непреложное: кто-то охотится за ним и за его капиталами, кто-то пронюхал о его сокровенной тайне. Понимая, что может лишиться заветного блокнотика, Олег хватался за сердце и начинал рваться домой. Приехав в холостяцкую берлогу, которая становилась все менее уютной и все менее обжитой, Олег каждый раз перепрятывал сокровище, и каждое новое место казалось ему недостаточно надежным. Он и в банк его относил, и на самое видное место выкладывал, все равно покоя не было.

И тогда Олег снова ехал куда-то, к каким-то людям, снова пил и забывался. Словно в недрах бесчувственной горячки и забытья должно сформироваться, вынырнуть безошибочное, единственно правильное решение.

51.

После запоя он очнулся другим человеком. Не сломался, конечно, запас прочности у Олега существовал, да еще какой, но вот корректировка внутреннего расклада за эти несколько тромбов-дней произошла глобальная. После всего, который раз, Гагарин почувствовал себя окончательно взрослым, даже зрелым, человеком.

Ему ничего не оставалось, как покорно нести себя по жизни, совпадая с самим собой в каждом шаге. Жизнь существует только здесь и сейчас, хватит предбанников и подготовительных периодов, ожидание новых изменений есть воровство времени у самого себя. Потому что вся эта карусель может в любое время остановиться.

Помог ему Аки. Олег позвонил китайцу глубокой ночью. Друг взял такси, приехал в сомнительное заведение, сгреб и увез. Потом отпаивал горячим чаем, рассказывая о том, как живет больница после ухода Гагарина, как косячит Михаил Иванович и каким странным и замкнутым стал Гена Денисенко.

Олег прихлебывал кипяток и трезвел. Он почти не слушал Аки. Он думал о том, кто мог взломать его сейф и что может быть известно другим людям. По всем раскладам выходило, что никому.

Даже Дане Олег не говорил о причинах крутого подъема. Даже по пьяни вряд ли мог рассказать кому-то про волшебство. Хотя, чего греха таить, постоянно ведь подмывало. Тайна, да еще такая глобальная, как у Олега, не может существовать при закрытых дверях. Выдюжить ее одному невозможно.

И тем не менее приходилось таиться, выдерживать, проявляя силу характера. Русские не сдаются, но выживают. Ничего другого не остается.

 

Глава седьмая

Приготовления

52.

Чтобы хоть как-то подстраховаться от непредвиденных обстоятельств (конкретизировать их Гагарин боялся, не дай бог, прольются в реальность, но все они, так или иначе, сводились к утрате блокнота), Олег пронумеровал все его страницы и на каждой написал сверху свое имя, фамилию и отчество. После этого остановился и задумался: что еще такого нужно написать, чтобы блокнотик оказался вещью, которую невозможно отнять или присвоить?

Механизм исполнения желаний так и оставался непроясненным. Точность запроса идет в плюс или в минус? Метафорическая расплывчатость мирволит побочным явлениям? Вспоминал анекдот про сексуально озабоченного негра, поймавшего в пустыне (и как исхитрился?) золотую рыбку. Ну и потребовал от нее три законных желания: быть белым, чтобы все время журчала вода и чтобы тетки перед ним раздевались. Золотая рыбка подумала и превратила негра в унитаз, стоящий в женском туалете.

Глупая медсестра Анечка расхотела есть “Доширак” и попала в дурку. Тем не менее уже опробованная метафоричность, расплывчатость запроса уже принесла ощутимые варианты, и Олег не хотел отступать от выработанного канона. Рисковать не имело смысла. Двустишья, в которые он облекал свои надобы, возникли совершенно случайно — в салоне боинга, летящего в Марокко. Да и Олегу было стыдно просить того-не-знаю-кого напрямую, просто так, вот он и решил спонтанно, что необходимо прикладывать хотя бы минимальные усилия, потрудиться, дабы заслужить исполнение заветного. Ткнул пальцем в небо, а попал не в бровь, а в глаз. Так и осталось.

Написав свои ФИО на каждой странице, Олег задумался — а что еще? Может быть, данные паспорта? Но что они значат для той анонимной силы, что занимается исполнением задуманного?

Да и глупо как-то.

Хорошо, ну напишу серию и номер, а нужно ли писать, где и когда паспорт выдан? Ведь обычно во всех квитанциях и счетах требуют полного набора цифр, а что требуется небесной бухгалтерии — кто его знает?!

53.

Да и вообще, есть ли она — бухгалтерия, канцелярия или как ее там?

Кто занимается этим странным делом исполнения желаний?

Его желаний?

Какое-то время Гагарин пытался думать на эту тему, но понял, что понимание мистических закономерностей выше его человеческого разумения, и — заткнул фонтан. Главное, чтобы работало. Пока работает, можно и не заморачиваться. В конце концов, давайте решать проблемы по мере их поступления и не пытаться бежать впереди паровоза — как показывает практика, ни к чему хорошему это не приводит.

Хотя вопросы возникали — ну, например, волшебством обладает весь блокнотик в совокупности или каждая отдельная страница тоже? Пока они тут все вместе, так сказать, в неразрывном единстве? А что если вырвать страничку и проэкспериментировать? Подсунуть Дане, чтобы понять — записи других людей они что тоже, э-э-э-э-э-э, легитимны? Или только один Гагарин вот такой счастливый избранник? Хотя ну их, эксперименты, даже и с одной страничкой распрощаться жалко.

Но кто бы ни стоял там, с невидимой стороны сюжета, белые силы добра или темные силы зла, намеренные похитить бессмертную гагаринскую душу, очевидно было одно: Гагарин заслужил эту неожиданно открывшуюся с помощью блокнотика возможность. В этом он не сомневался, принимая подарок судьбы как должное.

Не нужно пытаться понять, проводить расследований (проскочила у него однажды шальная мысль найти Мамонтову и допросить ее про происхождение сувенира, но он ее отверг, отмел как избыточную), нужно жить и наслаждаться тем, что имеешь.

Тем, что можешь иметь.

Тем более что (кто его знает) вдруг ручеек возможностей возьмет и в один день да иссякнет. Раз — и ничего нет, кроме разбитого корыта. Поэтому нужно торопиться. Нужно успеть, успеть сделать как можно больше всего, всего, всего.

54.

Именно Аки, ненавязчивой болтовней, помог Олегу сформулировать основной заказ. То, что от жизни нужно. Важно расставить все галочки, чтобы ощутить удачу: жизнь получается такой, какой хочешь, лишь если есть зримое воплощение желаний и устремлений.

Но прежде чем приступить к исполнению “плана номер два”, Олег начал творить добро. Привычка помогать людям, заложенная в него с ранней юности, не могла испариться, как бы круто ни менялась скорость развития жизненного сюжета. Даже не практикуя, Олег оставался врачом от мозга до костей. Тем более, если у тебя всего в избытке, то можно и поделиться. Ведь не убудет же, так?

Целую страничку блокнотика Олег честно исписал просьбами и пожеланиями в адрес разных людей. На этот раз, поскольку дело касалось не его, но других, он старался писать предельно конкретно. Для себя Олег оставлял метафорический способ общения с волшебной тетрадкой, четкость просьб казалась ему излишней, неуместной, ведь все равно контакт с блокнотиком у него установлен. Контакт личный, интимный, когда две стороны без каких бы то ни было проблем прекрасно понимают друг друга. По крайней мере, так Гагарину казалось.

А для чужих людей Олег избрал четкую и конкретную форму. Просить за других всегда проще, чем за самого себя. Вроде никакой личной корысти, облагораживает. Ведь не за благодарность трудимся. Зато можно понаблюдать за ростками деяний, пусть расцветают сто цветов, Гагарину не жалко! Жаба, конечно, душила, но чего не сделаешь для хороших человеков?!

55.

Потрудившись для других, Олег всерьез задумался о себе. Вдвоем с Даной они полетели на пару дней в Швейцарию. Дане срочно потребовалось присутствовать на одной ВИП-вечеринке с участием нефтяных олигархов, ветер ей в спину, так как у Гагарина был свой собственный интерес: найти фирму, производящую всевозможное шпионское оборудование.

Специально нанятый им биоробот Шабуров, специалист из службы безопасности одного металлургического холдинга, долго изучал рынок на предмет продвинутой видеотехники. Олег рассказал ему идею, что мучила долгие годы и про осуществление которой он даже и не думал, так как недосягаемо, но теперь... Что нам стоит дом построить?

Биоробот Шабуров развил бурную деятельность, закупив несколько комплектов самого навороченного видеооборудования, незаметно проникающего в любую щель, поселяющегося там и передающего изображения на центральный пульт с десятками мониторов. Система, простая в обслуживании и обращении, давала поразительные результаты: можно было видеть и слышать ничего не подозревающего человека круглые сутки (запись шла параллельно трансляции), проникать в сокровенные тайны, сокрытые от посторонних глаз.

Для начала Гагарин нашпиговал этой техникой все помещения, в которых бывал. Например, свой офис, который использовал все меньше и меньше (штат сотрудников вырос до чертовой дюжины, поэтому все они легко обходились без хозяина), узнав, что его чопорная секретарша — разведенка, озабоченная поисками нового мужа.

Для этого она посещает разные заведения, практикующие свальный грех. Чтобы видеть потенциального супруга во всей его первозданной красе. Бывший муж ее оказался импотентом, отчего в секретарше навсегда поселился страх снова попасть на плохого любовника. Вот она и пристрастилась к групповым оргиям, которые обсуждала с подругой по телефону, когда считала, что в офисе, кроме нее, никого больше нет. Небольшую видеокамеру Олег прикрепил к внутренней стороне секретарской сумочки. Мощный цифровик “видел” через материю, поэтому для Гагарина не оставались секретом предпочтения секретарши в супермаркете или ее разговоры с психоаналитиком, которому она представляла свою ситуацию в несколько приукрашенном виде. А еще ногти на ее ногах поражены грибком, чего секретарша стесняется, а еще, пукая, она морщится от собственного запаха.

Не то чтобы Олегу была очень уж интересна эта заурядная и невыразительная женщина с тяжелым подбородком и массивными очками, поверх которых она смотрела, когда разговаривала (выщипанные брови складывались в домик, вздернутый, как у заварочного чайника, нос задирался к потолку), он лишь экспериментировал, робея проделать подобный опыт, ну, например, с Даной.

56.

Хотя почему “ну, например, с Даной”?

Именно Дана его тревожила более всего. Не то чтоб не доверял (повода не давала), но очень уж хотелось узнать — а какая она на самом деле? Не то чтоб притворялась (вела себя более чем естественно), только ведь не вся же жизнь женщины принадлежит мужчине, даже и горячо любимому. Какая она, когда одна? Как и о чем разговаривает с подругами? Как ведет себя, навещая вечно спящего в коме мужа? Какие она испытывает чувства к Безбородову?

Олег много раз видел, как Дана меняется на светских раутах, превращаясь в истинную львицу, и понимал, что не только там, не только так Дана ведет себя — Даны вообще много, Дана разная, со всеми особенная. Ему же хотелось, чтобы она принадлежала только ему, думала только о нем.

В реальности такой абсолютной власти не существует, Гагарин отдавал себе в этом отчет. Но слежение за любимой могло подарить ощущение этой самой власти, сладкое и бесконечно важное ощущение постоянного присутствия. Которое, между прочим, может быть не менее важным, чем сама власть.

А при особенной пылкости воображения эту власть и заменить без каких бы то ни было уступок.

Ведь у него впервые так… с другим человеком: совпало, склещило. Сплющило. Раньше все казалось очень простым: все люди раскладывались по полочкам — каждому овощу — свое место. И только Дана спутала все карты — она нужна ему не только для секса или для путешествий. Точнее, и для секса и для путешествий, но еще и просто так — чтобы была, дышала ночью в затылок, просыпалась хмурым солнцем и шла в ванную зубы чистить. Чтобы сидела на кухне за столом, подперев щеки изящными загорелыми кулачками. И для этого, и еще для чего-то, что не имеет названия. И никогда не будет иметь: всего словами не объяснишь.

57.

Но пока еще Олег не готов к тотальному слежению. Да и дел много, а наблюдение отнимает очень много времени и сил. Нераспакованные видеокомплекты стоят на складе, биоробот Шабуров протирает на них пыль, тестирует, добавляет новые примочки, делая оружие слежения еще более совершенным и изощренным.

Содержание мини-телестудии обходится Гагарину в значительную сумму, однако Олег не жмотится, ему приятно ощущать, как с каждым гаджетом он становится все более и более всемогущим. Потенциально всемогущим. А Шабуров летает в командировки, Япония и Южная Корея, все, чем богаты, привозит очередную штучку, искренне довольный, демонстрирует хозяину, взлохмачивая рыжие вихры, растягивая веснушчатое лицо в хитрую, подобострастную улыбку.

Пренеприятнейший тип, но зато специалист незаменимый. Гагарин уже смирился с его присутствием и с тем, что зависит от этого до поры до времени тихого типа, которого ведь тоже придется взять с собой. А что делать — не сидеть же сиднем перед мониторами, круглосуточно наблюдая за тем, за кем тебе хочется наблюдать, так и свою собственную жизнь пропустить можно, а Гагарину это не с руки, ему и самому еще пожить ох как охота.

И все-таки одно маленькое, но очень хитроумное приспособление вмонтировано в роскошные сережки с огромными бриллиантами, которые Олег дарит Дане по какому-то романтическому случаю. Они стоят возле гранд-каньона, над североамериканскими штатами заходит солнце, и Олег торжественно вручает Дане караты в золотой оправе.

Интересы бизнеса требуют от него более частого присутствия в Юго-Восточной Азии, отныне частенько нужно летать в командировки, Гонконг и Макао, да-да, с этим милым мальчиком, как его там, э-э-э-э-э-э, Аки, ведь он все знает и хорошо говорит по-русски, незаменимый помощник, спокойный и исполнительный, а вот пока меня нет, чтобы они всегда были на тебе, хотя бы немного восполняя мое отсутствие, дорогая, ведь они так идут тебе, специально подбирал их под блеск твоих прекрасных глаз.

58.

И Дана надевает подарок и ходит почти всегда с сережками. Неутомимый цифровик пишет всю ее жизнь, дни делятся на файлы, которые Олег не позволяет смотреть даже Шабурову. Он и сам их не смотрит.

Во-первых, потому что боится узнать то, что ему знать не следует. Ведь Дана глубока и многослойна, как море. Под этой толщей воды что только не таится, а пока Олега все устраивает, и все в их отношениях нравится, так не буди лихо, пока тихо, да-да, не нужно, не нужно. Во-вторых, потому что все еще неловко вот так, безнаказанно, следить за другим человеком. Уверен, Дане бы эта идея не понравилась.

В-третьих, Олег боится, что тайна его отношения к Дане после такого пристального разглядывания может потускнеть, а то и испариться. Он же нынче такой привередливый стал — и к вещам и, тем более, к людям, что просто ужас, святых выноси. Куда девался робкий коновал, боявшийся лишний раз потревожить крымского бармена третьей кружкой пива?

Зато теперь он не боится даже кранов в общественных туалетах. С этими хромированными чудесами враждебной техники отношения у него сразу же не сложились. Одни — на фотоэлементах, другие нужно ножной педалью включать, третьи — кнопочкой, прикинувшейся инкрустированной мушкой; каждый раз машинерия вводит Гагарина в ступор. Он избегает посторонних, дожидается пока уйдут другие посетители, тогда можно безнаказанно озираться (его поиски дублирует зеркало), подносить руки к крану, не боясь выглядеть смешным. Отношения с кранами складываются постепенно. Нужно больше ездить, тогда. Терпение и труд все перетрут.

…Поэтому пока видеосвидетельства о жизни Даны копятся без дела, оседают во чреве адской машинки, готовые в любой момент выпрыгнуть из нее, чертиком из шкатулки, ну его, может, лучше и вовсе без этого обойдемся?

 

Глава восьмая

Избранное направление

59.

Долго ли коротко, минуло полгода. Заполненных хлопотами и делами, в смысл которых соглядатаю со стороны проникнуть совершенно невозможно. Олег ни с кем не делится планами, что-то знает Дана, немного в курсе Аки, однако полностью замысел Гагарин таит, кажется, даже от самого себя.

Купить остров где-то в Юго-Восточной Азии, с виллой и нетронутой природой, как это мечталось с детства. Чтобы переселиться туда с любезными сердцу людьми. Чтобы не видеть лишнего (хватит уже, хватит!), ненужного. Только своих, своих.

Однако (подозрительность Олега не знает границ) про ближайшее окружение он должен знать все. Вот для чего нужна подслушивающая и подсматривающая машинерия. Аки, оказавшийся неплохим помощником (в нем неожиданно проснулась коммерческая жилка, ну кто бы мог подумать?!), на его совести выбор места, переговоры с фирмами, торгующими недвижимостью. Аки, как и Олег, уходит из больницы, забрасывает кандидатскую. В тени, как тень, работает не покладая рук рыжеволосый биоробот Шабуров. Уж он-то свое дело знает, шеф может не беспокоиться — шпионаж будет налажен на самом высоком уровне, ФБР и ФСБ отдыхают.

Для этого Гагарин и позволяет вовлечь себя в суету ежедневных дел. Он который раз сгруппировался во имя светлого будущего, на этот раз ощутимого — только руку протяни. Это придает силы, заряжает посильнее йоги и витаминов и — признаемся, даже сильнее любви к Дане.

60.

Олег Гагарин меняется. Незаметно, исподволь становится другим человеком. Внутри его личности возникает совершенно иной характер, проступают черты изначального плана Творца, который в обычной жизни мало кто может осуществить: мешают социум, гены, бытовые обстоятельства.

А Олегу выпадает шанс... наконец самореализоваться. Получить себя в “чистом виде”. Так со здания снимают строительные леса и перед восхищенной публикой возникает отреставрированный дворец. Многое, на что Олег ориентировался всю сознательную, оказывается неважным и отмирает так быстро, что Гагарин может и не заметить перемены. Новое ворочается в нем и ищет выхода. Странно видеть в зрелом человеке ростки молодых, отчаянно зеленых побегов. Словно молодость вернулась и ты меняешься не по дням, а по часам, дрейфуя по волне собственной синдроматики.

Опасный, между прочим, процесс: вторая молодость не приходит бесследно. Любое ускорение возникает за счет займа внутренних ресурсов. Да, выходишь на иной уровень, но от этого устаешь быстрее тех, кто растет и стареет в режиме привычного времени. Растет и стареет.

Гагарин начал седеть в 25. Никогда не придавая этому особенного значения. А ведь есть в генетической предрасположенности к отдаленным позывным телесного разрушения своя метафорическая правда.

61.

Но пока физиолог Гагарин не задумывается обо всем этом. Дел громадье, а сердце — пламенный мотор, правда, перешел на облегченные сигареты и старается не злоупотреблять горячительными напитками, налегая все больше на зеленый чай, привозимый Аки из экзотических заграниц. Нанимает диетолога, чтобы заботиться о здоровье уже сейчас, ничего не откладывая в долгий ящик.

Деньги позволяют жить сегодняшним днем, вот что важно!

Ты существуешь в отсеке сегодняшнего существования, отчего жизнь ускоряется еще больше. Безумная гонка за ощущениями и впечатлениями, что копятся, откладываются склеротическими бляшками, научают скорбному бесчувствию. Многого уже не замечаешь: некогда... потом...

Соблазны лавинообразны, сыплются снегом, скачут мелким бесом, отчего ускоряешься еще и еще. Покуда хватает сил. Пока хватает. (45) Олег наконец понимает, что за всем не поспевает, физически не поспевает, нужно снова научиться втягивать пивной живот желаний и потребностей.

А не получается уже, процесс приобрел необратимый характер органических изменений. Только радикальные меры, схима, исихазм или полная удаленность от мира. И тогда он увеличивает штат помощников, подготавливающих переезд, и тогда, подобно Петру Первому (кумир детства), сам вникает в тонкости обустройства новой жизни.

Дана замирает от удивления: да что это с мужиком творится? На кризис среднего возраста не похоже, депрессия иначе пахнет, может, климакс? Тоже вроде рано, но тогда что?!

(45) Постоянное, щемящее ощущение, точнее, стремление оказаться в центре мира. Точно он реально существует и следует с ним совпасть, попасть в него во что бы то ни стало. Не то чтобы казалось, что жизнь проходит мимо (достаточно нескольких нехитрых ухищрений, чтобы оказаться внутри собственной жизни), поезд уходит, и необходимо вскочить на подножку последнего вагона...

С этим, как раз, все нормально, никакой особенной спешки и слежки за собой. И тем не менее мир представляется в виде множества параллельно расположенных миров, висящих на невидимых (или видимых?) ниточках под определенным углом, и ты все время перемещаешься из одного мира в соседний, делаешь постоянные поступательные движения, рассматривая жизненный путь как неуклонную, прямую дорогу к некоему центру. Но все время промахиваешься и оказываешься на обочине. Не социальной обочине и даже не экзистенциальной, но какой? Как объяснить? Выходишь ночью на балкон, безветрие, ни облачка, горят звезды. Отсюда, с Земли, они кажутся воткнутыми в пространство на примерно одной удаленности. Это из “Звездных войн” и телескопа (из режима компьютерного ожидания, когда экран ноутбука покрывается постоянно летящими во мглу экрана точками) нам известно, что все они распределены очень даже неровно, но если глядеть снизу вверх...

Нет, далекие звезды, никакой не центр, глупо называть (ощущать) центром место, в котором ты никогда не окажешься. Но они как бы отбрасывают тебя на несуществующую периферию, куда-то вбок от центральной магистрали, даже если она и называется “Млечный путь”, в общем, неважно. Ты строишь жизнь, нагромождая обстоятельства, как кирпичи, зарабатываешь деньги, постоянно куда-то продвигаясь. Так почему бы это “куда-то”, в конечном счете, не оказалось тем самым центром, мимо которого ты постоянно проскакиваешь? Особенно если у тебя появляются возможности и деньги, точнее, деньги и возможности, одно без другого не ходят, и ты начинаешь оказываться то в Париже, то в Барселоне, меланхолично подмечая, что вроде как и тут, и тут тоже этим самым чаемым центром и не пахнет. Дальше, конечно, есть Нью-Йорк, но каково жителям Нью-Йорка? Им на Марс желать? Что, и им тоже? Так как ощущение это повсеместно и схоже с никотиновой зависимостью.

Вечер сгущается в ночь и оседает (проседает) к прологам улиц. Дома стоят четко очерченные, точно они — одинокие деревца в степи. Внутри домов четко очерченные окна. Особенно четко выточены окна со светом внутри. Клены осыпают последнюю листву, обнажая исподнее — бухенвальдские ребра (бедра) эйдосов.

Начинает идти дождь.

62.

А Гагарин никогда и никому себя не объясняет: не приучен. Да и забот полно. Да и невозможно объяснить себя другому, даже самому близкому человеку, он отчетливо знает это. А с тех пор как разбогател, знает это еще более четко: богатство раскрыло в нем темные и, казалось, навсегда заколоченные комнаты, дух захватывает от непредсказуемости.

Время от времени Гагарин устраивает исчезновения из реальности — как он сам их называет, выпадания. У него появляются тайные знакомцы и даже любовница — кроткая стерва кореянка. Она живет в коммунальной квартире (46). В центре полутемного лабиринта. Гагарин прячется у нее, отмокает в благовониях и сонной бескорыстной заботе. Бескорыстия чувств Даны ему уже не хватает. Перестает хватать. Вестник другого мира, кореянка окружает его медленной и фальшивой (фанерной) заботой. А Олегу только того и надо — не реальную женщину с мягкой, бархатистой кожей, но мираж, воплощение давнишней мечты о побеге в экзотические обстоятельства.

Раньше он грезил об этом от недостатка жизненных впечатлений, теперь, напротив, от их избыточности. По натуре Гагарин — беглец. От себя, от людей, от (любых) обязательств. Ему известна только одна форма “работы” с действительностью. Вот почему остров. Вот для чего потайные практики...

Он же теперь снова метро начал пользоваться. Потянуло на старенькое, привычное... Стало не хватать, как воздуха, скученности и анонимности, равнодушных лиц, пучеглазыми стаями проплывающих мимо.

(46) Коммуналка неуловимо связана с детством, с ощущением объемов окружающего пространства. Когда тенистые дворы кажутся бездонными. Нельзя возвращаться в места своего детства, потому что удивишься выхолощенности пространства, пустоте, вываренности. Плоский, почти рисованный задник. Впрочем, осенью любая тихая улица кажется многокомнатной квартирой с веником в красном углу.


Коммуналка похожа на скопленье кротовых нор, пространство сжато до состояния конденсата, оттого твоя жизнь в ней, жизнь тут более концентрирована, ибо делится на до и на после двери, отделяющей себя от других. Даже если ночью ты идешь в туалет, то собираешься и концентрируешься. Все равно как в метро или в концертный зал. В коммуналке обязательно должно быть очень много углов и вспомогательных пространств, кладовок и полатей. Все это, помноженное на близость таинства чужой жизни, мирволит вырабатыванию особого экзистенциального бальзама, который загустевает в темноте и непроявленности углов. В коммуналке обязательно высокие потолки (даже если комнаты и имеют обычные, стандартные размеры) — потому что вся эта жизнь, твоя и чужая, испаряется, должна испаряться, подниматься вверх и скапливаться паутиной в темнеющих коридорах потолка и в нычках над оконными рамами. За закрытыми дверями твоей комнаты варится какой-то странный текст, осве(я)щенный лампой под абажуром, порой выхватываешь кусочек чужого быта, почти невзначай, это как если подсматривать за чужой жизнью, глядя в окна напротив. Окна запотели, но светятся, и за ними что-то такое движется — тени людей и изображений на телевизионном экране.


Метро — это тоже гулкая коммуналка, пространство коридора, который принадлежит сразу всем и не принадлежит никому. Все спешат пробежать пограничье, чтобы закрыться за своими оловянными-деревянными дверями. Но даже там, закрывшись, ты уже более не можешь стать собой, потому что дверь эта очень тонкая, чужое сочится запахами с общей кухни. Общие пространства обладают особым воздухом, он тут или тяжелее, или, наоборот, невесомее, почти до головокружения, это как воздух вокзала или церкви, храма, многих движущихся людей и недвижимой рамы, открытой всем ветрам. В коммуналке, несмотря на заклеенные рамы и законопаченные стены, всегда сквозит.


Я вспоминаю главную коммуналку детства на улице Пушкина, в ней жила моя двоюродная сестра Люба. Невероятно концентрированная территория инаковости, она всегда меня будоражила и манила. От этой прихожей с большим и чужим коридором до осыпающегося балкона. Обязательно на последнем этаже (до сих пор лестницы этого подъезда снятся мне — с провалами, которые нужно и страшно перепрыгивать). Такой концентрат возможен так же в своих домах, где живет вот уже не одно поколение жильцов, каждый из которых привносит свои запахи и подробности своего быта. В сенцах всегда пыль и полумрак, которые и есть поле для зарождения какого-то странного отчуждения, отчуждение — наконец-то это слово возникло. Вот и осень такая же. Все уже ждут, когда выпадет снег, ждут и не дождутся. Все живут авансом, в запас, мечтая перебраться через сугробы к новой весне, когда мы снова и вновь заживем по-новому.

63.

Копилась усталость. За всем не успеешь, всего не поймаешь. Кроме того, страх этот постоянный — потерять блокнот или утрать его каким-то иным способом. Одно время Гагарина не отпускало ощущение, что за ним охотятся, выслеживают, пытаясь проникнуть в Главную Тайну и лишить заветного талисмана.

Откупорив бутылку виски, Олег медитирует над блокнотом, раскинувшимся перед ним обнаженной женщиной — мол, бери меня и делай со мной все, что захочешь. Впервые за несколько недель Гагарин оказался в своем холостяцком углу: Дана очередной раз укатила “по европкам”, а его не взяла. Или он сам не поехал, чтобы честно, то есть без всякого напряжения посетить луноликую кореянку.

Но и экзотика эта тоже уже не насыщала так, как раньше. Спала кореянка на полу, клала под голову неудобный валик, циновки казались жесткими. Каждый раз, сделав мужское дело, Гагарин норовил поскорее уйти из затхлой и прокуренной коммуналки, поскорее вернуться в привычный мир комфорта и дорогих удовольствий. Хотя секс с кореянкой до сих пор казался ему феерическим. Вот только секс один и остался...

Любовница воспринимала его стоически, азиатское лицо не выражало никаких эмоций.

— Да, мой белый господин... Нет, мой белый господин...

И только. Ничего лишнего. Ничего личного. Царство функционализма и минимализма. В царстве ободранных обоев и потрескавшихся от влаги стен.

Тоже мне, Йоко Оно.

64.

Некоторое время назад он снял огромный номер в самой дорогой гостинице, новострое кремового цвета, печально глядящем на правительственную реку. Занимая едва ли не целый этаж, соответствовавший его состоянию и положению. Апартаменты Олега соседствовали с номером лохматой поп-дивы, уже давно вышедшей в тираж. Пару раз он даже видел ее, пьяную, опустившуюся, блуждающую по коридорам в шелковом белье. Однажды певица грызла семечки.

Соседство со звездой времен детства добавляло пикантности, но не спасало от одиночества и вязкой, тягучей тоски, приступы которой наваливались, стоило Дане куда-нибудь уехать. Он перестал любить электрический свет, не включал освещения, сидел в пустых комнатах, не снимая костюма, в лакированных туфлях, подобно восковому манекену.

Уж лучше лечь пораньше и встать с первыми лучами солнца — как тогда, как раньше, когда он бежал в больницу к пятиминутке и утреннему обходу и никогда не опаздывал (чем несказанно гордися). Из деревянного ящичка Олег достает сигару, подходит к огромному окну и смотрит на реку, на огни, отражающиеся в воде, на жизнь, проносящуюся мимо. А вдруг все его надежды, все его мечты — мираж, вдруг ничего не сбудется, тогда что? Тогда как?

Если блокнот не имеет волшебной силы....

Но ведь что-то уже было, было и есть. Многое воплотилось и не о чем жалеть, разве не так?

Олег включает телевизор с плоским экраном, и в комнату начинает литься зелено-голубая патока, чужие лица, рекламные ролики, прогноз погоды... На музыкальном канале мелькает чужая музыка. Один раз он увидел клип Бьорк с песенкой про горящие сердца и чуть не заплакал. Подбежал и выключил, не доверяя бремя решения дистанционному пульту.

И тогда в притихшую комнату снова ввалилась пустота, вырабатываемая за окном — рекой, каменным мостом, пустынной набережной и огнями чужой жизни, способными вытащить и отправить под откос душу даже из самого закоренелого оптимиста.

Гагарин схватил модное полупальто, побежал ловить такси. Возле лифта снова столкнулся с Примадонной. Она посмотрела на него осоловелым лошадиным взглядом и не узнала.

Да и откуда было ей его знать?

65.

На светский раут его привел Миша Самохин, переживавший очередную стадию романа с музыкантшей. Эпоха великого молчания, когда Самохин тенью следовал за скрипачкой, но в непосредственный контакт входить боялся, благополучно миновал. Где-то после Будапешта, скажем, в Карловых Варах, Миша набрался мужества, подошел и спросил у скучающей перед концертом дамочки закурить.

Ну не смешно ли — преследовал ее по городам и весям, примелькался всем до последнего концертмейстера, чтобы вот так неловко перейти в “активную фазу”. Азиатка прыснула и вытащила тоненькую, дамскую. С ментолом. Представилась Таней. Самохин смотрел на нее, как под гипнозом, пока вела в отель, пока раздевала, целовала и гладила. Стряхнул оцепенение в момент, когда оседлала и повела незнамо куда. Видимо, в даль светлую.

В повседневности Таня оказалась весьма ловкой особой, совершенно не похожей на неземное и отстраненное существо, только не парившее над сценой. Курила, из-за чего голос давно сел, любила резкое словцо и была отчаянной неряхой. Плюс неуемная похотливость, с которой Самохин на первых порах справлялся, но уже начинал (в шутку, разумеется) задумываться о подмоге.

Таня ввела Самохина в богемные круги пьяных поэтесс и голубых композиторов. Все они, включая непризнанных литературных гениев и звезд рекламных роликов, могли говорить только о себе. Сначала Самохину все эти самовосхваления казались дикими, но, увидев, насколько легко Татьяна говорит о себе с ними в том же тоне, расслабился: значит, можно. Ну и привел сюда Гагарина.

66.

Когда Гагарин стал официально богатым человеком, к нему потянулись разного рода умники и умницы. Вдруг приняли за своего. Ничего же не изменилось, айкью остался прежним, если что и выпирает, то только деньги, ан нет, оказывается, интеллект тоже измеряется купюрами. Их количеством.

Таня, хороводившая Самохина, решила во что бы то не стало записать пластинку. Разумеется, привлекли Гагарина, а кого еще? Точнее, пока еще не привлекли, лишь собирались, вот и протаптывали дорожки, подготавливали почву. Самохин, готовый на все, лишь бы угодить объекту обожания, рассыпался мелким бесом. Олег тогда еще не привык к подобному обращению, хмурился, но верил лести. Все мы люди, все человеки, и нет ничего слаще, чем продемонстрировать силу недавней ровне. Коллеги, и знает Самохина облупленным, столько всего в первой реанимации, парень он неплохой, почему бы и не?!

Вот и заманили на вручение какой-то премии, Олег даже не понял какой, театральной или литературной. “Премия престижа”, как писала авторитетная газета, но какая разница, за книгу или за спектакль? Ведь банкет начинается после церемонии вручения, интересной лишь цеховым фанатам и узколобым журналюгам. Выбирают, кипятятся, раздувают щеки, спорят, ссорятся, зарабатывают инфаркты и инсульты, а на банкеты приходит совершенно иная публика — блистательная, блистающая и не имеющая никакого отношения к информационному поводу.

Вот и сейчас, Гагарин во фраке, рядом Самохин и его музыкальная Танечка попадают на праздник, когда все призы уже вручены и люди перетекают от стола к столу. Сейчас именно закуски — самое главное, голод уравновешивает и либералов и консерваторов, демократов и почвенников, представителей “властных структур” и операторов телевизионных каналов, которые хоть и при исполнении, но кушать тоже хотят.

67.

Тем более что их “хозяева” — телевизионные звезды — уже разбрелись по банкетному залу и окружены поклонниками — у каждой ТВ-персоны, стоящей с задумчивой улыбкой, вьется рой людей, будто бы меньших ростом. Телелица воспитанно и задумчиво улыбаются, принимая знаки внимания, они знают, что все их знают, видели, идентифицируют. Странно, но наше высшее общество и так называемая элита отныне сплошь состоит из узнаваемых лиц. И наоборот — стоит только проявиться в телевизоре, как начинают узнавать, и это оказывается автоматическим причислением к элите общества, к ее высшему свету. Отчего вся нынешняя светскость имеет неизбывный и невытравляемый привкус медийности. Светские персонажи уже давно не имеют ничего, кроме узнаваемых лиц, коими торгуют направо и налево. Гагарин не перестает удивляться тому, как легко эти люди присваивают работу многочисленных съемочных групп, редакторов и осветителей, парикмахеров и визажистов, анонимно делающих этих самых звезд, тогда как они, сливки общества, и слова сказать не могут без телесуфлера.

Гагарин чувствует себя Наташей Ростовой на первом балу. Вышколенные львы и львицы, ухоженные и блистательные, блестящие, отстраненно-равнодушные к незнакомцам и удивительно приветливые к “своим”. Такое ощущение, что ни у кого здесь нет никаких проблем, только “вопросы”, решаемые в течение одной, максимум двух минут. Именно здесь, небрежно перебрасываясь вроде бы необязательными фразами, люди решают дела, договариваются о проектах и т.д. и т.п. Со снисходительностью к чужакам, которые если и случаются, то лишь для того, чтобы отразить великолепие признанных и призванных. Гагарину неуютно, он пьет теплое шампанское, хватаясь за очередной бокал, как утопающий за соломинку. Ибо, несмотря на все его миллионы, он новичок в высшем обществе, здесь его никто не знает, поговорить не с кем — Самохин вслед за скрипачкой упорхал общаться со знаменитостями, решив, что Олегу с руки развлекаться самостоятельно.

68.

С задумчивым, байроническим видом (точно его совершенно не волнует окружение, куда существеннее мысленные мысли, только они и способны занимать) Олег ходит между оживленно беседующих кружков. Смотрит по сторонам, узнает физиономии, намозолившие глаза (выбравшись из телевизора, телефизиономии оказываются, как правило, значительно меньше ростом), кивает им, будто бы так и надо, и вновь с невозмутимым видом идет дальше. К другому кружку, где ему так же неуютно и одиноко. Легкости ему не хватает или навыка быть приятным собеседником. Или вот так же бесцеремонно, как другие щелкоперы внедряться в компании, казалось бы, открытые для посторонних — подходи, говори, общайся…

…но отчего-то не хочется…

Не за что (не за кого) зацепиться, слова журчат, глаза блестят, дамы перебегают от человека к человеку, заканчивая (точнее, не заканчивая) разговор на полуфразе. “Ой, извини, мне еще нужно перемолвиться парой словечек с NN…” Или — “А вот и NN появился, пойду-ка я поздороваюсь…” И совершенно непонятно, почему с этим NN или MM нужно обязательно поздороваться сейчас, а не потом, и зачем вообще нужно здороваться?

Общество взаимного восхищения, где на самом деле никто никем не восхищается, лишь себя показывает, исполненный значения, Гагарин наливается отвращением ко всему вокруг и даже к самому себе, как к невольному участнику ярмарки тщеславия.

69.

Возле столов с тарталетками толчея, закусывают и противники режима, и его сторонники. Охлажденная водка, тонко нарезанные копченые колбасы и ветчины… Гагарин подходит к еде из чистого любопытства, ему почему-то брезгливо есть вместе с этими людьми.

Возле напитков разгорается нешуточный спор. Разумеется, о судьбах родины. Про особый путь России, которого не миновать, ведь у нас даже капитализм имеет иной характер, не такой, как в других странах. Особенно горячится тщедушный кудреватенький буратина в круглых очках, распаляет себя, несет очевидную чушь. Между тем, вместо того чтобы поднять буратину на смех, ему внимательно внимают несколько телевизионных дам, приятных во всех отношениях. Буратина напирает на вред, который несет миру вообще и России в частности такой страшный зверь, как глобализация.

Ему оппонирует изящная политически подкованная дама восточной наружности (Гагарин мгновенно проникается к ней симпатией, несмотря на то что дама эмансипирована и на робкую гейшу не похожа). Рядом с ними, облокотившись на подоконник, стоит изящнейший доктор Курапатов и несколько незнакомых Гагарину лиц.

Спорщики срываются на крик, словно бы голосом придавая дополнительный вес своим теоретическим выкладкам. Олегу становится забавно — только в России, вероятно, люди могут вот так кипятиться, размышляя на абстрактные темы — брызгать слюной и давиться при этом дармовыми закусками. Словно бы публичность пьянит. Словно бы это — последний для спорщиков шанс откупорить сосуд с истиной. С тех пор, как Достоевский воспел “русских мальчиков”, а Тургенев иронически заклеймил духоборцев, ничего, по сути, не изменилось!

— Да, да, да, — кричит очкастый буратина, словно бы готовый задушить собеседницу, — идите в свой “Макдоналдс” и жрите в нем гамбургеры, вам, дорогуша, не помешает.

— Почему, если разговор заходит о либеральных ценностях, то меня сразу начинают посылать в “Макдоналдс”, что, кроме “Макдоналдса” демократия ничего не построила и не создала? — оправдывается или удивляется эмансипированная азиатка. — Я неплохо поужинаю и во французском ресторане. Кстати, и вы, Митя, тоже, признайтесь, любите французскую кухню.

— Щи да каша — радость наша, — подзуживает доктор Курапатов, словно бы ставя диагноз.

70.

— Дело же не в каше и не в “Макдоналдсе”, — продолжает пытаться урезонить спорщиков Курапатов. — Обратите внимание, господа, что, споря о материях возвышенных (коими безусловно являются разговоры о путях самоопределения нашего государства), вы все время говорите о еде…

— Как будто бы пути самоопределения России должны определиться именно здесь и сейчас, — хмыкает нечесаная блондинка не первой свежести с очками на переносице.

— Да, мы сыты, но чего нам это стоит, — продолжает кипятиться Митя, — потеряны национальный колорит и отечественные приоритеты, нация вымирает, а акулам капитализма только того и нужно. Ну вымрем мы все, и что останется? Пустые “Макдоналдсы” по всей стране… Нет, господа-товарищи, нам нужен особый путь. Православие и державность, соборность — вот на чем всегда, испокон веку стояла и стоять будет земля русская.

— Кто ж вам мешает молиться и ходить в “Макдоналдс”? — взвизгивает его визави.

— Никто не мешает, однакоже скверну эту нужно бы поистреблять, ибо нет в ней никакой духовности, слышите, нет, — с отчаянным видом буратина хватает стебель сельдерея, которым украшено блюдо с мясной нарезкой, и эффектно перегрызает его. — Сплошная инвентаризация… то бишь стандартизация жизни, превратили страну, понимаешь, в один сплошной супермаркет.

— И что же плохого в том, что людям стало возможным выбирать из того, что есть? — удивился доктор Курапатов, известный в обществе представитель “партии здравого смысла”.

— Да потому что изобилие это мнимое и сводится к нескольким позициям, Ирина Мацуоновна, навязываемым нам рекламой и всем этим потребительским обществом, которое строит, не побоимся этого определения, кровавая гебня. — объяснил всем Митя, для которого в этом мире не осталось нерешенных вопросов.

— Господи, ну гебня-то тут причем? — снова пискнула тщедушная Ирина Мацуоновна.

— А при том, что пока мы тут с вами жируем… — Митя обвел всех присутствующих торжествующе-презрительным взглядом.

— …Тысячи детей Южной Африки умирают от недоедания, — выкрикнул кто-то, и массовка загоготала.

— Смеетесь, — Митя поправил очки, — а между тем, вспомните еще мои слова, что предупреждал вас Митя Кипарисов, вставлял палки в колеса кровавому режиму, а вы его засмеяли. Смейтесь-смейтесь, над кем смеетесь? — Митя не унимался, словно бы пил одну рюмку за другой. — Над собой смеетесь…

71.

— Хорошо, Митя Кипарисов, — Ирина Мицуоновна попыталась стать рассудительной, — отчего же вы не уходите в глухую оппозицию, но тусуетесь и продолжаете тусоваться на банкетах, между прочим, оплаченных этим самым кровавым режимом, который вы на словах люто ненавидите (а на самом деле любите всей своей лакейской душонкой, просто вас не позвали к спецраспределителю, просто вы не нашли лазейку к кормушке, вот и истерикуете), выпиваете и закусываете... вместо того, чтобы…

— Чтобы что? — передразнила Ирину Мицуоновну патлатая блондинка, явно завидуя ухоженности спорщицы, и широко открыла рот.

Лучше бы она этого не делала. Ибо Ирина Мицуоновна метнула в ее рот такой бескомпромиссно нацеленный взгляд, что без слов стал понятен пафос непроизнесенного. Мол, а вам бы, милочка, к стоматологу сходить не помешало бы-с.

— Vous dites toujours des betises, — захихикала дама с глубоким декольте, в котором болтался огромный православный крест, инкрустированный фальшивыми изумрудами и стразами, образовывавшими заветный вензель “D&G”.

— Je ne suis jamais plus serieux, madam, que quand je dis des betises, — через плечо возразил Курапатов большому декольте, явно от лица кого-то из спорщиков, кого именно — понять было невозможно, так как позиция самого толстяка не проявлялась никак, ограничиваясь рамками провозглашенного им самим “здравого смысла”.

— А вот то, — Ирина Мицуоновна, поднаторевшая в дискуссиях о немодном ныне либерализме. — Каков ваш идеал, Митя? Легко все отрицать и поливать грязью. Поливать грязью, при этом ничего не делая, но лишь сотрясая воздух в бесплотных дискуссиях за рюмкой хорошего французского коньяку…

— Я пью водку, — не замедлил отвести обвинения и на всякий случай обидеться Кипарисов. — Русскую водку. Only.

— У вас хороший вкус, Митя — примирительно начал Курапатов.

Но тот его быстро перебил.

— Каков мой план? Да очень простой…

72.

— Il a y des dames ici, — шутейно пытается предупредить Митю дама с православным бюстом.

Но ее немедленно перебивает безапелляционный господин С-в, коротко стриженный колобок со знакомой всем физиономией (хитрые маленькие глазки, плавающие на его раздобревшей физиономии отца четырех детей, как жиринки в мясном бульоне) — ежевечерне он проповедует с экранов высшие ценности. Видимо, это и позволяет господину С-ву (его узнает даже Гагарин, который про телевизор и думать забыл — чем больше у человека денег, тем реже он припадает к экрану) судить обо всем с видом знатока. Что, отмечает про себя Олег, выглядит исключением, ведь обычно телевизионные не лезут в дебаты и отмалчиваются по сторонам — вот как, например, г-н С-дзе, стоящий с бокалом красного у концертного рояля, или луноликая Татьяна Ильинична, чей еженедельный телевизионный сарказм вошел у всех в поговорку. Но одно дело — стихия студии, где всегда есть помощник режиссера, телесуфлер и, в худшем случае, монтаж, и совсем иной коленкор — когда следует высказываться экспромтом. Пока все шумят и разглогольствуют, Татьяна Ильинична поедает семгу, метая по сторонам яростные взгляды. Или она хочет, чтобы ее заметили и оказали респект, или, напротив, она злится на внезапно развившуюся булимию, заставляющую пожирать все, что находится на подносах.

— О каком православии вы говорите, — господин С-в возносит руки к хрустальной люстре. — Религия необходима для того, чтобы — не помню, кто сказал — наша служанка по воскресениям ходила на утреннюю молитву… Что такое православие, как не торговля воздухом? Я бы даже сказал воздушком… Посредники, торгующие чем? Вы только задумайтесь — верой…

— Что такое вера? — спрашивает г-н С-в и сам же себе отвечает: — Ворованный воздух! Посредники, дорвавшиеся до самого святого… До внутренних процессов, руководимых человеком… Вот недавно московский градоначальник изловил одного шельмеца, обещавшего за небольшую мзду воскресить из мертвых несколько сотен замученных кавказских мальчиков. Шельмеца, разумеется, посадили за дело, однако же, спрошу я вас, чем сей прохвост отличается от нашего духовенства, обещающего второе пришествие, вечную жизнь души и рай на земле после второго пришествия? Когда восстанут все мертвые и начнется новая жизнь. Почему одним можно иметь монополию на воскрешение, а другим нет? Да после такого обмана креста на вас нет! — Неожиданным сиплым басом обращается к невидимым священникам круглоголовый г-н С-в.

73.

Оригинальностью речей самодовольный С-в производит революцию в самых заядлых спорщиках. Митя Кипарисов воодушевленно срывает очки и начинает протирать их салфеткой. Его глаза округляются, и он выдыхает, решив перещеголять популярную телефигуру:

— Совершенно с вами согласен, господин хороший, более того скажу, между понятием “религия” и понятием “фашизм” я уже давно ставлю знак равенства, “религия” это и есть современная версия фашизма, в гламурной его ипостаси, ибо… ибо… — И тут выхлоп буратины заканчивается, он хватает ртом воздух, словно бы не в силах переварить поступающий в него кислород, и этой паузой незамедлительно пользуется Ирина Мицуоновна. Ей не нравится, что г-н С-в перехватил у нее инициативу и обратил внимание присутствующих на себя. Говорить о православии она не может, поэтому не находит ничего лучше, как еще более язвительно и иронично повторить свой вопрос.

— Так каков же ваш идеал, нигилистушка вы наш ненаглядный?

Мите явно не до того — он полностью находится под впечатлением своего последнего умозаключения и не в силах вернуться к началу разговора.

— J’ adore les questions politiques! — от всего сердца воскликнула глубоко декольтированная православная особа, а нечесаная блондинка (нечесаная, разумеется, по последней моде) кивнула ей молча и с пониманием.

Странное дело: все эти наши споры строятся таким образом, что каждая последующая реплика словно бы отменяет, затемняет все предыдущие. Словно бы спорщики забывают, о чем недавно говорили, предыдущие аргументы напрочь стираются из памяти, главное — не останавливаться на достигнутом и продолжать громоздить одна на другую все новые и новые нелепости.

74.

— А вот вы, милейший, кажется, начинали говорить об идентичности да национальном своеобразии, — вплетает лепту изящнейший Курапатов, обращаясь, по всей видимости, к Кипарисову, — да только вот ведь вам парадокс какой. Недавно, смею доложить, в Париже происходила ярмарка, на которую позвали одних русских писателей (здесь он сделал указующий жест на Татьяну Ильиничну, которая, уловив движение в свою сторону, мгновенно перестала жевать и спрятала испепеляющие взгляды куда-то под веки) и не позвали других — тех самых, что называют себя истинно народными, православными, почвенниками, чуть ли не теми самыми писателями-деревенщиками, чьими физиологическими очерками зачитывались все просвещенные россияне дореформенных времен… ну так вот, эти самые, с позволения сказать, деревенщики обанкротили парочку нефтяных магнатов, но доехали собственной делегацией до Парижа, куда их, разумеется, не звали. Так вот я вас спрашиваю — на кой счет этим радетелям за дело народное та самая французская книжная ярмарка, на которой по всем правилам царствовать должны сугубые западники и либералы?

И он снова указал в сторону луноокой Татьяны Ильиничны, которая к тому времени уже покончила с семгой, хлопнула рюмку коньяку и подбиралась к фаршированной щуке, украшенной маринованными виноградинами.

— Ехали бы себе хоть в Тамбовскую губернию, хоть в Кемеровскую волость и там бы просвещали народонаселение, сеяли, так сказать, как говорится, вечное и светлое, но нет, им же, портяночникам нашим, Парижи да Лондоны подавай. Лавры Герцена им жить мешают! И хоть бы мы действительно презирали этот самый Запад, — ловко заключил Курапатов и дернул головой так, что его немного растрепавшаяся челка аккуратно встала на место, — но хотим-то мы жить, как на Западе, и вы, Митя, да-да, хотите, и не перебивайте меня…

Хотя Кипарисов молчал, думая о рюмке холодной водки, набирался новых полемических сил и совершенно не думал никого перебивать.

75.

— Кроме того, — назидательно продолжил изящнейший доктор Курапатов, — вы не только хотите жить так, “как там”, но и вы, Митя, всецело зависимы от того самого Запада, который вы так ожесточенно поносите. Ругать-то мы его ругаем, а только его мнением и дорожим, то есть, в сущности, мнением парижских лоботрясов. И к ним апеллируем, если в отечестве нашем какая-то напасть случается, проворуется кто и посадят кого… Потому что даже сама верховная власть наша, совершенно бестолково называемая вами “кровавой гебней” (на самом деле, вы гебни, вьюноша, не видели и в 37-м году живать не жили, посмотрел бы я на вас тогда), признает только авторитет Запада, французского или американского, неважно какого, так как внутри отечества нашего нет, не осталось более никаких авторитетов, вот что противно!

— И сильно противно? — вступила в спор Татьяна Ильинична, насытившаяся фаршированной щукой и приговорившая еще одну рюмку коньяку.

О чем здесь спорили, она не слышала, поглощая еду, однако “кусок упал”, и ей захотелось спеть. Но петь было нельзя: высшее общество все-таки. И тогда она тоже решила поспорить.

— Так вот, милейшая Татьяна Ильинична, говорю я о том, — снова завел меланхолическую шарманку изящнейший доктор Курапатов, — что вопрос о значении и будущности России целиком и полностью зависит от западных влияний.

— Запад — это говно! — бросила Татьяна Ильинична, и лицо ее сделалось непроходимо хмурым. — Помню я, когда преподавала в американских университетах…

Она махнула рукой и картинно поплыла к белому роялю, у которого уже давно окопался ее менее говорливый коллега С-дзе. Все посмотрели ей вслед.

76.

— Это потому, что ничего у нее в американских университетах не получилось, — громко зашипела нечесаная блондинка с очками на переносице, обращаясь к Гагарину, вероятно, единственному, кто не знал о заслугах Татьяны Ильиничны перед отечественной культурой. — Поперли ее из этих университетов, вот она им этого до сих пор простить не может, критикует этот самый загнивающий Запад, где только может.

— И все-таки, Дмитрий, — решила не униматься Ирина Мицуоновна, о которой все успели порядком позабыть, — есть ли у вас ну хоть какой-нибудь план?

— Да уймитесь же вы, наконец, — шикнул на нее господин во втором ряду, уплетавший остывающий жульен. — Ну сколько ж можно? И кому интересны политические взгляды господина Кипарисова?

— Ну почему, — встряла обладательница нательного креста с поддельными изумрудами. — Скажем, мне, например, очень даже и интересны мировоззрения этого половозрелого декадента.

— А мне нет, — отрезал второстепенный господин и отставил чашечку в сторону. Руки его были липки после жульена, и он искал салфетку. Но салфеток уже не было.

— Вот вы и не слушайте. А я буду слушать, c’est clair?

— Je vous ai beaucoup admiree ce soir, madame, — неожиданно обратился к ней г-н С-дзе, которому тоже надоело отмалчиваться в стороне и который решительно нацепил маску светского льва. Маска эта, сочетавшая респектабельность и решительность, зело шла к его осанке и аристократическим сединам.

Однако диалог на французском никто не услышал.

77.

— Да нет у него никаких идеалов, — буквально взорвался г-н С-дзе, чем, на свой страх и риск, привлек всеобщее внимание, — я уже давно наблюдаю эту картину со стороны и могу сказать, что у господина была масса поводов и возможностей изложить нам план, но господин Кипарисов позорно отмалчивается, так как ему нечего сказать!

— Как вы можете так говорить, — Митя Кипарисов, опрокинувший пару рюмок водки и запивший водку теплым персиковым нектаром, выгнувший грудь наподобие боевого петуха, готового к бою. — Как же вы можете так говорить! Ведь вы же сами не даете мне и слова воткнуть, все талдычите, талдычите и талдычите про какую-то ерунду. Нагородили пошлости до неба. Я уже устал слушать, у меня же просто уши в трубочку сворачиваются…

— Ну вот и славно, вот и говорите вы, а мы же ждем. Ждем, — воскликнула Ирина Мицуоновна, на дух не переваривающая г-на Сванидзе и готовая встать поперек любого его слова.

— Действительно, необходима le resume de la question en peu de mots, — проявила солидарность православная фундаменталистка в декольте со стразами.

— О’кей, — выдохнул Митя, — слушайте детишки, если в двух словах — то это звучит так… — Он взял паузу, словно бы раздумывая, как лучше сформулировать главное рекламное motto. — “Вперед в СССР”, вот как это звучит.

— Опять в СССР? — Возмутилось благородное собрание в один голос.

— Спасибо, мы там уже были, — воскликнул второстепенный господин.

— Плавали, знаем, — выплюнула костлявая почитательница доктора Курапатова, хотя он ничего и не сказал, лишь демонстративно передернул изящными плечами.

Недовольными оказались все — и либералы, и славянофилы, уже давно напрочь открестившиеся от советского прошлого, точно их на луне нашли.

— Вывести бы вас, Митя, на снег и хорошенечко там выпороть, — буркнул всеведущий С-в и совсем уже не по-светски перешел с Кипарисовым на “ты”, выражая крайнюю степень несогласия и возмущения: — Жизни ты не знаешь, мальчег.

— Жениться бы тебе, барин, надо! — прибавила осуждения Татьяна Ильинична. И залпом хлопнула стакан бургундского. Гагарин в азарте показал ей большой палец, молодцом, мол, не посрамила.

А Ирина Мицуоновна только улыбнулась нежно, по-матерински, и промолчала, мол, чем бы дитя ни тешилось, только бы в национал-большевики не подавалось.

78.

— Ну вы же меня не поняли, не поняли, — едва не плакал Митя Кипарисов, — “Назад в СССР” — это же такая… метафора, а чем метафора хороша (но и слаба одновременно, слаба, потому что таков ее, метафоры, удел), так только тем же, что если ее продолжить до логического завершения, то она обессмыслится. Поэтому судить о моем идеале, исходя из одной только фразы, бессмысленно.

Стали появляться новые посетители: под конец вечера в банкетную залу набилось много народу. Гагарин, увлеченный спорами, совсем потерял из виду Самохина и Татьяну.

Спорщики, не обращая внимания на вновь прибывших, продолжали набирать обороты.

— У вас, Митя, был шанс изложить нам свои воззрения на будущность России, однако же, вместо того чтобы изложить ваши воззрения соотечественникам, вы увязли в мелких позиционных боях, — отчитывал буратину изящнейший доктор Курапатов, отчего Гагарину, тяпнувшему еще пару бокалов отвращения к тусовавшейся публике, захотелось взять парня под защиту.

— Да, нет же, нет, — начал было оправдываться Митя, обращаясь непосредственно к Гагарину, словно в поисках сочувствия или же понимания, — все дело обстоит только в том, что за эти годы, прошедшие после распада империи, мы занялись несвойственными нам делами и оторвались от истоков, от своих корней. В Советском Союзе, который я застал и который тоже ведь не очень люблю, так как успел побывать в пионерах и знаю тяготы подневольной жизни… Когда нужно вставать очень рано, повязывать красный галстух и бежать на линейку, отдавать салют и даже маршировать, вместо того чтобы продолжать нежиться в кровати, пребывая в неге и размышлениях с “Барышней-крестьянкой” в руках…

— Впрочем, я не об этом, — перебил Кипарисов сам себя, — в СССР ведь были и положительные стороны, и я без труда назову их. Как то: бесплатное медицинское обслуживание, всеобщая, поголовная грамотность, а главное, дружба народов, о которой сегодня, спустя всего какие-то несколько лет, мы окончательно забыли… Мы теперь превратились в машины для зарабатывания денег, всеобщая духовность оскудела, страшно пройтись по улицам наших городов, превратившихся в джунгли, в которых уютно только малолетним преступникам и скинхедам. — Тут Митя потер невидимый миру синяк на бедре. — Нынешнее время я тоже не отрицаю — по качеству и количеству отпущенных нам свобод…

— А как же кровавая гебня? — ехидно встрял г-н С-в, но его зашикали.

А Митя, сглотнув слюну, продолжил, не обращая внимания на посторонние реплики.

79.

— Нужно просто взять все хорошее, что было в советской цивилизации, и отринуть все плохое, что мы накопили в нынешней ситуации бесконечного переходного периода, этого, можно сказать, бесконечного тупика…

— Господа, — поддержала патриотически настроенного юношу глубоко православная со стразами, — у меня конкретное предложение — нужно что-то делать.

И даже непримиримый полемист С-в сменил гнев на милость.

— А про бесконечный тупик, это ты, Митя, хорошо придумал, — похвалил он Митю. — Тоже ведь метафора, но на этот раз — точно в цель, работает-с.

— Правильно, — ощутив всеобщую поддержку, Кипарисов воскрес, — нужно вернуться к тому, что мы быстро забыли, не забыв взять с собой в дорогу все то, что накопили! Чтобы мы смогли вернуться к обществу взаимной любви и взаимного уважения, которых теперь нам так сильно не хватает.

Все начинают галдеть, как на большой перемене, сыплются разнобойные реплики и рекомендации, каждый говорит о своем и тянет одеяло на себя. Шум, гам, крики, еще чуть-чуть, и мордобой начнется. Но — чу, люди-то собрались высокообразованные и не просто так, а элита!

— А про глобализацию ты, Митя, верно завернул, — неожиданно для себя встревает в разговор Олег Евгеньевич Гагарин, когда обмен мнениями, казалось бы, иссякает.

Олегу надоела вся эта болтологическая кадриль, и он решил немного поиздеваться над окружающими, замаскировавшись под принятый здесь полемически заостренный тон. Однако же количество выпитого сыграло с ним нелепую шутку: начав с иронического замечания, Гагарин не смог вовремя остановиться. Он слишком долго молчал в сторонке (можно сказать, всю сознательную жизнь), и теперь его понесло, словно бы с горы на санках, едет-едет, скользит по гладкому снегу и не может остановиться.

80.

— Я же смотрю, что происходит у нас в больнице, — начал Олег издалека, — как вот, для примера скажем, обходятся с больными. Здоровье пациентов никого не волнует, главное же бабки заколотить, понимаете? Совершенно не важно, поправиться больной или нет, зарплата настолько нищенская, невзрачная, можно сказать, что все заняты собственным выживанием, а не выживанием больных — уж простите меня за этот неловкий каламбур, я не такой мастак в речах, как вы (легкий поклон в сторону Мити, разворот в сторону г-на С-ва, С-дзе и Ирины Мицуоновны), но, несмотря на свой убогий ум, скажу: глобализация несет нам один только вред. И я это, врач-реаниматолог, вам ответственно заявляю. Раньше каждый врач подходил к своему пациенту с чувством, толком и расстановкой, используя не только свои знания, но и интуицию, а что мы видим теперь?

И Олег обвел глазами всех собравшихся. Он чувствовал себя на подъеме, никакого волнения (было чуток, да сплыло). Выискивая глазами сочувствующие лица, словно бы говорящие — кто же, кто же этот прекрасно воспитанный и столь чувственно и умно говорящий человек, почему мы раньше никогда его не видели и ничего о нем не знали?! Возможно, именно так ощущают себя нобелевские лауреаты, городу и миру докладывающие собственное credo.

— И что мы видим теперь? — продолжил Гагарин после паузы. — Штамповка и единые алгоритмы, никто не отступает, уже просто не способен отступить от схемы, уж лучше больной погибнет, но я сделаю так, как надо по схеме, а не так, как меня учили представители старой школы…

— Старая школа, — Олег вновь почувствовал себя медиком и оттого горестно улыбнулся, — да от нее же почти ничего не осталось… Вы знаете, что во всей больнице только один я все еще продолжаю работать с умирающими больными без перчаток! Только я один, а это и есть старая школа. Все же теперь боятся. Боятся рисковать, боятся вкладываться, работают по стандарту. Именно это я и называю глобализацией.

— Но с другой стороны, — робко попыталась возразить Гагарину нечесаная поклонница прогресса, — есть ведь и новейшее медицинское оборудование, способное спасать людей в самых сложных ситуациях, поэтому невозможно однозначно говорить, что глобализация (а под ней, разумеется, мы понимаем социальный и экономический прогресс, который невозможен без прогресса культурного и научного тоже) сугубо вредна, есть в ней и положительные стороны.

— Вы знаете, процесс врачевания принципиально уже давно не меняется. Все, что могли, мы уже придумали и внедрили, все остальное от лукавого… все эти навороты, — Гагарина не собьешь: про медицину он знает все. — А главное, никакими изобретениями невозможно заменить душу врачевателя, его опыт и интуицию…

Тут Гагарин обратил внимание, что вновь появившийся Самохин делает ему разные знаки. Мол, сворачивай выступление, Склифосовский. Рядом с Самохиным стоит Татьяна со скучающим видом, мол, она никого из присутствующих не знает и ей все равно, о чем раскричался этот подвыпивший купчик.

— Так что на самом деле я не знаю, нужен ли особенный путь России или же нам нужно идти вслед за сверхдержавами по пути дальнейшей глобализации, — говорит Олег и тушуется, так как замечает Дану.

Та стоит в стороне и внимательно слушает выступление оратора. Когда она пришла и с кем… На ее лице написано изумление, скрыть которое она не в состоянии. Видно, что она внимательно выслушала все, что Олег сказал, но вот какие выводы она сделала из всего вышесказанного — одному богу известно.

 

Глава девятая

О сокровенном сказании про Беловодье

81.

И вот он снова тут, в родных выселках, рядом с церковью и гастрономом. Стоит со стаканом виски возле раскрытого блокнота. Вытащил новогодние и рождественские свечи, весь запас, накопленный за долгие годы, устроил печальную иллюминацию.

Напившись, Гагарин превращался в другого человека, мягкого, сентиментального, даже слезливого. Его начинало умилять все и всё, что вокруг, также обострялись мысли о дальних странах, путешествиях на яхте под белым парусом (он физически ощущал соленые брызги океана и палящие солнечные лучи, покой и негу анонимной прибрежной местности). Вот и сейчас легкомысленные видения увлекли его на другой край земли, он стал засыпать, мотнул головой, проснулся, пришел в себя, осознавая, что дома, на выселках, в пыльном углу (комнатные растения давно засохли, превратившись в собственные скелеты), свечи таинственно, как на похоронах или поминках, мерцают (блики по стенам), а перед ним блокнот.

И тогда Гагарин, единым порывом, решает сжечь непонятную вещь, в которой вся его сила и вся его слабость. Денег ему все равно хватит. И надолго. А если не хватит — заработает еще. Дана его любит. А если не любит, то и хрен с ней. Олег берет блокнот и подносит его к свече, истончающей удушливый ванильный запах. Почему-то корешком, нижним уголком.

И терпеливо держит, ощущая дрожь в руке и во всем теле. Переплет покрывается копотью, чернеет, а потом первый язычок пламени пробегает по нему, словно стараясь ужалить Олега за пальцы. И тогда Гагарин мгновенно трезвеет. Он отдергивает руку, холодный пот выступает у него на лбу и между лопаток. Уже другими, тверезыми глазами Гагарин смотрит на причиненный талисману ущерб. Минимальный. Могло бы быть и хуже.

Олег замечает, как бешено колотится его сердце. Он идет на кухню и достает из белого шкафчика аптечку с валокардином, ругая себя последними словами.

— Ну и дурак же вы, Олег Евгеньевич, неудачник, поп-расстрига, мудило кемеровское…

“Неудачник” — до сих пор самое страшное для него ругательство с тех пор, как покойный отец пригвоздил, предвидя долгое, горделиво-горбатое одиночество, отсутствие угла, детей, тепла… Вот откуда огонь, который сам зажег и сам же испугался.

А счастье было так возможно...

82.

Забыл, кем был, а новым человеком не стал. Еще не стал или не дано уже? Тайное знание навалилось свинцовой тяжестью, припечатало к земле. Олег стал тяготиться талисманом, бояться его возможностей.

Он дважды пытался избавиться от блокнота. Первый раз после бессонной ночи (под глазами темные круги, сивушный перегар) вскочил в красный свой автомобиль и помчался за город, выкопал в перелеске ямку и похоронил искушение, предварительно упаковав его в целлофановый пакет. Потому что знал, что вернется, потому что сам себе не доверял (никогда не доверял и всегда ждал подвоха), лихорадочно пытаясь запомнить место, где.

Три дерева от шоссе, потом десять шагов вправо до молодой березки, потом повернуться на 180 градусов и еще десять шагов до трех елей, между которыми и. Разровнял землю, присыпал сухими листьями, иголками. Это хорошо, что лес смешанный, почему-то подумал, когда возвращался к машине, отряхивая на ходу руки.

В подъезде столкнулся с соседкой, заплаканной и еще более согбенной. Ну из соседней квартиры, что сидит в метро, смотрит на пассажиропотоки, опускающиеся и поднимающиеся по эскалатору, и справок не дает. Та кинулась к нему, как к родному, начала причитать, ввалилась в квартиру, постоянно извиняясь. Из ее скороговорки Гагарин понял, что внучок ейный Эмка (Эммануэль, если помните) скопытился, рак крови, лежит-умирает, сказано священника звать, потому что надежды никакой.

Гагарин собрал волю в кулак, пришел в себя (если тебе плохо, помоги тому, кому еще хуже, оно и отпустит), плотно сел на телефон, начал обзванивать коллег. Соседка стояла рядом, словно бы этими звонками он мог что-то решить, помочь ребенку. Она, простая и несчастная, не знала, что делать, растерянная, мгновенно подсаживалась на чужую инициативу, заменяющую ей собственные усилия.

83.

Очень скоро диагноз подтвердился. Доктора в телефонной трубке говорили тихо и сосредоточенно. Олег представлялся.

— Здравствуйте, это доктор Гагарин из первой городской реанимации...

И тогда его коллеги начинали говорить чуть более бодро. Но так же тихо и сосредоточенно. Олег слишком хорошо знал этот тон, его тоже иногда, в прошлой жизни, беспокоили родственники и знакомые погибающих пациентов. Скорбная мина на лице и стальная вата в голосе — профессиональная маска спасателя. К некоторым она прирастает так, что потом не отнять, так и живут — в скорби. В вечной скорби вины и соучастия.

Соседка терпеливо ждала. А Олег напряженно думал. На подошвах башмаков хрустел придорожный песок. Палая хвоя пристала, запутавшись в шнурках (Олег покупал только коричневые туфли и только со шнуровкой — четко убежденный в том, что это классика и она никогда не выйдет из моды. Он терпеть не мог всех этих новшеств, связанных с изменением формы носка, сначала в сторону предельной тупости (едва ли не квадратности), затем — в сторону восточной узости, задранной, как у Карлика Носа на каких-нибудь средневековых миниатюрах. Только умеренность и классика. Только покой и воля. Покой и воля.)

Вот он, наконец, и выпал — зримый, а отнюдь не умозрительный случай, когда ты реально можешь помочь человеку, спасти его. Спасти его, когда это уже никто не может сделать. Не отвлеченные умствования о процветании всего человечества, но конкретный мальчишка, не успевший пожить как следует и совершенно не виноватый в экологическом неблагополучии, запустившем часики злокачественных образований.

— Хорошо, вы только обязательно меня дождитесь, — распорядился он, встал.

Соседка посмотрела на него глазами старого спаниеля. Она беззвучно, безнадежно плакала, понимая, что... А впрочем... вдруг... вдруг чудо или что-то такое... ведь он врач, значит, знает... значит, может помочь... даже если все вокруг отказали... ведь бабушке умирающего не докажешь, что сделали все, что могли...

Гагарин понимал коллег, их невидимый героизм, не оплачиваемый ничем (и никем) энтузиазм. Это он за них, и за них тоже решил впрячься и... и... помочь.

84.

Точно так же споро, как утром, отмахнувшись от усталости, от тяжести в висках (потому что цель, потому что азарт: вот она проверка на вшивость, приятно осознавать себя хорошим и... всемогущим, чем черт не шутит, человеком, человеком, да), к тому самому облезлому перелеску, по сухой осенней траве, машины мимо туда-сюда, не очень часто, но днем как же без машин?

И понял, что не может найти, что место потерял, что нужно было бы какой-то колышек вбить, опознавательный знак. И сердце заметалось загнанным зайцем и снова предательский пот между лопаток и холод внизу живота, и сам заметался, забегал в поисках исходной точки, главное ее найти, исходную точку, чтобы от нее три шага туда, десять туда, повернуться на 180 градусов...

Но ничего не вышло. Тогда сел возле авто, закурил, уставился на облака, вспомнил про Голос, который навещал его время от времени с ценными указаниями, и мысленно возопил к голосу, мол, не мне же надо, я ребенку помогаю, ребенку, понимаешь...

Ничего не ответило небо, облака продолжали беззвучно таранить пики деревьев, исчезая за поредевшими верхушками. Еще чуть-чуть — и пойдет снег, может быть, первый снег в этом году. Гагарин стряхивает оцепенение, встает и начинает поиск заново. Безветрие помогает ему искать.

Находит. Откапывает. Разгребая мягкую землю руками. Достает пакет. “Сделано в ССССР”. Почерневший (подкопченный свечей) переплет. Мальчик будет спасен. Звонит соседке в дверь. Хорошо, что той нет дома. Побежала за священником. Надеюсь, что успел. На всякий случай оставил записку с телефоном — “Держите в курсе”. Завалился спать. Не раздеваясь. Укрылся пыльным пледом. С чувством выполненного долга. С чувством собственного достоинства.

85.

Второй раз от неминуемой гибели (Гагарин окончательно и бесповоротно решил бороться с магией и оккультизмом) блокнотик спас Гена Денисенко.

Позвонил понурый. Голос словно из подземелья. Вместо обычного “привет-привет” начал бубнить про заграничный паспорт и покупку квартиры, про время, которого мало (“ты что, с сотового что ли, звонишь?”), и бомбу с часовым механизмом. Олег представил Денисенко, стоящего в халате возле больничного окна (улицу за окном выбелило, черновик сменился чистовиком, снег выпал и теперь не сойдет, следует привыкать жить в изменившихся условиях), порой после особенно трудного дежурства — гора с плеч, ощущение важного, сделанного дела. Хочется позвонить кому-то, поговорить ни о чем. Чтобы оценили. Точнее, посочувствовали.

Олег решил сделать Денисенко красиво: ведь что тот видит, кроме дежурств едва ли не через день и спального микрорайона с редко стоящими, как зубы у оленевода, многоэтажками. На краю города всегда много ветра, природа сплевывает сквозь прорехи пространства снегом и дождем, недавно посаженные деревья трепещут яко горлицы. Решил позвать в дорогое заведение. Или покатать по набережной — когда огни расплываются в оголтелый импрессионизм и хочется говорить глупости, стихи читать или выпивать возле лавочки под кронами голых деревьев, а если замерзнешь — быстро метнуться в машину с работающей печкой и плеером, на котором музыки сколько захочешь. И какая захочешь.

Но Денисенко был глух и неотзывчив. Выслушал и не согласился. Договорились встретиться возле родной больницы.

— Если ты такой отзывчивый и времени тебе не жалко, то просто встреть меня и довези до дому. А то сил что-то совсем не осталось, — сказал Геннадий Юрьевич.

На том и порешили.

Хорошо-хорошо, как скажешь, начальник. Гагарину было даже интересно побывать в местах минувшей боевой и трудовой славы.

86.

Вниз, по широкому проспекту, на юго-запад, обгоняя другие машины (нога на педали), мимо подбрюшья центра и пустот, начинающихся сразу же за центром, после которых город начинает тянуться вверх, увеличивать этажность и вставать на цыпочки.

Раньше ездил на работу под землей, дорога казалась иной, замкнутой и задумчивой, дороги по верху так и не освоил, не успел привыкнуть. Пожалел, что не ездил таким способом раньше, когда город словно бы распахивает объятья и голодный до впечатлений кислород обволакивает спортивные прелести иномарки, сплетаясь следом в невидимую косичку. Будто бы ты не едешь, а плывешь, раздвигая складки воздушного океана, пустячок, а впечатлений не оберешься.

Денисенко ждал возле приемного покоя, напротив сквера, где обычно гуляют больные. Гагарин и сам гулял там время от времени, выкуривал сигаретку, приходил в себя после сложных операций. Теперь оптика сменилась: теперь здесь все чужое. Отчужденное.

Вот и сам Денисенко неуловимо изменился — прежних ежедневных встреч у них с Гагариным более нет, отчего контакт утрачен и нужно начинать “с белого листа”, общаться по-новому.

Ради их встречи тучи разошлись. Солнце слепило глаза, так иногда бывает в самом начале зимы, когда природа еще не настроилась окончательно на минорный лад, на свое временное, плановое умирание.

Гена нырнул в машину, механически пожал руку, уставился в точку перед собой.

— Ну что, поехали?

Денисенко кивнул.

И они плавно тронулись с места.

87.

Гагарин включил музыку, понял неуместность жеста, выключил. Гена молчал. Бледный, измученный. Собирался с силами.

Олег решил ехать “огородами”, узкими асфальтовыми дорожками, проложенными между многоэтажек, машина ползла медленно, словно для того, чтобы не мешать разговорам. Но разговор не клеился.

— Я знаю, что ты ничем не можешь мне помочь... — наконец решился Денисенко.

— Веселенькое начало, — ухмыльнулся Гагарин.

Денисенко улыбнулся в ответ. Улыбка вышла скомканной, жалкой.

— Ну, потому что мне никто не может помочь... Я же понимаю...

— И давно у тебя это... такая сильная депрессия? — решил помочь Гагарин.

— А... это... да как узнал.

— Что узнал?

— Понимаешь, Олег, — Денисенко развернулся к водителю. — Я узнал, что я болен.

— Так, — повисла пауза. Нужно спросить или сам скажет?

— Болен? — Скорее всего, нужно все-таки спросить. — Чем?

— Понимаешь, Олег, у меня СПИД. То есть, конечно, не СПИД. Только ВИЧ. Но ты ж понимаешь... Ты ж понимаешь, Олег...

Рассудком Гагарин, конечно, понимал, понял. Однако название болезни, о которой, разумеется, он много слышал, много знал, удивило его своей абстрактностью.

СПИДом всегда болеет кто-то другой, кого ты не знаешь. Видел по телевизору. СПИД ходит стороной, случается в другом мире. Правда, как выясняется, иногда эти, посторонние миры протекают в наши собственные. Когда твой приятель признается тебе, что болен.

88.

— И давно ты в курсе? — Нужно продолжать говорить. Хотя не знаешь о чем: с чего начать? Что следует спрашивать?

— Ну, какое-то время. Пару дней. Пару дней.

— И как узнал? — Главное не молчать. Почему-то. Заполнять паузы.

— Плановый осмотр, сдал кровь. Сказали. Показали положительную реакцию на тест.

— И что теперь?

— Не знаю. Теперь все знают. Скорее всего, нужно искать новую работу. Или вообще уехать... Уехать.

— Куда?

— Пока не знаю, может быть, домой. Я ж с Украины.

Действительно, с Украины. Из Харькова, что ли, или из Донецка. Всегда шутили про сало и горилку, как же, как же.

— А твоя Женя? — Гагарин не любил очкастую жену Денисенко, но в данном случае нужно посочувствовать и ей.

— Она не знает.

— Но она… Гена, она здорова?

— А это и я не знаю…Не удосужился. Понимаешь, как узнал, руки опустились, ничего делать не могу.

— Понимаю, как не понять…

— Но, скорей всего, она тоже. Тоже. Мы же…Ну, ты понимаешь…

Какая нелепая смерть. Точнее, какая нелепость. Даже не рак. Когда обвинить (обвинять) некого, кроме Господа Бога. Со СПИДом все немного иначе.

— А как ты это... ну...

— Заразился?

Гагарин промолчал. Даже не кивнул.

— Тебе, наверное, интересно узнать, как я заразился?

— А ты знаешь?

— Нет.

— Слушай, а это как-то связано с нашей работой?

— Ну не знаю... Просто у меня в крови теперь вирус, понимаешь? Невидимый вирус, который... — Денисенко замолчал.

— Который что? — Хотя Олег знал ответ.

— Который не видно. Оказывается, его нельзя увидеть. Нельзя выделить. Он есть — и его как бы нет. Врачи фиксируют лишь антитела. Организм реагирует на воспаление, выделяет антитела. А самого тела вируса не существует. Прикол, да?

Гагарин мысленно согласился: действительно, забавно. Хотя “забавно” в такой ситуации не самое точное определение.

— Слушай, я все-таки думаю... — Олег выворачивал на стремительный проспект. — Может, какие-то больные? Чужая кровь

— Не знаю. — Денисенко было все равно “как”. Он помолчал, встрепенулся. — Кстати, а ты сам давно сдавал кровь на анализ?

Гагарин уставился на дорогу. Вряд ли. Да минует меня чаша сия. Пока ведь ничего, тьфу-тьфу-тьфу. Хотя накуролесил он за последнее время знатно. Много и знатно. Есть над чем задуматься. Чего испугаться.

89.

Так вот для чего ты, книжка без картинок, нужна мне, вот зачем судьба выдала мне этот пропуск в рай. Серая, липкая жалость, тяжестью оседающая в желудке. Генке, ребята, надо помочь. Гагарин представляет себя то ли на кафедре в медицинской академии, то ли на поминках (чьих?). Выступает, все ждут его скупых, взвешенных слов.

Блокнотик, отправленный в почетную ссылку на Даниной даче, замурованный в подсобке под грудой многоэтажной макулатуры, снова извлекается на свет. Как бы нехотя. Исподволь. Так как надо. Так как иных способов разрешить ситуацию нет и быть не может. Какие другие способы, если у человека ВИЧ? Ужас-то какой. Дожили. Впрочем, паниковать и выставлять оценки будем потом. Сначала нужно помочь. Клятва Гиппократа и все такое. Привычка. Инстинкт. Не размышлять, действовать.

Гагарин взволнован: давно не прибегал к услугам. Достает из бара бутылку, долго не может начать волшебство. С каждым разом труднее. Ходит по пустым комнатам, разминается. Формулирует. Выпивает. Слушает пронзительные песни — нечеловеческая музыка, привезенная Даной из Европы.

“Как хороши, как свежи были розы, моей страной мне брошенные в гроб”: Гагарин думает о себе. О своей собственной защите. О своей собственной судьбе. Решая чужие задачи, исподволь думаешь, что, если придет время, кто-то поможет тебе. Кто-то должен помочь. Но кто и как? У него все в ажуре, в шоколаде. Трудно заподозрить. Еще труднее помочь. Если не ты сам, то. На других нет надежды. Ты “один и разбитое зеркало”. Черный человек маячит на горизонте. Заглядывает в окна. Усилием воли Гагарин разгоняет видение. Выпивает. “И я бы мог как шут...” Захлестывает пафос. Процедура затягивается.

Олег садится писать. Разгоряченный виски, не может остановиться. Подробно описывает состояние организма, который нужно избавить от смертельной напасти. Состояние крови. Состояние иммунной системы. Выходит небольшой трактат. Непонятным, докторским почерком с готически срезанными углами гласных и согласных. Выпивает. Пишет дальше. Вечереет. Бумага становится синей. Спасен? Спасен! Дано и не отнимется. Отныне все прочее — проблема уже не Гены Денисенко, а его, Олега Евгеньевича Гагарина, который хотел было избавиться от волшебного якоря, да, слава богу, слаб оказался, не смог. Снова не выполнил поставленных перед собой задач. И спас еще одного человека. Человечка. Порой эти люди... они такие забавные... забавные... да.

90.

Утром, потирая лоб, рассматривал пьяные каракули. Исписал больше, чем нужно. Чтобы наверняка. В приливе алкогольного энтузиазма. Писал, не мог остановиться. Испытывая себя на щедрость: мол, смогу ли для живого человека потратить, не жлобясь, часть волшебного пространства, которое все убывает и убывает...

Впрочем, не страшно, “Россия — щедрая душа”, для других Гагарину ничего не жалко. К тому же, знаете ли, копится усталость. Вдруг оказывается, что осуществленные желания имеют вес, тяжесть. Мечты гнетут, искривляют течение жизни, порождая ощущение медленно надвигающегося несчастья, однако сбывшееся и пройденное тоже никуда не уходит, копится на спидометре подкорки, отсчитывая, сколько же там, впереди, еще осталось.

Имея возможность исполнить любое желание, просуществовав в мареве осуществления достаточный срок для того, чтобы себя побаловать и чтобы подустать от баловства (каково это с непривычки-то, если всю молодость и зрелость зажимался, откладывая грошики, отказывая почти во всем), чтобы задуматься о том, что дальше. А дальше нужно пытаться вернуться в состояние “нормального человека”. Так как если ты ненормален, то и судьба у тебя соответствующая. Даже Гарри Поттер, в конечном итоге, устает от колдовства и начинает влюбляться в девочек из соседнего колледжа.

Олег проспал весь день. Проснулся, когда короткий зимний день выдохся и затянулся непроницаемой мглой. Кривые строчки спасали Денисенко жизнь. Олег рассмеялся: вчерашняя запись начиналась вполне привычным почерком, обычным медицинским, похожим на немного расшатанную готику. Но буковки еще вместе и держатся друг за друга. Углубляясь в опьянение, менялся и стиль. Слова начали рассыпаться на отдельные сегменты. Закончившуюся бутылку виски ознаменовывал переход на печатные буквы. Так дети пишут в детском садике, высовывая язык от усердия. Пьяное сознание сгущается, становится концентрированным, загустевает в обрывках фраз. Воздух вокруг превращается в пахучее желе, его можно нарезать ломтями. И оно трепещет от сквозняка (как и положено желе), от холодного воздуха. Вот ты и просыпаешься, съежившись креветкой, то ли от холода, или от того, что все еще жив.

91.

Хотел избавиться, да не смог. Сверхчеловека не получилось. Якорь снова тянет вниз. Зуд практической деятельности. Общественно-полезное животное. Я все могу, все! Это пьянит. Это меняет. Мир вокруг. Тебя в мире. Точно ты можешь вырваться из предначертанных границ. Преодолеть пороги тела. Опередить... Что опередить? Мысль скачет. Невозможно сосредоточиться. Додумать мысль до конца. Простую мысль до простого конца. Все же, на самом деле, просто. Вот ты живешь, делаешь то, что считаешь нужным…

Раньше Гагарин был убежден, что жить нужно, служа другим людям. О себе думать — последнее дело. В последнюю очередь. Столкнувшись с большим бизнесом, где каждый — на себя, под себя, удивился (сначала удивлялся, потом привык), что, оказывается, жить можно, обстряпывая свои делишки, не думая ни о какой общественной пользе. Осуществляя себя и свое кровное. Чтобы тебе одному хорошо... Ты не людей спасаешь, лечишь, ставишь на ноги, но прикидываешь схемы ухода от налогов или способ, как в федеральный бюджет влезть. И нет укоров совести из-за обмана (общее — значит ничье), и нет уколов совести, что другим от этого ни холодно, ни жалко.

Оказывается, можно иначе. По-другому. Кто бы мог подумать. Или это зрелость так подкрадывается, так наступает? Осознаешь, что невечен, что границы очерчены (Гагарин был уверен, что блокнотик может сделать все, что угодно, кроме бессмертия, так как бессмертие точно недоступно, неподвластно любому волшебству, даже пробовать не стоит), меняются лишь детали. Но не суть.

92.

Однажды от нечего делать (вот ведь напасть состоятельного человека — прорва времени, которой добивался, пока крохи считал, мол, дай мне деньги и… И что?!) очередной раз спустился в метро, напоминая себе падишаха, инкогнито по ночам обходящего владения, да вляпался. Захотел заступиться за пьяного мальчишку, из которого менты с непрорисованными бугристыми лицами вымогали деньги, так и самого Олега скрутили, потащили в обезьянник. Потому как ни документов, ни блокнота заветного при нем не оказалось. До выяснения личности.

Обмельчал русский человек, просел, сдулся. Широта души его только в книжках осталась, да по телевизору. Ничего, кроме прямолинейной тупой жажды мгновенной наживы. Обшмонали по карманам, а пусто. Что ж, полезай тогда в кузовок и не рыпайся.

Гагарин и сам был навеселе, возвращался от тщедушной кореянки с искривленным позвоночником, перекормленный недорогой экзотикой, добродушный, опустошенный...

А тут паренек этот, крепенький, со смышленой физиономией, молодой, молодцеватый, но уже начавший седеть. Совсем как Олег когда-то. Ранняя седина эта и пробила брешь, вызвала сочувствие, желание помочь.

За решеткой полумрак и собственные запахи, кучерявая жизнь по углам. Хотел как лучше, а вышло как всегда — мордой об стол. Отвык Олег Евгеньевич от такого обращения, хотел часы “Ролекс” прямоугольной формы за 30 тысяч долларов в залог оставить, да никто связываться не захотел. Побоялись или еще что, да только пришлось просидеть за решеткой пару часиков. Стало противно и одиноко, мысли в голову полезли всякие, резинка от трусов натирать поясницу стала, прыщ какой-то между лопаток, опять же таки, хочется почесать, а не дотянешься. Оторвался Олег от народа, окончательно оторвался: даже прыщ публично почесать руки не поднимаются!

Что ж, замышлял остановку в пути и тайм-аут для обдумывания — вот тебе нары, сиди и кумекай, как до жизни такой дошел. Одно хорошо — все временно и все проходит. Значит, и это пройдет. Гагарин вздыхает, ощущая медленное протрезвление, холодную дрожь...

Хорошо, рядом паренька этого засадили. До выяснения. Разговорились. Ничего такой паренек, толковый. Он и помог Гагарину время скоротать, пока ментовская смена не закончилась, пока жалость не взяла выродков рода человеческого и не отпустили они обитателей обезьянника подобру-поздорову. И тут Олега осенила одна идея.

— Как тебя зовут? Ночь вместе провели, а не знакомы.

— Да Гоша я Антонов.

— Скажи, Гоша Антонов, чем промышляешь и что тебе для счастья нужно?

Седовласый паренек пожал плечами.

— Садовник я. В огороде копаюсь... Цветы выращиваю.

От умиления Олег расплылся в улыбке. Он тоже время от времени подумывал уйти на покой и заняться разведением цветов. Говорят, работа с землей и на природе успокаивает или, ну, там, гармонизирует. И столько во всем этом благородности первородной, что даже дух захватывает.

— А есть ли, Гоша, у тебя заветное желание? — с улыбкой змея-искусителя.

— Вроде нет, не знаю.

— А я знаю,— сказал Гагарин и на руке записал его телефон.

93.

Случай с ментами заставил его окончательно решиться порвать с этим постылым миром и переселиться в одну, отдельно взятую утопию, до окончания построения которой на выкупленном с помощью Аки острове, осталось не так уж много времени.

Случайность, как всегда, подсказала правильное решение: фамилия Гоши оказалась на “А”. Ею Гагарин решил открыть список “отбывающих на остров Цереру”, как он его про себя называл. Отныне, составление списка оказалось для него самым занимательным занятием.

А на следующий день нарисовался и сам Гоша. Откуда-то узнал адрес, шельмец. И составление списка пришлось на время отложить, так как Антонов пришел по неотложному делу.

Он просил за приятеля, дружка, приторговывавшего травой и схваченного с поличным. Разобраться в сути дела оказалось достаточно сложно, ибо Гоша нес околесицу, из которой только со временем стали проступать очертания реальной истории. Ценой серьезных интеллектуальных усилий (ночь в обезьяннике провести — не поле перейти), Гагарин понял, что от него хочет Гоша Антонов, и даже не удивился просьбе, означавшей слепую веру в гагаринское всемогущество. Ибо к всесилию Олег давно привык, воспринимал как данность, следовательно, и другие тоже вполне… могли…

Речь Антонова была путана и темна, казалось, он не может говорить всех обстоятельств “своего дела” до конца, прятал в складках подробностей единственно важное “словечко”. Впрочем, судите сами.

94.

— Понимаете, Олег Евгеньевич, — с самого начала Гоша взял тон, подчеркивая, что он не ровня Гагарину — парень, Женька то есть, сидит в сизо. Суд в октябре, там мутят что-то… но никаких гарантий и все такое… Вероятно, было бы неплохо выпустить его из сизо, не посадив в тюрьму. Не знаю, насколько это возможно в вашем контексте…

— А в чем суть проблемы? — Гагарин знаком с пенитенциарной системой лишь по публикациям в перестроечных газетах, знает, что там, за решеткой, страшные дела творятся.

— Ну, проблема в том, что он уже собирался отойти от этого дела вообще, совсем (дилер он), и был один чувак, который ну просто регулярно его подговаривал толкнуть ему. Это было натурально как в рассказе Зощенко “На живца”, не читали?

Гагарин, гордившийся тем, что книг не читает, а всю информацию черпает из реальности, неопределенно хмыкнул.

— Я улетал в Милан…

Гагарин удивленно поднял правую бровь: садовник — и в Милан?

Гоша смутился:

— Ну, за рассадой.

Гагарин хотел удивиться еще больше, но сдержался: последнее время убедило его, что люди живут очень по-разному, ходят по миру самыми невообразимыми тропами. Это когда он работал в первой реанимации, ему казалось, что все прогрессивное человечество, ровно как он, работает от звонка до звонка по простой и очевидной схеме — “дом — работа — дом”. Богатство позволило расширить не только социальные, но и умственные горизонты.

95.

— Короче говоря, если коротко, мне пришлось отсутствовать, и Женька остался совсем без денег. — Тут Гагарин поднял уже левую бровь, а садовник продолжал исповедоваться: — И ему пришлось сдаться на уговоры, а человек оказался из ГНК (что на самом деле у него написано на морде и о чем я Женьке сразу же сказал), ну и привет. Я прилетаю с рассадой, его нигде нет. Квартира тиха, как бумага. Неделю искали. Астролог, и еще один человек, отдельно от него, ну, из одной магической школы, сказала мне, что все показывает на место в 150 км от города. Ломанулись, он там и оказался.

— А что за магическая школа?

— Не в этом суть…Я сейчас просто не помню ее названия, но, если нужно, вспомню, конечно.

— Давай, Гоша, конкретику…

— Так я же и говорю, сейчас дело продлили, и суть в том, чтобы ему а) снизили статью со второго (в особо крупных) на первый пункт и б) дали условно…

— А если к одной фразе свести требование?

— Чтобы дали условно.

— А как его зовут?

— Женя.

— А фамилия?

— Понимаете, — тут Гоша замялся, — у него нет фамилии, есть только число.

— В смысле?

— Ну, его, на самом деле, зовут 771.

— В смысле, кличка что ли? Погоняло такое?

— Нет, Олег Евгеньевич, извините, но вы немного не поняли.

96.

— Почему не понял, это такой, видимо, подход, распространенный в среде наркоторговцев и наркокурьеров…

Гагарин и сам траву покупал пару раз, однако цифр в именах не помнил, у него по-простому все получалось — через знакомых. Обычное баловство.

— Он не торговец и не курьер, — в голосе Антонова вспыхнула обида, — я же объяснил, что он уже совсем отошел от этого дела. Просто его вынудили, чтобы отчетность повысить.

— Но раньше же приторговывал?

— Ну, если только чуть-чуть, но сейчас он завязал уже, отошел, понимаете?

— Понимаю, — сказал Олег назидательно, — однако не бывает бывших наркоманов…

— По себе знаете? — съязвил Антонов и стушевался. — Я пошутил.

Добавил после паузы, глядя в сторону. Олег сдержался. Парень, очевидно, нервничал, исповедь давалась с трудом. Понятное дело: обычно к Гагарину приходят в последнюю очередь, когда все обыкновенные пути для решения болезненных вопросов испробованы, а результаты все так и не наступают. Только откуда же люди понимают, что он может им помочь? Шестым чувством чувствуют?

97.

— Понимаете, Олег Евгеньевич, — дело в том… Дело в том, — откровенность давалась садовнику с большим трудом, — что у нас с Женей есть совместное магическое число 1562.

— И что мне делать с этим магическим числом? — резонно спросил Гагарин. — Присовокупить к прошению?

— Я это, ну, про число то есть, только вам объясняю, чтобы вы лучше поняли, в чем суть проблемы и почему я так за него прошу.

— Нормально, Гоша, объясняй дальше. — Гагарин решил ничему не удивляться. Но не получилось.

— Возможно, в прошлой или позапрошлой жизни, мы должны были встретиться в 1562 году для осуществления одного очень важного дела, но гешальт не будет закрыт, пока не дадут условно.

— А что за дело?

— Обряд один, — Гоша задумался, — 444 года ожидания осуществления, если задуматься.

— Это важно, что 444?

— Ну, все, что связано с цифрами, всегда очень важно, просто мы не отдаем себе в этом отчета.

— Вот и мне через пару месяцев сороковник стукнет. Прикинь? Большое торжество намечается. Махнешь с нами на острова?

— Можно, — сказал Гоша, — правда, все будет зависеть от того, что Женьке присудят. Суд скоро.

— Понятно, Гоша, и что за обряд, если не секрет?

— Слышали про Беловодье? Мы, я думаю, были монахами, которые искали Беловодье.

— Нет, не слышал.

— А ведь говорили, что первое Посольство русских в Беловодье было особенно многочисленным — 333 посланника, да только вы, Олег Евгеньевич, не верьте этой цифре, она ошибочная.

— Хорошо, Гоша не буду. А что там на самом-то деле произошло?

98.

Гоша торжественно продекламировал по памяти.

— Когда князь Владимир решал вопрос о принятии христианства, он вел переговоры с волжскими болгарами магометанами, хазарами иудейского вероисповедания, немцами — западными христианами и греческим мудрецом Кириллом. Именно Кирилл и предложил отправить посольство в Беловодье для окончательного решения вопросов, связанных с Верой. Отправка посольства в Беловодье, на основании этих исторических данных, могла состояться, согласно сказанию, весною 987 года. Крещение великого князя Владимира и Руси совершилось в 988 году. Посольство на восток, в Тибет, к Великому Белому Братству, отправилось тайное и совсем не многолюдное. О нем знали лишь ближайшие советники князя. Конечно, число 333 вымышлено, в тайном посольстве не могло быть так много народа — по-видимому, в состав его входило всего лишь три человека. Три славянских посвященных, которых называли волхвами. Нам известно, что они пользовались особым тайным знаком, напоминавшим изогнутую змею, — он был похож на арабскую цифру 3 (тройку) и на славянскую букву S (зело). Вот почему, отбросив экзотерическое, цифровое значение 333 и приняв его за тайное, графическое начертание, можно прийти к заключению, что оно означает не триста тридцать три человека, а лишь три мудреца — волхва. Троих было вполне достаточно, — ведь отправлялась не торговая и не военная экспедиция, а тайное, строго законспирированное посольство. В те времена славянские волхвы могли беспрепятственно проходить даже по чужим землям, — никто не смел тронуть служителей богов, всюду встречали их с почетом и уважением, оказывали гостеприимство, снабжали необходимым…

98.

Выдохнувшись, Гоша протянул Гагарину замусоленную распечатку. Олег начал читать.

“…Много народу шло в Беловодье. Наши деды Антонов и Артамонов тоже ходили. Пропадали три года и дошли до святого места. Только не было им позволено остаться там, и пришлось вернуться. Много чудес говорили они об этом месте. А еще больше чудес не позволено им было сказать…”

Садовник терпеливо ждал, пока Олег прочитает. Нервничал, тарабанил пальцами по столу. Закурил и вытянул сигаретку в пару затяжек. Но Олег читает медленно, вдумчиво. Соображая на ходу. Компьютер у него быстрый, но сейчас он перегревается и тормозит. Потом не выдержал, ткнул пальцем в одно место.

— Да вы вот здесь, лучше вот здесь прочитайте…

Гагарин кивнул и продолжил чтение.

“Сокровенное сказание описывает Беловодье как "страну чудес", диковинную страну в высочайших горах, — можно ли дать в немногих словах более точное и четкое описание Тибета?! Да, несомненно, Беловодье и есть трансгималайское Братство Посвященных, о котором было известно славянским волхвам, — на поиски его и было отправлено тайное посольство в эпоху князя Владимира. Весьма характерно упоминание отца Сергия о том, что первое жилье, увиденное им в пределах таинственной горной страны, было сложено из камня. Да, на высоком тибетском плоскогорье очень мало деревьев, пригодных в качестве строительного материала, и там почти все постройки из камня. Это должно было бросаться в глаза путнику из Киева, ибо на родине его в то время все дома строились из дерева…”

— Так это опять, снова про Шамбалу? — догадывается Олег, проявляя осведомленность и пытаясь разложить по полочкам новое знание.

— Про Шамбалу, про Шамбалу, — кивает Антонов, — можно и так выразиться, хотя… хотя за точность я не ручаюсь.

— Скажи, а это самое Беловодье, — неожиданно загорелся Гагарин, — не может быть островом?

 

Глава десятая

Апология Безбородова

99.

Разговоры про Шамбалу и Беловодье утомили Гагарина до последнего предела. Он вообще стал чаще утомляться. Груз ответственности, дел, а возможно, и “возраст” сказывался. Хотя Олег не задумывался о том, что через пару месяцев…

Точнее, задумывался, конечно, как без этого, но в разрезе сугубо практическом — как отпраздновать свой законный юбилей на самом высоком уровне, пытаясь повторить тот самый счастливый день в жизни, со временем превратившийся в легенду.

Но Антонов не уходил, продолжал рассказывать про друга, подробности множились и отвлекали Гагарина, не давая сосредоточиться. Ему хотелось, пока запал не прошел, уединиться с блокнотиком и выдать коротенькую (много места не займет, не должна) резолюцию. А после отдохнуть, снять обувь и носки, пошевелить пальцами…

— Кстати, Беловодье, в общем-то, может располагаться где угодно, это же архетип некоего м е с т а. Если ты идешь в Беловодье, которое на острове, значит, оно там и будет, думаю так…

— Я так и понял, так и понял… — Гагарин удовлетворенно хмыкнул.

А Гоша с очень серьезным видом поинтересовался датой и временем гагаринского рождения, дабы уточнить, насколько Олег совпадает с Женей, то есть будет ли его помощь действенной. Оказалось, что звезды говорят — будет. Чему Антонов обрадовался, точно дело об освобождении Жени из-под стражи — дело решенное.

— Внешне, для своего окружения, которое у него, сами понимаете, какое — все эти клубы… Он всегда был таким поверхностным, веселым парнем, но я вижу в нем ту глубину, которая для меня всегда была важна. На руке у Женьки браслет с номером 771, невысокого роста, рыба по гороскопу. Иной раз мы читаем мысли друг друга. У вас так бывает, Олег Евгеньевич?

Олег вспомнил про Дану и кивнул.

100.

— Веселый, очень энергичный, родился в Чехословакии…

— Чехии или Словакии? — решил уточнить Гагарин.

— В Чехословакии, которая единая и неделимая входила в состав Варшавского договора. Страна народной демократии. Не помните, как это раньше было?

— Помню, помню, как не помнить — все мы родом из одного детства. Деревянные игрушки и т. д.

Антонов шутку не понял, продолжая на полном серьезе предаваться воспоминаниям.

— Мне его родители рассказывали, что очень тяжело было после богатой и сытной Чехословакии возвращаться обратно в совок. Но вернулись ведь. К пустым прилавкам.

— Я тоже помню пустые прилавки — и ничего, вырос красивым и здоровым. Чего и вам желаю, — иногда, в особенно патетические моменты, Гагарин неожиданно для себя переходил на “вы”.

— Ну, это кому как… Раз на раз не приходится. А Женька, может, на разнице этой и сломался. — Гоша во всем оправдывал приятеля. — Когда мы встретились, он очень быстро подсел на цифры, и когда он придумал себе 771, то сразу же возникло подтверждение — на каком-то игровом автомате выпали эти цифры, он как раз с Даной обсуждал, почему именно эти цифры. Дана тогда сказала, что выбирать себе три первые цифры имени по номеру телефона попсово и неправильно, ну и тут же выпала именно эта самая цифра.

— Дана? — Олег поднял вверх обе брови.

— Ну, подруга наша. Неважно.

Олег внимательно наблюдал за Антоновым, но тот не смутился. Совпадение вышло непреднамеренным.

— Просто Женька очень внушаем и поддается влияниям, собственно, эта его черта и привела к тому, к чему привела, тот геэнкашник просто его достал уже, — начал закругляться Гоша, — а, вообще-то, он бармен, работал в кофейне со 111, это подруга наша. Вот фото.

Достал из кармана большой снимок. Парень и девушка, косички и стрижка с выбритыми висками. Молодые, сочные, беззаботные. Дети совсем. Ну как не поможешь?

— Кофейня открылась совсем недавно в городском саду, но все равно было бы неплохо, если бы он потом, после возвращения, снова пошел работать туда…

Но Олег отключился, думая про Беловодье, и уже не слушал садовника, который исчез так же незаметно, как и появился.

101.

Однако отдохнуть или, тем более, уединиться с заветным блокнотиком ему не удалось. Через пару минут после того, как Гагарин заметил отсутствие Гоши, зазвонил телефон. На другом конце молчали. Олег положил трубку на рычажки, и тут же раздался стук в дверь.

Когда открыл, Олегу на мгновение показалось, что со стороны подъезда дверь загородили зеркалом в человеческий рост и он уперся в свое отражение. Дело в том, что перед ним собственной персоной стоял Юрий Александрович Безбородов, вышедший из комы, набравшийся здоровья и вернувшийся к активной жизненной позиции. За всеми хлопотами и переживаниями, сбродом и разбродом дел, Олег Евгеньевич Гагарин стал уже забывать о своем судьбоносном пациенте.

Да, Безбородов был последним человеком, которого Гагарин ожидал сейчас увидеть.

— Можно? — скромно спросил последний человек, любуясь произведенным эффектом.

102.

Гагарин, гостеприимный хозяин, руками развел, мол, проходи, коль пришел.

— Ну проходи, коль пришел, в дверях долго не стой… — сказал он, давая понять, что между ними нет особой разницы. И что, как люди близкие, между собой они могут обойтись без церемоний.

— Спасибо, Олег, — поддержал игру Безбородов, — вот, нашел время зайти, поболтать.

— Ну и…. правильно сделал, что зашел. Значит, есть о чем.

— Ну, конечно, есть. А то ты не догадываешься о чем.

— Так, в общих чертах… — Олегу стало неудобно: чувствовал вину перед Юрием Александровичем. Все-таки жену увел, к кубышке приложился.

— Обрати внимание, что сам я к тебе пришел. Несмотря на болезнь, о которой ты имеешь самое непосредственное знание.

— Ценю, Юрий, очень ценю.

— Да, ты, смотрю, поднялся… Значительно поднялся, — сказал Безбородов беззлобно, осматриваясь по сторонам.

— Вашими молитвами, Юрий… — снова смутился Олег.

103.

— Я у тебя, Олег Евгеньевич, много времени не отниму, — пообещал Юрий Александрович. — Вижу, устал ты немного…

И слово Безбородов сдержал. Не задержал, хотя поговорили плотно. Видно, что олигарх подготовился к встрече основательно, навел справки. Много не спрашивал, больше утверждал, не нападая, но как бы сочувствуя. Держался уверенно и твердо. Непреклонно. Начал с того, что попроще — с имущественных претензий, доложил о них сухо, конкретно. Определил сумму ущерба и предложил схему, по которой Гагарин должен расплатиться с невольным кредитором в ближайшее время. Без напрягов для двух сторон. Даже комплимент сделал, мол, насколько Олег Евгеньевич рачительно смог деньгами распорядиться, что в такой короткий срок преуспел.

В подходе Безбородова сквозило нечто такое… Олег чувствовал, что олигарх знает больше, чем говорит. Или как минимум понимает положение Гагарина — де, сам таким был когда-то — борзым, быстрым, жадным до нового. Или еще что-то.

— Я ведь сам, Олег, однажды скаканул так, что одними экономическими показателями этого не объяснишь, — и посмотрел на собеседника так выразительно и проникающе, что Гагарин решил: олигарх знает главную его тайну. Но переспрашивать, уточнять не стал.

На всякий случай.

104.

А случаи, как известно, разные бывают. После денег перешли к Дане. Безбородов (Олег смотрел на него и поражался схожести, словно увидел брата единоутробного, потерянного во младенчестве. Юрий Александрович говорил и думал, двигался и даже дышал точной копией Олега. Может ли быть такое совпадение в природе? Снова насмешка судьбы? Невозможно объяснить или поверить — кому скажи, засмеют, вспомнят индийские мелодрамы) стал еще суше и сосредоточеннее.

Высказал мнение, что неволить грех, что Дану, существо женского пола и, следовательно, легкомысленное и непостоянное, осуждать не в силах. Что любил ее как умел и мужем ей не только назывался, но и был в горе и в радости. А то, что она бросила его на произвол судьбы в тяжелейшем состоянии, — так то Дану не красит, хотя чего-то возможного (предательства?) он всю жизнь от нее ожидал. Поэтому предупреждает — с этой женщиной следует держать ухо востро. Потому что отныне она, Дана Владимировна, переходит к нему в полное и безвозмездное пользование. Вот так.

— Ты, старичок, пожалуйста, не подумай, что я поступаю так из какого-то там абстрактного гуманизма или высших соображений. Я и сам не безгрешен. Во-первых, есть у меня женщина и всегда была, параллельное существование мне обрыдло, и я сам хотел разорвать постыдный узел, да все никак собраться не мог. Если бы не обстоятельства, которые помогли. Да и ты вот вовремя подвернулся, братка. И еще одно. Я прощаю тебе появление в моей жизни, которое никак нельзя назвать позитивным, только из-за одного момента — потому что, как я понимаю, именно ты и был тем человеком, который спас мне жизнь. Что же касается денег, то с этим еще проще, чем с Даной — я же сам тебе номер своего счета надиктовал, то есть вполне допускал, что ты мог бы им воспользоваться. Хотя, конечно, ты удивил меня десятикратно — такой прыти от тебя я точно не ожидал.

В ответном слове Олег Евгеньевич Гагарин скупо, по-мужски, поблагодарил за оказанное долготерпение и пообещал, что впредь будет стараться не пересекаться с означенным олигархом и жить своим кругом где-то в стороне от основных торговых путей; выйти, значит, на преждевременную пенсию и затаиться на одном из островов Тихого океана.

В совместном коммюнике, подписанном обеими сторонами, закреплялись намерения о ненападении. Порешили, что до этого конкретного часа они существовали без каких бы то ни было договоренностей, оттого и делали то, что хотели. Но отныне очень важно развивать дух добрососедства. Разумеется, друзьями им никогда не быть, но и врагами тоже быть не следует.

— Короче, отпускаю я душу твою на покаяние — сказал на прощание Безбородов.

Олег пристально посмотрел на олигарха. Верить или нет? А как бы сам поступил? Гагарину мстительность не свойственна, хотя злопыхателей может помнить долго. И вообще, обладает поразительным терпением затаиться на неопределенное время и ждать, пока труп врага проплывет мимо. С божьей помощью. Даже и помогать не нужно.

В искренность Олигарха он не верил, но отступать некуда: врасплох застал. Оттого, подумав немного, ответил как-то даже печально, с обреченностью в голосе, ибо понимал — партия не выиграна, но отложена на неопределенный срок.

— Ну, и тебе не хворать, братское сердце.

И, с тяжелым сердцем, закрыл за новым родственником дверь.

 

 

 

 

Книга третья

ИСПОЛНЕНИЕ ЖЕЛАНИЙ

Часть первая

ЛУНА В СЕДЬМОМ ДОМЕ

Глава первая

Пассажиры

1.

Несколько раз Олег пытался избавиться от записной книжки, и каждый раз обстоятельства сгущались над головой, требуя присутствия в жизни чудесного. Слаб человек, однажды ты входишь в это состояние, а дальше возникает наркотическая зависимость.

Гагарин точно знал: у каждого человека внутри сидит маленький наркоман. Разумеется, не все принимают стимуляторы, однако структуры зависимости есть у всех. Многие до наркотиков просто не доходят. Застревая на любви к родине или на зацикленности другим человеком, работой, социальным статусом, внешним видом, да мало ли еще чем! Гагарин, как мог, всегда сопротивлялся активности своего внутреннего наркомана, стараясь не привязываться к чему бы то ни было. Или к кому бы то ни было. Свобода заключается в отсутствии привязанностей: если ты не куришь, то не побежишь ночью в ларек за сигаретами.

Хотя теперь, когда ты богат, можно послать за сигаретами дворецкого или вызвать посыльного (в отеле гордились запредельным уровнем сервиса). Но это и плохо. Не только потому, что, отвыкая делать все самостоятельно, ты теряешь дорожку к собственному содержанию, начинаешь зависеть от посторонних и чужих. Но, таким образом, ты утрачиваешь остатки независимости, всю жизнь бережно собираемой. Ты устаешь от того, что происходит вокруг. И от того, что с каждым днем все труднее и труднее контролировать постоянно расширяющуюся реальность.

2.

День рождения всегда связан с подарками. Гагарин так и планировал: во-первых, начать новую жизнь с чистого листа ровно в день сорокалетия. Для этого нужно во что бы то ни стало устроить грандиозный праздник, какого еще не было. Какого никогда больше уже не будет. Стартовать в новую жизнь, переехав на “остров Цереру” со своими самыми близкими и родными, размазанными по жизни, разным ее периодам. Теперь вот можно (есть возможность) собрать всех вместе. И осчастливить.

Во-вторых, Олег решил избавиться от заветного блокнота самым прозаическим образом. Если ты не можешь выбросить книжку, сжечь или съесть (а что, это тоже вариант, Гагарин ухмыляется), нужно передать ее другому. Подарить. Облагодетельствовать. Все, что мог, Олег с нее уже получил. Мало не покажется. Пусть теперь другие попользуются. Имеют право.

Нужно только решить, кто достоин. Первая в голову идет, разумеется, Дана. Хотя и с ней не все чисто и гладко. С некоторого времени Олег стал еще более подозрительным. Казалось бы, уж куда дальше. Оказалось: есть куда. Возвращаясь к началу знакомства, Гагарин все отчетливее понимал, что встреча их оказалась неслучайной. То есть, возможно, столкнулись они в ресторане без всякого смысла, просто смысл возник позже, когда Дана увидела, насколько Олег похож на Безбородова.

3.

Теперь, вечность спустя, Гагарин отлично понимал, насколько нелепо он выглядел в тот первый их вечер, изображая состоятельного господина. Одни говорят, что Бог проявляется в деталях. Другие считают, что Дьявол притаился в мелочах. Знак оказывается неважен, Мастер Вселенной или Сатана ведет по жизни, куда существеннее мелочи и детали, ведь именно по ним происходит опознание себе подобных.

Теперь, из другой жизни, Гагарин отчетливо понимал, что богатый человек чувствует и выглядит по-другому. Харизма или уверенность, называйте как хотите (Олег пожимает плечами, словно заранее соглашаясь с любым определением), но достаток скрыть невозможно. Да, ухоженность, да, аксессуары (Олег вспоминает квадратные часы, купленные в период аспирантства. Тогда они казались ему модными и навороченными, теперь заброшены в ящик холостяцкого комода и даже не высовываются) — часы, обувь, прическа. Именно по этим внешним признакам он сам ныне определяет — стоит ли человек его времени, да и вообще, сколько этот человек стоит...

Сам таким стал, а раньше... И не понимал, опыта не хватало, и поблажку в оценках давал, понимая: сам никакой критики не выдерживает. Стиль “честная бедность” не для него, потенциального пижона, сумевшего справиться с желаниями, соизмерять их со своими возможностями.

Однако теперь, когда глаз наметан, никакого сомнения не возникает: проницательная и тонкая (пробу негде ставить) Дана выцепила его, совершенно не заблуждаясь насчет его доходов. Тогда зачем? Осуществить план по изъятию денег? А любовь куда девать прикажете? Ведь она была... Была и, между прочим, есть...

4.

Гагарин понимает, что не может думать на эту тему. Информации не хватает, и внутренний компьютер начинает подвисать. Руки чешутся залезть в шкаф со скелетами (десятки видеокассет, подслушанные телефонные разговоры), но позволить этого нельзя. Очень страшно разочароваться. Вдруг... Нет, не нужно. Пока не нужно…

Олег вспоминает случай с исчезновением денег из сейфа. Ведь преступников так и не нашли. Меньше знаешь — крепче спишь. Олег все еще боится разачаровываться. Остается иллюзия, что в новой жизни не будет этого пепла, саднящего горло.

Хотя, разумеется, в тонкостях человеческой природы Гагарин давно не сомневается. Особенно в последнее время, когда крутятся вокруг него разные люди. Людишки. Ты смотришь на них сверху вниз, но даже это не уберегает от искушения поверить и раствориться в добрых чувствах.

Олег понимает, что богатый человек — всегда на чеку, никогда не расслабляется и точно так же ни от чего не застрахован. Стоило ли тогда огород городить? Стоило ли стремиться?

Все-таки стоило. Ведь оно не навсегда. На время. Пройдет, отпустит, и наступят какие-то новые времена. На осуществление которых положено такое количество времени и сил, что невозможно отказаться: слишком велика инерция. Слишком долог тормозной путь.

Гагарин думает о себе как о бароне Мюнхгаузене, за волосы вытаскивающем себя из болота. Болото. Гагарин думает, что он самый умный: он “знает как”, его план — единственно верный. Единственно возможный. Связанный по рукам и ногам... Чертова книжка.

5.

И все равно Дана идет первым номером. Вторым — Денисенко, пусть отдохнет после волнений и подтянет здоровье вечным покоем. Кстати, о здоровье. Нужно взять соседского мальчика, вряд ли когда-нибудь он был на теплом, южном море. Ну и бабушку его, соседку то есть, тоже. Что видела она в жизни, кроме серых толп на эскалаторах. Со скорбными, непрорисованными лицами. Пусть оттянется старушка.

А куда девать Королева и Самохина? Они же так и будут нянчиться со своими любовями, актрисой и скрипачкой, если их всех не собрать в одном месте. Скрипачке, конечно, понадобится оркестр. Кстати, он и всем остальным тоже понадобится, ну, там, услаждать слух, помогать культурно отдыхать. Вполне расселятся во внушительном “домике для гостей”. Зато можно выписать Бьорк. Пусть попоет в сопровождении симфонического оркестра. Сколько бы это ни стоило. Один раз живем. Не дороже денег.

Правда, когда секретарь начал вести переговоры (“Сколько? Сколько?”) сердце Гагарина екнуло, едва не отказался от намерения, но сдержался, перетерпел, задушил жабу, очень уж идея оригинальная. Очень уж захотелось ему послушать песенку, с нее же все и началось. Почему с нее? Олег до сих пор уверен, что именно тогда, хотя очевидных связей вроде бы не прослеживается. Но — надо, значит, надо, и давайте не будем обсуждать чужие капризы. У богатых собственные причуды.

Бывшую жену? Бывших женщин? Обычно Олег расставался с ними без сожаления. Доказывать им что-то? Не очень-то и хотелось. Кажется, они должны быть наслышаны о его нынешнем статусе. Хотя, если попросятся, если хорошо попросятся, почему бы не взять за компанию? Места всем хватит. Небо, море, облака...

6.

Да, обещал этому парню из вытрезвителя... Садовнику Гоше. Суд над Женей к тому времени закончится, в счастливом исходе дела Олег не сомневается — соответствующая запись внесена в реестр. Можно и Женю взять, чтобы знал, кого в молитвах поминать… Чтобы помнил. Пусть отдохнет после сизо парниша…

Само собой, Аки. Само собой, секретарша, досконально знающая его привычки. Впрочем, укомплектацией штата слуг занимается рыжий Шабуров, знаток людей и специалист по системам наблюдений. Олег рассматривает план острова. До времени “х” осталось чуть больше месяца. Самолет уже зафрахтован.

Вот большой дом. Гм, дворец. Это для самых близких. Домик для гостей, куда заселяется оркестр. Озеро. Гора, возвышающаяся ровно посредине, резко обрывающаяся со стороны моря: отсюда открывается феерический вид на закат. Гагарин пока не видел, но Аки летал, сфотографировал, отчитался. Потом отчитался и рыжий Шабуров. Все комнаты Дворца оснащены видеокамерами. Олег не отказывает себе в удовольствии слушать то, что о нем говорят другие люди. Всю жизнь мечтал. Мечты осуществляются. В детстве завидовал человеку-невидимке: вот бы так. А, оказывается, можно.

7.

Жизнь сделала круг. Снова, под тусклой лампой в коридоре холостяцкой квартирки, откуда есть пошла новейшая история гагаринская, Олег перебирает адреса и телефоны в замусоленной записной книжке. Снова ищет, кого облагодетельствовать собственным вниманием.

В новорусском отеле просторно и стерильно. От него, несмотря на роскошь и комфортабельность, быстро устаешь. Большие окна и огромные комнаты, ковры на мраморном полу, скрадывающие шаги, и деревья в кадках заставляют ловить себя на ощущениях, что ты — на сцене и тебя видно со всех сторон света. Не уверен, есть ли в президентских апартаментах сквозняки (вроде бы все законопачено, шум улицы не проникает), да только постоянно кажется, что воздушные коридоры освежают лицо, запутываются в штанинах, ластятся к груди, пытаясь пробраться за рубашку.

Назначил встречу Дане в городе (о безбородовском визите ни слова, точно и не было, живем как жили раньше — Гагарин уверен, что бывшей жене олигарх не являлся тенью призрака), в дорогом ресторане — веранда на крыше, вид на широкую площадь, залитую-облитую огнями да рекламами, словно ореховый пудинг облепиховым вареньем. Странно чувствовать гири на руках, точно ты носишь здоровенные сумки, уже даже не с прошлым, растворившимся где-то внутри, а с настоящим, его законченностью и одновременной неопределенностью. Гагарин едет в автомобиле на встречу, за стеклами дорогого авто проплывают улицы, отмытые до невротического блеска. Несмотря на то что январь в самом разгаре, снега почти нет, повышенная влажность и переменчивая облачность, немногочисленные люди без лиц (их черты съедают сумерки) жмутся к стенам.

Пассажиру вполне комфортно, тепло, плюс легкая стереофоническая музычка и запах богатства, распространяющийся из пластиковых пор, но почему же нет тебе, ездок, покоя? Уюта? Все складывается как по маслу, так, как “доктор прописал”, желания осуществляются, чего же более? Но мнится невидимая зубная боль, насквозь пронзающая все мироздание. Зубы не болят, но мир ломит и ломает внутреннее напряжение, предчувствие неизбывной муки, песка, скрипящего на передних резцах.

8.

Устал-устал, нужен покой. Нужно поскорее. Февраль ожидается длинным, невыносимым. Дана щебечет птичкой, крутится возле зеркала. Интересно, как она умудряется все время пребывать в хорошем настроении? У каждого человека есть тайна, множество тайн, вопрос только в том, хочется их разгадывать или нет. Для этого люди и живут вместе — чтобы в один прекрасный момент почувствовать, что понимаешь того, кто рядом…

За ужином (модный ресторан, редкое место, где музыка позволяет разговаривать) обсуждаются детали предстоящей поездки на Цереру. В Беловодье. Дана отвечает за “культурную программу”. Она тоже хочет взять друзей. “Нужных людей”. Модных персонажей. Она расспрашивает Олега, которому все равно (места хватит), сколько людей можно взять на остров. Гагарин слушает рассеянно, словно параллельно думает думу, важную и густую. Но ничего подобного — в голове пусто и сквозняк, как в президентских апартаментах, и довлеет вид из окна на правительственную реку, по которой постоянно мчат отчужденные автомобили.

Олег видит внутренним зрением этот стремительный пейзаж, именно он и заменяет мысли. Дана списывает рассеянность на волнение, они быстро расстаются. Она едет к себе, он возвращается в маленькую квартирку (отель утомляет), окна которой упираются в многоэтажку. Где слышны разговоры соседей за стеной, а хлам, выброшенный в мусоропровод, летит с шумом падающего аэростата.

Странно, но лишь здесь, в относительной тишине и пыльном покое, Гагарин чувствует освобождение от вериг, весь вечер сковывавших руки в районе локтей.

9.

Уже ожидая счет, он вдруг спросил Дану про вечер знакомства, помнишь ли? Дана улыбнулась: не забывается такое никогда.

— Знаешь, я очень часто вспоминаю тот день, как он сложился и к чему привел...

— Никогда не замечала за тобой подобной сентиментальности.

— При чем тут сентиментальность?

Дана пожимает плечами.

— Ну как же, начало большой любви. Шутка ли...

— Значит, все-таки любовь?

— А у тебя есть какие-то сомнения?

— Иногда мне начинает казаться, что я ничего не знаю. Про себя. Про нас. Просто плыву по течению.

— Ой, да мы все плывем. Кто-то быстрее, кто-то медленнее, но плывем, конечно, плывем.

— И ты плывешь, Дана?

— А то... Конечно. И я плыву, и ты плывешь, и он… — Дана показала на живописного мужика за соседним столиком, — тоже куда-то себе плывет.

— Куда ж нам плыть?

— На остров Цереру, Гагарин, а какие могут быть варианты?

10.

— Значит, все предопределено? И Беловодье неотвратимо?

— Если есть деньги, то можно попробовать. Откуда я знаю про предопределенность? Т-ты спрашиваешь о таких серьезных моментах. А я девушка легкомысленная. — Помолчав, Дана добавила: — Легкомысленная и конкретная.

— Это ты-то легкомысленная?

Дана кивнула.

— Ты же железная кнопка. Твоей воли на десятерых хватит. Слушай... А если бы ты тогда прошла мимо меня?

— И что?

— Ну прошла бы мимо, и ничего не было. Представляешь?

— Нет, Олег, не представляю. Я не могу себе этого представить.

— Подумай... прикинь…

— Не могу. С тех пор, как мы встретились, я не представляю никого другого рядом. Только ты. Знаешь эту песенку — only you…

Дана пропела несколько иностранных слов.

— А вот то, каким ты тогда меня увидела...

Дана кивает: де, увидела, да. И что?

— Ну, каким ты меня увидела?

— Каким?

— Ну, да, что ты тогда подумала, в первые минуты?

— Я не помню. Во-первых, я же была пьяна. Во-вторых... — Дана задумалась и Олег понял, что “во-вторых” не будет.

— И все-таки.

— На чем ты настаиваешь? Каких слов от меня ждешь.

— Просто интересно.

— Ты ждешь от меня какого-то конкретного слова? Конкретного определения?

— Я ничего от тебя не жду. Просто спросил. Просто вспомнилось.

11.

— Гагарин, ну я же тебя знаю. Как облупленного. Ты что задумал?

— Я ничего не задумал. Не заставляй меня оправдываться.

— Ну вот, опять. С больной головы на здоровую. Я ничего тебя не заставляю делать. Ты свободный человек из свободной страны.

— Спасибо, что напомнила. Сам знаю.

— Ну так тем более. К тому же, богатей богатеич, как тебя заставить подписаться на что-то?

Пауза. Олег делает вид, что размышляет, хотя ответ у него давно заготовлен.

— Прикинуться, что любишь.

— Ты на что намекаешь? На то, что я прикинулась? А зачем я прикинулась?

— Я не намекаю, ты спросила, я ответил. Вообще. В абстрактном смысле.

— Разве у абстрактности есть смысл?

— Не знаю, Дана, не путай меня.

— Я тебя и не путаю. Ты сам себя путаешь. Что-то там себе думаешь, не пойми что. — Изменившимся тоном встревоженной матери: — Олег, что тебя тревожит?

— Ни-че-го.

— И то хорошо. А то я уже хотела посоветовать обратиться к психоаналитику.

— Сама к нему обращайся. — После паузы: — Понимаешь, я теперь все время думаю, что бы было с нами, если бы в тот вечер ты взяла и прошла мимо.

— Вот все время? Думаешь? Делать тебе нечего?

— А если серьезно.

— Олег, ну откуда я знаю. Как я могу говорить в сослагательном наклонении?

— А ты попытайся. Вот я сидел тогда, пьяненький...

— Такой пьяненький, такой одинокий и несчастный... Я должна была подойти...

— В смысле?

— Без всякого смысла. Без всякой цели. Сидел такой напыщенный и одинокий. Словно аршин проглотил. Словно... — Дана замолчала, точно подбирая слова.

Олег понимал, что она не может решиться произнести какую-то фразу. Решил помочь.

— Словно что?

Дана не поддалась. Пожала плечами.

12.

— И все-таки. Какой? Какой, Дана?

— Ну я не знаю. Не знаю, как сказать. Словно не на своем месте.

— Не в своей тарелке?

— Ну, да, да. Ты меня понимаешь. Как экзотическая птичка с острова Борнео, которую неизвестно как занесло к нам сюда...

Олег понимал, что это уловка. Дана упомянула остров Барнео, чтобы отвлечь его от сути. Чтобы он отвлекся. Но, тем не менее, сделал вид, что купился.

— Остров Барнео? Почему именно он?

— Не знаю почему. Просто так вылетело.

— Просто так ничего не вылетает.

— Ну, ты сидел такой всклокоченный. Как воробей. Как воробей, напившийся талой воды. Из лужи. И твой нос, как клюв... вертелся то туда, то сюда... тебе было не по себе. И очень хотелось с кем-то поговорить. Вот я и подошла.

— Ты подошла, и что дальше?

— Это допрос или экзамен?

— Ни то и ни другое. Не отвлекайся, пожалуйста.

— Олег, я не знаю, что сказать. Ты что-то требуешь от меня. В стиле — “пойди туда, не знаю куда...”

— Я ничего от тебя не требую.

— Нет, требуешь, требуешь.

— Хорошо, тогда чего я требую?

— А я никак не могу понять. Каких-то признаний. Но я не очень понимаю каких. И не знаю, чем тебе помочь. Чем угодить. Или как.

— Никак не нужно. Просто вспомнить то, что я не помню.

— То, что ты не помнишь? — Дана задумалась. — Ты сидел, как взъерошенный воробей. И эти твои квадратные часы, блестевшие золотом. Кстати, какой они фирмы? “Ролекс”? Я их давно у тебя не видела. Потом не видела.

— Не по статусу?

— Типа того. Мещанин во дворянстве. Впрочем, все это было написано в твоем облике. Как если ты тот, кто выдает себя за кого-то другого. Шпион, вернувшийся с холода.

— И что?

— А то, что именно этим ты меня и купил.

— Чем этим?

— Ты был не такой, как все остальные. Выделялся. Чужак такой.

— Так ты с самого начала все знала?

— Знала что?

Разговор начинает приобретать непредсказуемые обороты. Их спасает официант с кожаной папкой. Гагарин вкладывает в нее кредитку, потом расписывается. Он прячется за этой суетой и не хочет продолжения разоблачений. Хотя, возможно, расставить все точки над “и” не мешало бы. Но...

Они выходят на влажный зимний ветер. Каждый идет к своему автомобилю. Пауза нарастает вместе с расстоянием.

13.

В его панельных апартаментах запах нежилых комнат. Он не снимает обувь. Он ходит по коридору, не снимая пиджака. Словно его могут застать врасплох. Он еще не решил, останется ли здесь на ночь. Сдерживает порывы уйти. Если бы его ждали. Где-то ждали. Вот Дана ждет. Или мог бы заявиться в клуб, или еще куда-то. Силы-то есть. Но сил больше нет: январь в разгаре. Зима как зубная боль — вылечить невозможно. Если только заглушить, сбежав. Сбежать в сон или пьянство.

Олег стоит с записной книжкой, словно Господь Бог, выбирающий души на спасение. Гагарин убежден, что от его приглашения невозможно отказаться. Он не уверен, нужны ли ему эти люди из прошлого. Он еще ничего не решил. Именно поэтому он сначала звонит, а потом заносит имена и фамилии в заветный блокнотик. Не хочет давить. Не хочет испытывать судьбу. Лотерея. Если бы он составил список в блокнотике, а потом начинал обзвон... Они были бы обречены. Обречены на счастье. Обрекать на счастье — это так странно. Так сильно. Ощущение из тех, что невозможно передать.

Гагарин сильно лукавит, вспоминая забытые номера, нажимая на стертые кнопки. Ночь давно, кто ответит? Но он дает им шанс, он же справедливый. Он же порядочный. Своим присутствием в его жизни они заработали шанс на участие в розыгрыше главного приза. Шанс невелик, но. Никто не отзывается. Никто. Горожане выключают телефоны на ночь. Отрубают звук. Не читают смс-сообщений. Все спят. Всем нет дела до других. Что за странная, непонятная жизнь?

14.

Первые отсветы рассвета. Первые пешеходы, спешащие на службу, — самые сосредоточенные и тихие люди. Олег выходит на мороз без шапки — высокий, стройный, пальто у него моднючее. Так и есть: птичка, неизвестно откуда залетевшая в панельное царство. Как там Дана сказала? С острова Борнео?

Идет, куда глаза глядят. Возле гастронома собирают мусор, бабушки расставляют мешки с соленой капустой и квашеными огурцами. Открываются ставни табачного киоска, в газетном ждут свежих новостей и продавщица мается за немытыми витринами среди изобилия глянцевых физиономий. Из узких окошек-бойниц церкви Всех Святых сочится густой сироп света, притягивает внимание. Разумеется, Олег решает зайти. Давно тут не был. С того самого дня, как.

Внутри пусто и холодно. Холоднее, чем на улице. Странно, но улицу согревает медленный ветер. И люди. И движение — машин, деревьев, облаков. А тут, внутри, воздух стоит ледяным столбом и кажется, что холод щекочет ноздри и обжигает легкие. Мерцают свечи, лики святых полускрыты в темноте, никого нет, Олег стоит возле дверного косяка, словно боится войти. Словно грехи в рай не пускают.

На дне кармана начинает вибрировать телефон. Звонка нет, Гагарин отключает его на ночь. Чтобы не отвлекали. Сначала он вздрагивает, представляя, что звонок разбудит святых и нарушит вечный покой, но вспоминает, что “режим беззвучный”, и успокаивается. Шарит рукой в теплом кармане. Телефон продолжает вибрировать.

Номер абонента не определяется, что странно. Мгновенное колебание (нажимать или не нажимать, какая, к черту, разница), но становится интересно. Подносит трубку к уху.

— Гагарин слушает.

15.

В трубке сухое шуршание-покашливание, в трубке целый космос, пытающийся ядом пролиться внутрь уха. В трубке ветер, сваливающий с ног, такой, что шатает. Гагарин опирается на холодную дверь, слушает. Тишина.

— Алло? — Но там молчат. И можно нажимать “отбой”.

— Ты все делаешь правильно. — Незнакомый голос, тихий и далекий. Незнакомый, но отзывающийся непроявленными воспоминаниями. Уже слышал. Но когда, где? Значит, звонят явно ему. Но кто?

— Что имеется в виду? — Олег старается говорить уверенно, но удивляется дрожи своего голоса. Во рту пересохло от длительного молчания и пребывания в тишине.

— Ты знаешь, что имеется в виду. Но делаешь все правильно. Даже странно. Поражаюсь твоей звериной интуиции, приятель.

— Да кто ж ты?

— Не имеет значения. Какая разница, какая разница, приятель?

— Откуда ж ты тогда знаешь, правильно или нет?

— Знаю, приятель, и ты скоро узнаешь. Совсем недолго осталось. Совсем недолго.

— Что имеется в виду? — Олег не знает, что говорить, ему трудно говорить, трудно шевелить озябшими губами, голова застыла в холоде, в голове застыли неповоротливые слова, мысли, точно кровь перестает циркулировать, покрывается льдом. Вот он и повторяется.

— Подожди немного, отдохнешь и ты. Ты же хотел отдохнуть? Вот и отдохнешь. Имеешь полное право на вечный покой.

— Спасибо, конечно, но почему? Почему я?

Ему не отвечают, но перед глазами вдруг встают стены первого реанимационного отделения, с которым связаны годы ежедневной практики. Олег не понимает, хорошо это или плохо — заслужить расположение неизвестных сил, однако же на дно желудка скатывается теплый меховой шар покоя. Словно кошка свернулась калачиком и замурлыкала.

Гагарин стоит, прижимая к уху трубку, из которой ничего более не доносится. Даже шуршания или скрипа прирученного пространства. А он все равно стоит и прижимает трубку к уху, вдавливает ее в себя, словно пытаясь услышать еще хоть слово.

Когда он выходит, на улице уже светло и птички поют. И лица людей разглядеть можно. Красивые они, оказывается, утренние лица. Просвятленные. Даже если в магазин или бегом к маршрутке. Так встал бы, как на площади, и громким голосом объявил вольную. Мол, все приглашаются на самый сладкий и тишайший из островов Тихого океана. Мол, танцуют все. И дамы приглашают кавалеров.

 

Глава вторая

Прибытие

16.

А потом Гагарин свалился с высокой температурой. Заболел. “Воспаление хитрости”, если верить диагнозу, поставленному Даной. Доходился без шапки! Доволновался, бесконтрольно растрачивая энергию! Вот и подкосило.

Так что все сборы, да и сам переезд честной компании на остров Цереру прошел без его непосредственного контроля и участия. Гагарин плавал по розовым и алым коридорам, время от времени заплывая в темные комнаты и темно-красные углы, а народ оформлял документы, паковал вещи и пил зеленый чай в ожидании полета, ждал, пока подготовят чартер, очистят взлетную полосу, попросят пристегнуть страховочные ремни. Между прочим, никто не попросил — частный рейс, своя рука владыка. Олег утопал в походной перине, в ажурных оборках, нещадно потея, загруженный таблетками и заботой участливых близких.

Особенно старалась соседка по холостяцкому подъезду, бабушка Маню. Она до последнего момента не верила в реальность происходящего. В возможность поездки. В выздоровление внука. Румянец начал проступать на его мертвенно бледных (восковых) щеках (так яблоко наливается соком и светом), а она все не верила. Поездка на острова оказывается еще более невероятной: ведь выздоровление внука все равно предопределено (надежда умирает последней), лишь вопрос времени и веры. А когда тебя берут и везут за тридевять земель, иначе как чудом это не назовешь. Чаще всего русский человек склонен связывать чудесное с проявлением материального, вещественного. С тем, что можно пощупать. Оценить. Чудесами существования или, там, магического выздоровления никого с места не сдвинешь. Но пообещай немного халявы — и будет тебе обеспечено счастье народной любви во веки веков.

17.

Возможно, никакого расчета, лишь желание быть нужной. Или же благодарность, чужая душа потемки. Но возле беспамятного Гагарина хлопотала и бывшая жена, Ирина. Взяла с собой нового мужа Петренкина, угрюмого молчаливого мужика в черной рубашке, державшегося всегда настороже. Впрочем, достаточно показушно ухаживала, бросая взгляды в сторону вип-салона, где Дана кутила с особо приближенными.

Отдельным рейсом доставляли оркестр “Виртуозы барокко”. Счастливые братья Самохин и Королев реализовывали творческие амбиции, составляя культурную программу празднеств. Дорвались до бесплатного. Особенно усердствует Михаил Александрович Самохин — ведь его бессменная солистка Таня должна наконец показать себя во всей мультиинструментальной красе. Теперь, когда весь оркестр, можно сказать, у нее под каблуком, грех не воспользоваться и не выстроить всю деятельность “Виртуозов” под себя. Таня мечтает записать пластинку, лучшего времени для репетиций вряд ли представится. Таня распечатывает в копировальном аппарате ноты, подговаривает Михаила Александровича арендовать аутентичный клавесин. Кажется, он называется, вирджинал. Тогда пластинку можно назвать “Like a virgin” — смешно. “Кто хиппует — тот поймет”, цитату считает и обязательно купит. Таня придумала пластинку, сплошь состоящую из цитат, переходящих одна в другую. Лоскутное одеяло, палимпсест. Самохин крякает от удовольствия, просит бонусом включить Сибелиуса.

— Послушай, какой Сибелиус? Оставь эти скандинавские заморочки для кого-нибудь еще. Или хотя бы для следующей пластинки.

Ибо Таня мечтает уже и о втором диске тоже.

18.

Александр Юрьевич Королев тоже ведь прихватил с собой актрису недюжинного дарования — Катю. Эти счастливые семейные пары — зависть да заглядение, никогда не поймешь, на чем все держится. Ходит и на эту свою Катю надышаться не может. А та — истинная императрица, положила глаз на Танин оркестр. Ей, актрисе, тоже реализовать себя хочется. Да под музыку. Для голоса с оркестром.

— Может быть, ораторию Оннегера про “Жанну Д’Арк”?

Проблема в том, что у Оннегера в партитуре нет таких соло, которые устроили бы пассию Михаила Александровича Самохина, как бы на него ни давил Александр Юрьевич Королев, как бы ни призывал уехать Катю “в Саратов, к тетке, в глушь”, брат его единоутробный остается непреклонным: раз уж дело касается главной женщины его жизни...

— Когда я ем, я глух и нем. Понятно? То-то же...

То есть на лицо очевидный конфликт интересов, глубинное противоречие между двух братьев. Генка Денисенко, с которым Александр Юрьевич да Михаил Александрович повадились в покер играть, пытался друзей привести в чувство, настроить на конструктив. Но нужно хорошо знать характеристики знаков зодиака, для того чтобы понять — в случае с Самохиным и Королевым любые увещевания бесполезны: не свернуть братьев с выбранного пути, хоть ты тресни.

Сам Генка хорошеет не по дням, а по ночам, так как теплыми тропическими ночами Генка купается и пристает к оркестранткам с поползновениями “духовного плана”. Отступившая депрессия включила в его половозрелом организме такие мощные силы, что ни одна первая скрипка, ни даже альт или, тем более, виолончель, отказать ему не в состоянии.

Денисенко словно бы наверстывает упущенное время, отрывается, компенсируя вынужденное “монашество”, объясняя это необходимостью новой любви (с очкастой змеюкой Женей покончено), которая должна окончательно вернуть его к жизни. Во время репетиций, дни напролет, он спит, спит под музыку барочных композиторов, спит под Генделя и Перселла, транскрибированного Бриттеном, спит под Бартока и струнного Шостаковича, которого снова заказала Дана.

19.

Дана держится отдельно. Вместе с двумя прихваченными из города подругами, дамами из высшего общества (у каждой — по комплекту чемоданов и отдельному гувернеру, он же повар, он же (при необходимости) шофер-массажист, он же верный и ненасытный любовник), они воркуют на большом балконе второго этажа (выход из спальни под бархатным бордовым балдахином). При желании на балконе этом (мраморные колонны, пальмы в кадках, журчащие фонтанчики с пошлыми фигурками кувыркающихся дельфинов и озорных купидонов) можно разместить несколько оркестров, таких как “Виртуозы барокко”. Но пока Гагарин отдыхает, здесь, в шезлонгах, принимают воздушные ванны три профессиональные хабалки.

Иногда к ним забегает расторопный Аки, чувствующий ответственность за всеобщий комфорт и благоденствие. В отсутствие Олега Аки считает себя хозяином чудесного острова — ведь он вложил в его покупку и обустройство столько личных сил, что отныне Церера стала ему родиной, малой родинкой, пробуждающей в жилистом китайце странную, малороссийскую какую-то сентиментальность.

Вылет хозяев и гостей назначили на девятое февраля. То есть накануне гагаринского юбилея. Все время, пока Олег занимался душой, затем, заболев, занимался подзапущенным телом, Аки метался между островом и городом, едва ли не по нескольку раз в сутки. Следил за отправкой мебели и продуктов, отправкой факсов Бьорк и боевой готовностью культурной программы (читай оркестра).

Бьорк на своем самолете привозит из Лондона Илюша Гуров вместе с невозмутимой боярыней Наташей. Бьорк заглядывает, как и договаривались, всего на пару часов, чтобы спеть и свалить в неизвестном антибуржуазном направлении. Ее муж Мэтью постоянно шлет ей сюрреалистические эсемески, которые певица зачитывает вслух. Гуров смеется, как младенец, которому щекочут пятки самолюбия, его Наташка остается по-прежнему невозмутимой. Но ровно до тех пор, пока боярыня не попадает на балкон второго этажа, где Дана и ее товарки устроили многочасовую пародию на шеридановскую “Школу злословия”. Уж там-то, “среди своих”, Наташка разойдется на всю катушку.

20.

Бьорк так нравится на Церере, что она позволяет себе остаться еще на пару дней. Концерт в честь сорокалетия Олега Евгеньевича Гагарина (по мысли устроителей являвшийся апофеозом праздничных торжеств), состоявшийся под открытым южным небом (с грандиозным фейерверком из бабочек по окончании музпрограммы) на фоне заката, являет собой в высшей степени странное зрелище. Ибо главный герой юбилея, накачанный многочисленными медикаментами, спит в своей кровати, по случаю концерта вытащенной на площадку перед центральным входом.

Гагарин спит и не слышит, как гортанящаяся и камлающая Бьорк вплетает свой голос в плотный (плетеный) сухостой вирджинала и аутентичных струнных. Как босиком, но в розовой балетной пачке, она исполняет песенку, с которой, собственно говоря, и началась эта книжка.

“Я дерево плодоносящее сердцами... одно, на все забранные тобой... ты рука вора... я ветка, ударяющая по руке...”

Ей подыгрывает сумасшедшая (чувственная очень) арфистка Ритка Мелкина, собирающая и консервирующая волосы Бьорк. Дана смотрит на Гагарина и плачет. Она сидит у кровати, убранной кружевами и гирляндами цветов. У кровати, похожей на похоронное ложе, на лажу всей ее жизни. Можно сказать, вошла в роль Гертруды, аккуратно пьяная, но и прекрасная.

Олег спит, и ему снится заснеженный город. Холод пробирается под кожу (хотя, казалось бы, откуда ему здесь взяться?) и щекочет его сорокалетние отныне кости. Олег видит гастроном и церковь Всех Святых. Людей с хмурыми лицами. Троллейбус с болезненно раздутыми боками (как у ржавой селедки) и тусклым светом внутри. Он видит коридоры первой реанимации, в человеческий рост выложенные зеленой плиткой.

Скоро он очнется, оклемается, пойдет на поправку. Болезнь сгорит в нем, без следа, пройдет вместе с акклиматизацией и прочими перестройками-настройками организма. Олег снова будет щуриться на ярком солнце узкими глазами-бойницами и вдыхать всей грудью вязкий морской воздух, исполненный влажности, важности и местных ароматов цветов, растений неизвестного назначения и экзотических растений, гордо несущих экзотические же побеги и плоды.

21.

Олег пробуждается в един миг. В ноздри ударяет волна пряных запахов. Несмотря на то что он дышит этим химсоставом уже приличное количество времени, окончательное включение мозга врубает для него ароматы на всю катушку. Упс-с-с-с-с, захлебнуться можно. Мы в раю, да? Мы, кажется, в раю, окончательно и бесповоротно?

Олег обводит глазами окружающий мир. Ох, как хорошо. Как комфортно. Словно так всегда и было. Ничего, что день рождения миновал, что отпраздновал его во сне, что так и не познакомился с Бьорк. Суета сует. Будет день и будет пища. Захочет — повторит и феерверк из бабочек, и все остальное. Было бы желание. А желание, гм, судя по напрягшемуся прибору, есть. Да еще какое. Где ж там Дана?

Эрекция и есть здоровье. Следовательно, все в порядке. Спасибо зарядке, одним движением скидывает простынку и спрыгивает на пол. Будет людям счастье, счастье на века. Тайком, пока никто не знает, пробирается в комнату, позади основных апартаментов, в кабинет, сокрытый (как и положено тайнику) широким книжным шкафом с полным ассортиментом писателей-классиков, от А. Дюма до Майн Рида. Где камеры слежения за всеми и за каждым. Мол, доложите обстановку.

Техника и докладывает: Дана и товарки щебечут на балконе, Денисенко с Самохиным и Королевым режутся в карты. Гагарин узнает про конфликт братских интересов (а его никто и не скрывает), бабушка-соседка укладывает внучка спать (послеобеденная сиеста), обещая богатое наследство от дяди Олега, который, вот уж точно, милостью своей не оставит малютку, дай Бог ему здоровья. Жена Ирина плещется с хмурым и молчаливым мужем в бассейне. Аки раздает приказания на кухне. (47)

Кажется, в нем открылся еще один талант — и если бы позволяли возможности, китаец вполне мог бы развернуться на ресторанном поприще. Оркестранты маются от скуки, играют в воздушный бой и строят догадки по поводу хозяйских и хозяйственных намерений. В жизни (в реале) возвышенные и воздушные (надушенные) музыканты оказываются вполне приземленными людьми, не чуждыми расчета и земных желаний — пожрать, потрахаться и испортить существование своим непосредственным близким.

(47) Видеонаблюдение работает безотказно. Новый муж говорит Ирине экс-Гагариной:

— Вот и мы справим свадебку. Конечно, не такую помпезную, как эти похороны. Арфистка Мелкина сказала, что у твоего Гагарина менингит и что он ослеп. Не веришь?

Ага, понимает Олег, значит, Ирина его обманула, никакой он ей не муж, просто хахаль.

— Так хоть СПИД, хоть ВИЧ, мне-то что? А ты, Петренкин, все ревнуешь? Ну сколько ж можно?! Не хотел бы — так и не ехал бы, — дерзит Ирина, ныряя в подогретую воду.

— Ну так ты одна бы тогда поехала. А тут мало ли что у вас произойти может?

— С этим инвалидом? Сам говоришь, менингит у него.

— Ну, может, не менингит, я не знаю точно, я же не врач, может, гепатит какой смертельный.

— А не знаешь, что ж воду-то мутишь?

— Потому что когда он тебя звал, он инвалидом-то не был. Вполне здоровый мужик. И денег немерено, я ж тебя знаю, поперлась бы на край света.

— Вот я и поперлась. Только вот тебя с собой взять не забыла.

Так, с этими все понятно. Не видать вам свадьбы, как своих ушей, решает Олег. Впрочем, как и всего остального. Уж я-то позабочусь.

И переключает внимание на другой монитор.

*

Бабушка укладывает внука Маню спать.

— А будешь себя плохо вести, так ведь нас с этого острова выгонют, погонют куда подальше. Когда ты еще на море-то побывашь. Папка-то твой нас с тобой бросил, скрылся, изверг, в неизвестном направлении, а пенсия у меня сам знашь кака. И заплата метрошная всех расходов не покрывает. Я на одно лечение твое скока выбросила, а? Ты хоть это понимаешь? Давай-ка, Манюшечка, ручки под щечки, глазки на место.

— Мама, а мама.

— Что, сыночек?

— А если я буду хорошо себя вести?

— Ну тогда дядя Олег Евгенич купит тебе акваланг для подводного плаванья на день рождения, вот как ты и захотел. Дядя Олег Евгенич — дяденька добрый, очень добрый.

— Мамочка, а почему дядя Олег Евгенич такой добрый?

— А потому что богатый очень. Богатые они все добрые, у них денег немерено, вот и знать не знают, куда все деньги-то девать…

Олег смеется: если все богатые люди — добрые люди, то почему у нас в стране до сих пор коммунизм не построен? Видимо, недостаточно они богатые, если только на себя, на свои причуды средств хватает.

Однако же одной тайной меньше (или больше) — какие, оказывается, у бабушки с внуком запутанные родственные связи. Совсем как у Джека Николсона ситуация!

*

На балконе уединились подруги.

— Ох, ну ты и счастливая Данка. Легкая у тебя рука.

— Ты что, подруга, з-завидуешь, что ли?

— Почему сразу завидую? Богатые тоже плачут. Просто интересно у тебя получается — сначала Безбородов, теперь вот этот нувориш с деревенской-то свадьбы.

— Никогда-то вы, девочки, друг о друге ничего хорошего не скажете — почему сразу деревенская свадьба?

— Да ты посмотри на своего Гагарина внимательно, на его манеры, на его поведение, он же лох классический.

— Дура ты, Светочка, ты ж его всего один раз видела.

— Да мне хватило.

— Ну так когда это было? Теперь Олежка полностью изменился.

— Ножом и вилкой пользоваться начал? Публично не рыгает и хлеб не рвет руками, а нарезать просит?

— Злая ты, Светочка. Завидуешь, что ли?

— Да говна-пирога. Мне моего Пирогова хватает, чтобы еще на твоего-то засматриваться, видать, он в сексе неотразим, да? Ну, скажи, скажи, трахается-то он как?

— Супер, Светочка, супер как трахается. А твой Пирогов жирный и тупой мудень. Пирожок без яиц, но с капустой. Чучело бородатое.

— А что такая нервная тогда? Пемеэс, накануне? Недоебит замучил? Ну, еще бы — мужик в коматозе, врагу не пожелаешь.

— Ничего, скоро коматоз-то закончится. И все будет как надо.

— Типа, и дальше будешь разводить его на бабки?

— Светка, у тебя одни бабки на уме.

— А у тебя любовь одна, что ли?

— Ну, можно и так сказать.

— Да только тут тогда, Даночка, неувязочка у тебя выходит: если ж ты про любовь одну только думаешь, что ж ты своего Безбородова бросила?

— Про безбородовские деньги, можешь мне верить или нет, но у меня точно никаких мыслей не существует. Потому к-как они и мои тоже. Это я теперь — мадам генеральша, а выходила-то я за лейтенанта, вместе состояние нарабатывали, не знаешь ты, как со значков начинали. Языкастые такие значки с красными губами — вот как у тебя… вульгарные такие, сочные… яркие. Зазывные… Бедный мсье Пирогофф…

— За Пирогова не сцать, Пирогов в полном порядке. А тебя, подруга, послушать, так это ты Безбородову-то путевку в жизнь выписала. А теперь вот за Гагарина своего взялась.

— Можно и так сказать. Кто-то из битлов сказал, что за каждым великим идиотом обязательно стоит великая женщина.

— Это ты, что ль, великая?

— А что, нет, что ли? Посмотри на меня. Красавица, комсомолка, активистка.

— Это ты-то комсомолка? Тебя, наверное, в комсомол еще дедушка Ленин принимал.

— И Клара Цеткин мне алый галстук повязывала.

— Идиотка, галстуки — это у пионэров, а у комсомольцев — значок такой, без языка, правда, но с Ильичом. Совсем у людей короткая память стала, ничего уже не помнят. А казалось бы, совсем недавно было — “перед лицом своих товарищей торжественно клянусь горячо любить свою родину…”

— Так это ж ты идиотка: это клятва-то пионерская, а не комсомольская. Так в своем сознании дальше звездочки октябрятской и не поднялась, сложно тебе, болезной…

И вот такие диалоги — километрами, рулонами: пленка все стерпит. А Гагарин то негодует, то радуется, понимая, что — ничего личного, обычный светский пинг-понг, иначе нельзя. Иначе не умеют.

22.

Гагарин чувствует себя богом: незримо он присутствует во всех помещениях острова. И даже там, где нет видеокамер, все приводит в движение его воля, его логика. Его желания. И даже если гости острова не обсуждают его персону, они все равно учитывают его, невидимого и свободного. Собственно, этого Гагарин и добивался, когда придумывал и осуществлял всю эту кампанию по слежению за своими людьми.

Он и дальше будет наблюдать за словами и поступками. Находиться в стороне и, одновременно, участвовать в диалоге — это ему нравится больше всего. Хоть книжечку заводи с заметками: мол, такого-то числа тот-то сказал про меня: “Гагарин очень странный человек, он очень любит говорить по телефону при посторонних. Вы обращали внимание, как в такие минуты меняется его голос?” Или что-то в этом духе.

Во-первых, самопознание. Гагарин годами находился в разреженном воздухе человеческого невнимания. Отчасти привык, но разве ж можно привыкнуть к этому? Даже если ты одиночка по сути. Организм сопротивляется оставленности. Воевал — имеешь право у тихой речки постоять. Главное — не признаваться в том, что ты купил это право на внимание. Сделал так, чтобы на тебя обратили взоры. Иначе нынче никак. Системы зеркал и отражений теперь слишком затратны.

Нет ничего дороже (во всех смыслах) эксклюзивных радостей приватного общения. И если в эпоху тотальной штамповки сильнее всего ценится “hand-made” (сделанное руками), то сколько же тогда должны стоить слова, выдуваемые гортанью-губами, и поступки, возникающие внутри черепной коробки из-за соединений аминокислот. Все дело, оказывается, в аминокислотах! Потраться, выкрутись, исхитрись, но заставь их работать на себя. По заранее намеченному плану. (48)

Во-вторых, нужно же, наконец, осуществить задуманное. Избавиться от блокнотика. Сколько можно испытывать судьбу. Нащупывать невидимый баланс. От греха подальше. У гроба нет карманов. Все, что мог, ты уже совершил. Остров твой, дом хороший, просторный, люди. Не об этом ли мечталось-грезилось? Когда стоял у окна, курил и смотрел на окна многоэтажки напротив? В городе сейчас снег и ненастье, небо опускается шапкой-ушанкой к самым глазам, давит. Люди бегут по делам не оглядываясь. На общем обходе сонные медсестры думают о чем угодно, только не о больных. Ветер поднимает мусор. Троллейбусы высекают искру. В трамваях ввели турникеты. Дались мне эти трамваи.

(48) Таня говорит Самохину, вся из себя недовольная:

— Да ты только посмотри на эту чувырлу, разрядилась, как для фонтанов Петербурга. А тут ей не Ленинград, и оркестр мой.

Понятное дело, соперницу Катьку обсуждает и ее любовника Королева.

— Да ладно тебе, Танечка, кипятиться. Никто у тебя оркестр не отнимает. Отрепетируем, запишем пластиночку, все будет чики-пики, — талдычит простодушный Самохин.

Но виртуозка его не унимается.

— Ох, чувствует мое сердце, добром это не кончится. Ты бы, Самохин… это…

— Ну, что, Таня, что? Что я должен сделать?

— Как что? Ты что, не понимаешь? У тебя же есть рычаги влияния на хозяина… Вот и употреби их в полной мере.

— Таня, ну о чем ты, ну о чем? Какие рычаги? Олег сам принимает решения, он всегда таким был, а теперь и подавно.

— Но ты же близок ему, вхож, вот и используй это по полной программе.

— Таня, как использовать? Манипулировать им? Я этого не люблю, не понимаю и не приемлю. И потом… Как ты вообще себе это представляешь? Вот подхожу я к Олегу — и что? В глаза ему заглядываю и говорю, мол, Олежка, извини, конечно, но моя Татьяна считает, что Катя хочет ее от оркестра отодвинуть, а нам надо пластинку записать, да еще не одну?

— Вот именно, так и скажи. Иногда нужно и в глаза заглянуть, и подмахнуть, если надо. Я вам пишу, чего же боле, что я могу еще сказать — ну и дальше в этом же духе.

— Ох, Таня, на что же ты меня подбиваешь? Олег же друг мне, понимаешь? Друг давнишний, а между друзьями нельзя так.

— Какой он тебе друг, посмотри, у него денег сколько? Разве могут быть друзьями “тонкий” и “толстый”…

— Да и как я к нему подойду, ведь болеет он, лежит без памяти.

— Это он сейчас лежит, а потом, как оклемается, ты должен первым у его ложа оказаться. Понимаешь? Так что, можно сказать, я тебе на будущее ценное указание даю…

Ночная кукушка всегда перекукует — это Олег хорошо знает. И когда, чуть позже, Миша Самохин придет к нему с виноватым (виноватее некуда) видом, он не станет парня мучить, скажет ему, что поможет. Чем только сможет. Вот и вы, если что, обращайтесь.

*

А в соседней комнате симметричная картинка — брат Королев, в богатырский свой, былинный рост, лежит в постели, на нем сидит Катя. Только что кончили. Но Катя не унимается.

— Ты подумай, какая цаца, классический репертуар, классический репертуар… — кривляет она понятно кого (все-таки на актерском отделении училась). — Так мы ей и поверили.

— Катька, опять ты к своим баранам...

— Не опять, а снова, Королев, я же не виновата, что ты такой рохля и ничего сделать не можешь…

— Интересно, Катерина, как бы ты на этот остров-то попала. Если бы не мое чудесное вмешательство, так бы и стояла сейчас на площади трех вокзалов…

— А ты мне моим прошлым не тычь, я же тебе твоим прошлым не тычу… Я помню, как ты приполз ко мне, умолял меня выйти за тебя.

— Ну так как, выйдешь?

— Я еще подумаю. Посмотрю на твое поведение. Иначе зачем мне такой рохля, который даже с братом справиться не можешь. Смотри, как его косоглазиха им рулит, любо дорого посмотреть. Только ты такой… Ни к чему не годный… Любовничек.

— Катя, но я бы попросил…

— Ах, отчего люди не летают? Улетела бы с этого постылого острова.

— Да чем же он тебе опостылеть успел? И когда?

— Да тогда. Заманил меня в золотую клетку, где все первые места уже разобраны. А мне опять в подтанцовке? Снова в массовке жизнь проводить?

— Что ж тогда соглашалась?

— Да из-за тебя, дурака, поехала. Думала, что ты человек, а ты…

— И что мне теперь сделать-то для тебя, чтобы любовь доказать. Со скалы в море?

— Со скалы не нужно. А лучше сходи к Гагарину и заяви ему мою волю, мол, оркестр пополам, косоглазая вечером репетирует, а я утром. И это — как минимум. Как минимум!

— Ох, еще пуще старуха взбеленилась, помнишь, сказку? Чем все закончилось?

— Ну, мы-то, слава богу, не в сказке живем, а в самой что ни на есть натуральной реальности. Поэтому пойди и скажи своему Олегу, что ты тоже право на оркестр имеешь.

— Не до меня ему сейчас, не знаешь, что ли?

— А меня не волнует — до тебя ему или не до тебя, вынь да положь…

Ох, ломает парня, ох как ломает, изумляется Олег, чувствуя прилив тайного наслаждения. И ведь сломает. Так что снова помогать придется. Бесконечная история какая-то.

А потом они за одним столом встречаются и говорят друг другу приятности. Как воспитанные, истинно светские личности.

*

Аки говорит по-телефону: калы-балды-чекалды, хрен поймешь, вот хитрый китаец, совершенно не догадаешься, что у него на уме. Олег пару часов наблюдал за ним — ничего противозаконного, когда один в комнате, если не считать арфистки Мелкиной, заглянувшей на огонек. Но — взрослые люди, вполне имеют право на лево. А когда один — то молчит, а если говорит по телефону — то хрен пойми о чем, или заговор обсуждает, или о поставках свежей рыбы договаривается.

*

А у Даны — сессия воспоминаний. Про детство. Одна из подружек подкинула тему — песенники, которые обязательно вела каждая советская девушка; девичьи альбомы с сердечками, виршами, а главное, текстами песен про любовь. Большую и чистую.

— Ты не достойна восхищенья,

Ты не достойна даже взгляда

И, милая, прости мне это —

Ты не достойна даже яда — писали мы “слова народные”, искренне веря в собственную инфернальность.

— Ага, и точно бы глядя на себя сторонним, мужеским взглядом…

— Очень уж любви хотелось.

— Когда срываешь розу,

Смотри не уколись,

Когда полюбишь мальчика,

Смотри, не обманись…

(А Олег думает — Когда полюбишь девочку… не обманись, да. Главное — не обмануться.)

— Ну, не только. Дружбы тоже, — сказала Дана и закатила глаза. — Роза вянет от мороза, роза вянет от тепла, а моя подруга Роза не завянет никогда.

Товарки стали вспоминать, перебивая друг друга.

— Желаю с лестницы свалиться,

Желаю выпрыгнуть в окно,

Желаю в мальчика влюбиться,

Не в пятерых, а в одного.

— Сердце разбито, капает кровь,

Вот до чего доводит любовь.

— 17 звездочек на небе,

12 месяцев в году,

15 мальчиков я знаю,

Но только одного люблю… — выкрикивает Дана, а Олег думает: снова цифры?!

— И ведь на полном серьезе все это писалось. Думалось и писалось.

— Девочки, а еще помните, как мы ведь пытались иностранные песни русскими буквами писать? Ну, там, “Варвара тянет кур…” из “Bony M”… Основывались на созвучиях.

— Не кур она тянула, а слово из трех букв…

— Да?

— Да, я была уверена, что Патриция Кац поет, мол, эй, туфли забери…

— И у нее же была фраза о том, что “Лизонькин па (то есть папа) — майор…”

Все смеются.

— Ну, про “говно” в песенке Queen все помнят? И как “King krimson” верещал “Козлы, козлы, козлы…” (изображает)

— Все!

— А Лайза Минелли, как сейчас помню, пела песенку про Ленинград. Точнее, звучало как “Ленинграф”, ну, казалось, что это совмещение “Ленинграда” и “Петергофа”.

— Нет, она пела не про город, она же пела “Ленин — граф”, утверждала, так сказать, его дворянское происхождение!

— Ну, может быть.

Все смеются.

— Вот такими пытливыми и внимательными были советские дети. Ловили информацию про свободу буквально из воздуха.

— А у меня с этими созвучиями была такая история. Я очень любила песню “Маэстро” Аллы Пугачевой, “вы, в восьмом ряду, в восьмом ряду, меня узнайте мой маэстро…”, ну и записала ее на слух в песенник.

— Ох, хорошая была песня. Правильная. Жизненная такая. Я как совок вспоминать начинаю, так сразу пугачевские песенки из извилин лезут. Вся, можно сказать, моя жизнь. Как без нее, родимой. А история-то в чем?

Олег высокомерно подумал, что единственная песня, которую он записал бы в свой персональный песенник, — это тот самый опус Бьорк, с которого у него “новая жизнь” началась.

— А потом моя двоюродная сестра Наташка Мамонтова, правильная такая и грамотная девушка, спрашивает у меня недоуменно — что это за “мамряду” такая.

— Мамряду, а это что? Что это?

— Ну, я же на слух писала, “вы в восьмом ряду, в восьмом ряду…” Вот мне и померещилась эта самая “мамряду”.

Все смеются.

— А ты сама-то как это “мамряду” для себя расшифровывала?

— Ну, я-то была просто уверена, что это такая особая, можно сказать, высшая стадия любви… О которой только в песнях и поется…

— Ага, клятва — ветер,

Дружба — смех,

Любовь — игрушка,

Но не для всех…

23.

Наконец, вышел к людям, Король Ясно Солнышко, спустился по лестнице, ведущей на пляж, застукал общественность врасплох. Искренне рады, так как никому плохого не хотел, не желал, не делал. Если есть зависть — твои проблемы, воспитывай внутренний мир. Хотя хочется искренности. Которой нет.

— Я понял, в сорок лет жизнь только начинается... — процитировал героиню классического советского фильма. Устало улыбнулся. Почему вдруг устало? Ведь все только начинается. Привычная маска всезнающего человека. Альфа-самца. Спишем на болезнь: болеть устал.

Мысли, мгновенно вспыхивающие в голове, проносятся вихрем, удивляешься тому, что по-прежнему маскируешься. Ищешь защиты. Зачем защищаться? От кого? Ведь ты тут главный. Остатки прошлого? Прошлой жизни? Пережитки и инстинкты. Безусловные советские рефлексы. Поставил на тормоз неуверенность (первые шаги по родной земле — всегда мимо ролевых пазов). Включил фары ближнего света, подошел к людям еще ближе.

Все поворачивают головы. Улыбаются. Шелковый халат развевается. Морской бриз. Жара и солнце, день чудесный. Я люблю тебя, жизнь.

— Слона-то я и не заметил. — Петренков, мнимый муж Ирины, как всегда, неловок. Подошел, пожал руку.

— А я все, мужик, про тебя знаю — хотелось сказать в ответ. — Не достанется тебе Ира, как есть не достанется — не по себе дерево рубишь. Но — сдержался, вмешиваться не стал. Не царское дело. Еще придет время. Неизвестно, каким боком ситуация повернется, лучше в кармане лишний козырь попридержать.

Остальные замерли. В недоумении, но, будем думать, в восхищении. Могли бы, вообще-то, проявить больше активности. Полный озорства Маню, ребенок с чахоточным румянцем, подбежал с песком в руках. Устроил салют. Спасибо.

24.

А про день рождения и про выступление Бьорк ему рассказали. С сочными подробностями, несколько нарочито перебивая друг друга. Оттаяли, типа. Шок прошел. Олег кивал, слушал. Рыжий Шабуров, из угла, подал реплику.

— Есть же видео.

— Да-да, есть видео, все задокументализировано. — Подтвердил кто-то, стоящий за спиной. Не оборачиваться.

Более того (тут Гагарин незаметно хмыкнул), камеры слежения записали певицу даже в ванной и в туалете. На досуге посмотрю-посмотрю, не помилую. Они-то не знают. Эксклюзив, однако. Вот только с делами разгребусь. Дела? И здесь дела? Спохватился, стоп, что за дела? Что подразумевается под делами?

Войти в курс дела. Понять (пройти) причинно-следственные. Овладеть ситуацией. Овладеть, да. Как женщиной. Понять, что к чему. Кто с кем.

Первым делом потребовал приготовить яхту. Белая рубашка поло, белые шорты, белый парус. Капитан помогал, но ненавязчиво, исчезая при удобном случае в кубрике. С непривычки натер руки так, что заныл палец (однажды сломал, раздробив кость — подрался по пьяни, не любил вспоминать, ухмыляясь, мол, перед самым отъездом с родины случилось, родной город не отпускал, прощался как умел). Соленых брызг оказалось больше, чем хотелось. Гагарин вымок от головы до пят, стянул рубашку, подставив белую грудь солнцу. Немедленно сгорел, кожу стянуло — не прикоснуться. Зато красота вокруг раскинулась невообразимая, море переливалось, сливаясь у горизонта с прозрачным и бездонным небом, морской ветер бил в лицо, щекотал, пах малосольным огурцом, огуречной рассадой и, одновременно, арбузом. На пару мгновений расслабился, увлекся. Всего на несколько секунд, но выпал из привычного образа мыслей. Получилось, значит.

Для ужина собрались в салоне. Сначала подали невредную закуску, все возлегли на ложа. Посреди закусочного стола стоял ослик коринфской бронзы с бронзовыми тюками на спине. В них лежали оливки и маслины. Рядом стояли серебряные блюда с постными колбасками, осыпанными гранатовыми зернами. Поодаль стояла корзина с деревянной курицей.

Позже всех вышел Гагарин. На мизинце левой руки красовался уместный перстень. Покровитель искусств. Слуги поставили корзину с искусственной наседкой на главный стол, зашуршали соломой подстилки, доставая и раздавая гостям павлиньи яйца.

— Друзья, я велел положить под курицу павлиньи яйца. И, ей-богу, боюсь, что в них уже цыплята вывелись. Попробуем, съедобны ли они...

И широким жестом раскинул руки, приглашая всех к трапезе. Иисус над Бразилией. Гордость и смирение. Мудрость и потаенный эротизм, мол, всех имею и верчу.

Гости разобрали серебряные ложки и принялись за яйца, приготовленные из крутого теста. Денисенко едва не бросил его, заметив внутри теста нечто вроде цыпленка. Но затем услышал довольный возглас Маниной бабушки (как же все-таки ее зовут?!).

— Э, да это же невероятно вкусно!

Денисенко вытащил из скорлупы жирного винноягодника, приготовленного под соусом из перца и яичного желтка. Наблюдая, как едоки смакуют необычное угощение, Аки светился от радости. Точно каждое искусственное яйцо сделал сам.

— Кулинарный Фаберже! — Ирина решила проявить эрудицию.

Аки радостно закивал.

 

Глава третья

Пир Тримальхиона

25.

Воодушевленный приемом первых лакомств, Гагарин потер руки и провозгласил:

— Марс любит равенство. Поэтому я велел поставить каждому особый столик.

Аки радостно закивал. Вынесли бутылки столетнего вина. Королев, толкнув спутницу, выкрикнул.

— Увы! Увы нам! Так значит, вино живет дольше, чем люди. Посему давайте пить, ибо в вине не только истина, но и жизнь.

Все чувствовали себя словно на съемках костюмной феерии из жизни римских патрициев. Аки скалил белые зубы. Вышколенные слуги подыгрывали хозяевам. Дана (белый хитон, в волосах венок из лилий) входила в роль богатой рабовладелицы и распорядительницы трапезы.

Она не знала, что прежде чем спуститься, Олег уединился в тайной комнате и внимательно изучил ее разговоры с подругами. Гагарина потряс один пассаж. Он даже поднял одну бровь, когда Дана, отбрыкиваясь от приставаний товарок, высказалась недвусмысленно и определенно.

— Дана, до того, как ты познакомила нас со своим нынешним, мы о нем ничего не знали. Он не из тусовки. Не из бомонда. Откуда он?

— Да-да, выскочил как черт из табакерки.... Дана, “старыми деньгами” тут и не пахнет.

— Да, девочки, если бы вы только знали, из какого пепла я его подняла. А теперь, ни с того ни с сего, вознесла до небес. Причем в буквальном смысле. Так как остров этот... над уровнем моря... впрочем, я забыла... но цифры внушительные...

— Еще более внушительные цифры вашего переезда. Это ж надо такой юбилей забабахать. Всякое видела, но чтобы была у него Бьорк на посылках...

— Любит он ее, что поделать. Нормальная человеческая слабость... А в остальном — вахлак вахлаком. Совсем как мой Безбородов. Мужиков ничего не меняет, даже богатство. Все они родом из советского детства...

— Так это, Данка, целиком твое творение, что ли?

— Девочки, давайте замнем для ясности, а?

— Поверь, что дважды два — четыре,

Поверь, что крутится земля,

Поверь, что есть на свете мальчик,

Который влюбится в тебя.

Девочки захихикали. (49)

(49) — Я Титова полюбила,

А Гагарину дала,

Ощущение такое

Будто в космосе была…

— Ага, — поддержала Дану светская львица Светочка. — Я с миленком до утра целовалась у метра.

— Целовалась бы еще, да болит влагалищо… — подхватила Дана.

Все засмеялись. Гагарин, замерев у монитора, скривился: так себе юмор, простонародный какой-то.

— Громче смейся, но тише рыдай,

В жизни всей правды узнать не давай,

Громкому смеху поверят они,

Вряд ли их тронут слезы твои…

— Какая же все-таки ты упорница, Данка, молодец, умеешь мужиков раскручивать. И откуда в тебе такое упорство?

— Вот и я говорю, — включилась другая подруга. — Ты готова любую стенку лбом своим расшибить, но своего добиться, откуда ты взялась такая?

— Д-да все очень просто — в детстве, с первого по третий класс, я занималась фигурным катанием.

— Да? А мы и не знали.

— Вы, девочки, много еще чего не знаете. Очень многого. А мне податься некуда было. Вот я круги-то по льду и наворачивала. Дома отец пьяный, мамка на работе, а секция фигуристов при дворце пионеров — самая что ни на есть общедоступная. Как советская медицина. Меня же в нее принимать не хотели. Тренер посмотрел и сказал: прыгучесть хорошая, а вот гибкости не хватает, гибкости маловато.

— Прямо-таки как в воду глядел.

— И не говори, кума, у самой муж пьяница. Во-о-о-от, так я с утра до вечера и прыгала. Билась об лед. А сколько падала?! Сколько у меня синяков и шишек было — все ноги, не показать. Приходилось гамаши надевать всегда. В ш-школу. Но я очень была упорная девочка.

Дана помолчала. Пригубила бокал с розовым. Продолжила.

— Да и деваться было, на самом деле, некуда. Ничего у меня в детстве не было, кроме катания этого ненавистного. С утра до вечера на катке и в спортзале. И никаких особенных результатов. Ни тебе медалей, званий всяких. — Другим голосом добавила: — Зато ноги подкачала — до сих пор форму держу, видите?

Задрала подол.

— Ноги у тебя, Даночка, супер, а вот гибкости маловато.

— Да, мне так тренер и сказал. Зато прыгучести — выше крыши. Как начала в первом классе средней школы — так и не могу остановиться, все прыгаю и прыгаю.

Все смеются.

— Я тогда маленькая была, не понимала, что все всегда имеет свой результат. Хотя зачастую и отложенный. Чемпионатов мне не удалось выиграть, зато стала такой, какой стала — стисну зубы, как тогда, на катке, и вперед.

— К победе коммунизма?

— Точно. К самому его, можно сказать, пику…

— Ну, конечно, с твоими-то мужиками, ты уже давно при коммунизме живешь.

— А чем тебе мой коммунизм плох?

— Да ничем. Да… Это… Завидно просто.

— Это хорошо, что призналась. Хоть одна… Завидуйте мне, подруженьки, завидуйте, мне это, ох, как нравится. Я этого, ох, как заслуживаю…

26.

Возгласы одобрения прервались, так как в зал внесли огромное круглое блюдо, на котором кольцом изображались все знаки зодиака. На фундаменте каждого созвездия располагались соответствующие астрологическому прообразу яства. Над Овном — овечий горох, над Тельцом — кусочки говядины, над Близнецами — почки и тестикулы, над Раком — вареные раки, над Львом — африканские фиги и кусочки вяленых бананов, над Девой — запеченные в йогурте цыплячьи грудки, над Весами — зеленые оливки, начиненные анчоусами, лимонами и прочими приправами, тут же — огромные бочковые маслины (любимое лакомство Гагарина), над Скорпионом — “дары моря” и мелкая жареная рыбешка в стиле харчевни “Три пескаря”, над Стрельцом — маринованный лупоглаз, над Козерогом — вяленое мясо горного козла, привезенное из Каталонии, над Рыбами — тонкая нарезка соленой рыбы самых дорогих сортов.

И только место Водолея оказалось свободным и блистало, отражая лампы электрического света. Блюдо несли сразу несколько молодых эфиопов, рядом семенил маленький кореец с хлебом на серебряном противне. Эффект превзошел ожидания гостей. На несколько мгновений в зале повисла тишина, которую нарушил хозяин. Гагарин улыбнулся и тихо, себе под нос, сказал всего пару слов.

— Прошу приступить к обеду.

И тут началась музыка (“Виртуозы барокко” на этот раз играли без солистки, гордо восседавшей рядом с Самохиным и демонстративно не замечающей Королева с его выскочкой), и тут началась уже совершенно бессовестная обжираловка, убившая беседу на корню. Все углубились в изучение звездного каталога, вкушая и выпивая, покуда хватило сил.

Олег ел мало. Он еще не совсем оправился от болезни. Слабость и меланхолия. Всякая тварь, даже уверенная в собственной сверхчеловечности, грустна после исполнения давно предвкушаемых желаний.

27.

Постепенно, пару дней спустя, честная компания выработала стиль жизни, легкий и необременительный. Вставали поздно, завтракали порознь, потом разбредались по берегу. Гагарин все это время “работал с документами”. Уединившись в тайной комнате, Олег просматривал накопившиеся видеопленки, смеялся и потирал руки, если удавалось услышать что-нибудь особенно интересное. Хотелось наткнуться на следы заговора, фронды. Хотелось, чтобы в неблагодарном сообществе зрели недовольство и непокорность. Воображение уже раскидывало ветвистые фантазии: вот он накрывает заговорщиков, милостиво прощает их, дарует им свободу, требуя убраться с глаз долой, лишиться его благодетельств (что, в этом лучшем из миров, может вообще оказаться страшнее?!) и остаться один на один с одинокой и несовершенной своей судьбой.

Но гости и родня выказывали высшую степень приязни и законопослушности. А если и ворчали, то, скорее, из недостатков воспитания или имиджевых соображений (актриса Таня оркестрантам на завтраке (обходя шведский стол): “Я сюда не просилась, очень уж просили, попросили, я и приехала, не то, чтобы мне это очень уж нужно было...”)

Мама настраивала Эммануэля на лесть и выгоду.

— А ты подойди к дяде Олежику, попроси у него оплатить учебу в Англии.

Почему в Англии, она и сама не очень понимала.

Садовник Гоша Антонов и Женя, его товарищ, освобожденный из сизо, всеми днями торчали на берегу, ловили рыбу, купались, загорели до шоколадного состояния, пожалуй, самые беззаботные из гостей, увлеченные друг другом и не претендующие ни на власть, ни на влияние. В комнату, где Шабуров установил наблюдение, возвращались заполночь, валились в общую кровать (сдвинули, сорванцы) и вытворяли там… Молча… Олег включал ускоренную перемотку, фыркал.

Сильно хотелось разобрать оцифрованные архивы наблюдения за Даной, накопленные за последние полтора, что ли, года, но Гагарин, честно говоря, боялся. Ему одного разговора про “из князи в грязи” хватило. Хотя он давно ожидал услышать нечто подобное, был готов к “разоблачениям”, но одно дело умом понимать неизбежность раскрытия тайны, и совсем иное — участвовать в процессе разоблачения.

С Даной у них были разные спальни. Они, конечно, встречались ежевечерне и проводили время вместе, но потом Дана уплывала “к себе” на “женскую половину”, а Олег и не сопротивлялся, бесшумно (хотя кто его услышит?) поднимался и закрывался в “кабинете раздумий”. Смотрел, как Дана смывает макияж, раздевается, слушал ее разговоры по телефону, бессмысленные перещелкивания телевизора, и тогда где-то внутри поднималась, закипала волна нежности. Один раз даже не выдержал, побежал на “женскую половину”, впился долгим поцелуем и повалил на шелковые простыни. Дана молчала и только хлопала большими глазами, в которых зарождалась ответная страсть.

Чувства их, освобожденные от городской суеты и посторонних людей, переживали новый подъем. Хотя, честно говоря, Гагарин держался настороже и не расслаблялся, понимая, что грядет важный для них обоих разговор.

Дана, кажется, тоже понимала, но тянула, не провоцировала Олега на откровения и старалась избегать двусмысленных ситуаций и намеков. Их обоих устраивала промежуточность, нужно было нарастить новую, экологически чистую кожу, свободную от советских предрассудков. Куда торопиться, если торопиться некуда, остров — он и в Юго-Западной Азии остров, тем более что с этой подводной лодки убежать можно только по воздуху.

28.

Вечерами вели разговоры в главной зале. Ленивые и необязательные. Иногда, устав пялиться в мониторы до рези в глазах, Олег спускался и вступал в дискуссии о смысле жизни или геополитических раскладах современности. Дни походили друг на друга, как покупные пельмени из картонной коробки. Кстати, иногда Гагарин заказывал на кухне пельмени с экзотическими начинками, и каждый раз Аки со товарищи придумывали изысканные и изощренные варианты. Если бы не ежедневные прогулки и заплывы в море, Олег бы растолстел. Но ему важно держать форму. Особенно теперь, когда сорок и жизнь только-только начинается.

Темнело мгновенно, океан, оставаясь без присмотра, отбивался от рук, шумел, шкворчал, ничего более не отражая. Олег полюбил сидеть на берегу и слушать тиканье волн. Олег полюбил бродить по берегу, все хотел обойти остров по периметру, но никак не получалось. Каждый день он открывал новые места, мечтая “осуществить полное слияние с природой”. Раньше чужие ландшафты манили его с глянцевых страниц настенных календарей, теперь, приближаясь к чужой природе вплотную, погружаясь в ее теплый, парной воздух, Гагарин спотыкался о подробности. Все оказалось не совсем так, как он думал. И так, и одновременно не так.

— Ну, это с непривычки, — бубнил он под нос, задумчиво курил и начинал подниматься в особняк.

Старое здание, легкое, как японская пагода, но уютное. Его манила гора, торчащая посредине острова (наверху расположилась бетонная взлетная площадка), но пока не получалось забраться наверх. Не складывалось. Он загадал, что поднимется туда с Даной.

Дана занималась гостями, симулировала активную деятельность, так как основной груз проблем лежал на китайце и его помощниках. Нагулявшись вдоволь, Олег запирался в тайном кабинете и отсматривал дневной улов. (50) Радовался. Если бы не эти бесконечные видеосъемки, чем бы он мог здесь заниматься? Писать? Учить иностранные языки?

Писателя из него не вышло, хотя блокнот, подаренный Мамонтовой, Гагарин использовал по назначению, исписал его вдоль и поперек фантазиями и желаниями — чем не литература?! Оставалось несколько незаполненных страниц, и Олег твердо решил передать талисман в надежные руки.

(50) Аппетиты росли. Таня мучила Самохина требованием пригласить для записи Ростроповича (“сколько бы это ни стоило, все равно не мы платим… ну, или, на худой конец, Гергиева, хотя Гергиеву плохо дается барочный репертуар, вот если бы я пела Прокофьева или Вагнера…”), Катя думала о собственном маленьком камерном театрике с помещением где-нибудь в центре, “ну, к примеру, в горсаду, рядом с кафе “111”, ибо… ибо у меня масса концептуальных идей, осуществлять вот только некому…”.

Чужие дрязги скоро надоели, одно и то же, человеческая природа неизменчива. Ничего нового, можно подумать, Олег раньше не знал, не видел в первой реанимации, насколько жалок человек, мелок и неинтересен. Много знаешь — плохо спишь, вот и Олег стал мучиться ночами, крутиться с боку на бок: лениться он не мог, не умел, запланированное слияние с природой давалось с трудом — хоть особенное желание в блокнотик записывай.

Однажды, когда не спал до утра, позвонил Аки, заказав аппарат для глубоководного погружения, мальчику приятное сделать. Самому радоваться не получается, так ребенку будет хорошо. Тем более что мать его смотрела на него влажными, просящими глазами, словно нищенка, просящая подаяния, постоянно попадалась на глаза, застывала, пока Олег не кивал, мол, разомри, несчастная.

29.

Но руки эти все никак не находились. Гагарин изучал возможные кандидатуры и каждый раз скептически хмыкал, вычеркивая в умозрительном списке очередного знакомца. Кто-то не заслуживал, кто-то вызывал сомнение...

У Олега даже возникла идея отдать блокнотик спонтанно. Например, первому встречному. Или полуслучайному человеку. Дирижеру “Виртузов барокко” или Маню, у которого вся жизнь впереди. Кстати, окончательно оклемавшись от смертельного недуга, Эммануил оказался бойким и смышленым мальцом. Стыдился подойти и заговорить про Англию, как на него ни давила его матушка.

Нет, все-таки чужая душа — потемки, тут нужен более родной и предсказуемый персонаж. Гуляя по пустынному берегу на юго-востоке Цереры, Олег вдруг начал представлять, как передаст свое главное сокровище бывшей жене Ирине. Облагодетельствует. Поможет выбраться из заурядной хрущобы. Поможет развязаться с опостылевшей работой и, возможно, по-новому взглянуть на футбольного фаната. Да только пока добрался до “дома”, очередной раз передумал.

Это должны быть люди самого близкого круга, например, Аки или Дана. Или, все-таки, Дана.

А то — отослать в Организацию Объединенных Наций для решения некоторых глобальных вопросов. Или в правительство Российской Федерации. Вот шум-то поднимется, представляешь?

Часть вторая

ДЕНЬ РОЖДЕНИЯ

Глава четвертая

Десять негритят

30.

Накануне привезли оборудование для ныряния. На маленьком, почти игрушечном самолете. Вместе с продуктами и прочей мишурой. На обеде, собрав всех за круглым столом, Гагарин торжественно вручает обмундирование мальчику. Незаметно наблюдая за реакцией окружающих. Все, как маленькие, мечтают о подарках, о внимании. Эх, ухмыляется Олег, мое внимание заслужить еще нужно.

Затем, после трапезы, общество перемещается на берег. Дамы с зонтиками, инструктор — с глубоководной новинкой, рядом Маню вприпрыжку. За последнее время мальчик расцвел, от болезни не осталось ни следа. Вслед за сыном расцвела его мать. Помолодела даже: морщинки разгладились, глаза более не слезятся от тусклого подземного света.

Хотя, конечно, привычка — вторая натура, превратившаяся в инстинкт: время от времени бывшая сотрудница метрополитена словно вываливается из действительности (расфокусированность зрачка, вялость, податливость), впадая в крайнюю степень умозрительности — совсем как тогда, как там — в стеклянном стакане “справок не даем” с черно-белым экраном непрерывной трансляции. Олег сам, когда еще в метро ездил, интересовался, заглядывал: внутри стакана стоит мультиэкран, разделенный на несколько небольших экранов, где с разных точек и углов показаны люди, конвейерной лентой спускающиеся вниз или поднимающиеся вверх, лица или затылки.

Монотонная трансляция действует завораживающе. Гагарин уже по себе знает силу матового сияния, оторваться невозможно, впадаешь в прострацию и плавно деградируешь. Вот тетенька-соседка и подсела на медитацию… Изо дня в день, из года в год, по капельке, минута за минутой, меняется химический состав мозга, тех самых аминокислот, перерождение идет по полной. Интересно, что она в эти моменты выпадания чувствует?

31.

Про “выпадания” они с Денисенко давно придумали: еще когда Геннадий Юрьевич, тощий очкастый шкет (это сейчас он солидный дядька с линзами в блудливых глазах) только-только пришел в первую реанимацию после ординатуры. Здоровья и времени тогда, при советской власти, было полно, вагон и маленькая тележка, молодые и холостые (Гагарин разведенный, а очкастая змеюка Женя появится через пару лет), тратили это самое время на всяческие “выпадания”, как они их сами называли.

— Давай, устроим себе выпадание, — говорил Денисенко и заговорщицки подмигивал коллеге.

Это означало, что все надоело — работа (дежурства, обходы, операции), быт (дефицит, пустые полки магазинов, нехватка денег от зарплаты до зарплаты), женщины, достигнута последняя степень омерзения или усталости, монотонности, когда перестаешь отражаться в зеркалах и душа срочно требует выхода. Брали водки, уезжали за город или запирались, пили, пока хватало сил, день, два, а то и три, отсыпались на свежем воздухе и снова — с понедельника к станку. То есть в отделение, людей спасать. Возмещали трату организма, нервных сил, эмоций…

Редко устраивали выпадания, вспоминали потом, обсуждали полушепотом, посмеивались над. Потом водка тяжело пошла, перешли на траву, тоже интересно — дунуть и забыться подростком в трудной ситуации. Смотреть на звезды, сплевывая под ноги, лежать в траве — миру этому ничего от тебя не нужно, а тебе — от мира, полная независимость, “уважуха и почот”.

Со временем, выпадания переросли в идеологию, дремлющую в крови, — переросли как раз в тот момент, когда время закончилось, остановилось и наступил полный штиль переходного периода, как в стране, так и в каждом отдельно взятом человеке. Именно это выпадание, собственно говоря, Гагарин и устроил себе (ну и отчасти другим, потому как не жалко поделиться сокровенным) на острове Церера.

32.

Инструктор долго возился с новым оборудованием, все расселись в плетеные кресла, лениво переговаривались, наблюдая или манкируя наблюдением. Даже мама Маню, вытирая сухой лоб, более не волновалась — инструктор убедил ее и всех в полной безопасности погружения.

Да только человек предполагает, а бог располагает. Первое погружение прошло нормально, Маню нырнул и поплавком вынырнул через какое-то время с ракушками в руке. Все начали аплодировать. Мальчику понравилось внимание, восхищался открывшимися красотами. Попросил отпустить его в воду “на подольше”.

Отпустили. Долго не спохватывались, отвлеклись или что. Короче говоря, утонул мальчик. Как утонул? Вот так, утонул и все тут. Что-то заело, потом говорили — клапан или не клапан, разгерметизация, кислород весь вышел. Смотрели на пузырьки, думая, что Маню дышит, а он агонизировал. Вытащили бездыханное тельце на берег, уже и откачивать поздно. Даже мать не сразу поняла, что случилось. Думала, розыгрыш. Позвали Гагарина, врач и хозяин, хозяин и врач, пощупал пульс: поздно, умер мальчик.

Мать всплеснула руками, заголосила. Негламурно так, нарушая всеобщий стиль и расписание. Заламывала руки, бросалась на труп, слуги зачем-то сдерживали, не давали подойти. Но прорвалась. Упала, начала тискать, зарыдала. Убедилась, что без толку, повернулась растерянная к Гагарину — взгляд безумный, потерянный, как же так, вроде бы, казалось, приручили стихию, ан нет.

Олег смутился, чувствуя ответственность, расстроился. Далось ему это снаряжение. Сделал, называется, подарок. Как лучше хотел. Грех на душу принял. Нехорошо-с. Уверенным шагом ушел к себе, скрылся от посторонних глаз. Смотрел, как постепенно комнаты заполняются угрюмыми, подавленными гостями. Все молчали, никто не говорил, записывать было нечего, и трансляция шла в холостую. Самохин ходил из угла в угол, мерил комнату шагами, Королев сидел, обнявшись с Катей, сначала неподвижно, потом начали ласкаться, повалились на кровать. Денисенко безмятежно спал после бурно проведенной с оркестрантками ночи, он на берег не ходил и ничего еще о трагедии не знал. В подсобке, куда слуги перенесли тело утопленника, металась его черно-белая мать, старея и дряхлея на глазах.

33.

Ирину пилил Петренков, мол, Гагарин во всем виноват, устроил тут Багамские острова, миллионер проклятый, сколько же, типа, можно терпеть его распальцовку, новорусские понты. Ирина молчала, прижимая ладони к лицу, отвернувшись, смотрела в окно, словно хотела вырваться наружу. Наблюдая за ними, Гагарин почувствовал, как досада и вина перерастают в злость. Суки неблагодарные, сколько бы он ни старался, но люди оказываются не-про-би-ва-е-мы-ми. Все хорошее воспринимают как данность, а за любой промах цепляются, как за индульгенцию, готовые втоптать в грязь любого, заранее виноватого в их собственных неудачах.

Петренков продолжал скучно пилить невесту. Гагарин решил, что отправит парочку первым же самолетом. На большую землю захотели? Вот вам, пожалуйста, езжайте. Одним рейсом с трупом. Без права возвращения назад. Свиньи — они и в Юго-Восточной Азии свиньи.

Переключился на Самохина. А там Таня уже сидела на коленях у Миши и нашептывала ему вкрадчиво:

— Иди к Гагарину, поддержи и успокой, покажи, какой ты друг. Олегу нужна помощь, у него сейчас очень трудный период.

Олег видел, как Самохин сначала сопротивлялся, потом вышел из комнаты. Таня, оставшись одна, полезла в его сумочку и достала портмоне, деловито и осторожно начала шерстить бумаги, просматривая документы и даже пробуя на зуб кредитную карточку.

Стук в дверь. Самохин. Олег не стал отзываться, замер, чтобы его не слышно стало. Не хочется, противно все. Все.

34.

Только в одной комнате шла оживленная и шумная жизнь. Олег переключил внимание на монитор с комнатой садовника. Не сразу обратил внимание на суету парней, резко контрастирующую со всеобщим унынием. Олег приблизил изображение, увеличил его, добавил звук. Прислушался.

Говорили цифрами. Гоша удивил его еще тогда, когда пришел с просьбой и начал сыпать тройками и семерками. Шифры! — догадался Олег, да у них свой язык, своя азбука! Понятно, что ничего не понятно. Но зачем шифруются и какое отношение вся эта конспирация имеет к тому, что случилось сегодня на берегу?

Возможно, что и никакого, но, может быть… Олега захлестнула горячая волна подозрительности. Хорошо бы проверить, но как? Неожиданно в комнате заговорщиков раздался звуковой сигнал. Телефон. Гоша взял трубку и на цыпочках отошел от окна, встал в середине комнаты и заговорил на пределе слышимости, делая знаки напарнику. Женя, тоже почему-то на цыпочках, подошел к окну и закрыл его, потом встал у двери, прислушиваясь… резко открыл дверь, убедился что никого нет, и кивнул Антонову. Тогда Гоша заговорил громче.

— Да, по плану. Да, все, как договаривались. Машинка запущена, — отчитывался он перед невидимым работодателем. — Потихонечку готовимся… Все назначено на час “Ч”, ну, как мы и обговаривали…

— Нет, — продолжал Гоша, — думаю, все получится. Никаких противопоказаний. Да, сами смоемся, как только, так сразу… Ага, ага, ага.

Олег затаился. На следующий день, под незамысловатым предлогом, вытащил ребят прогуляться. Не посмели отказать. В это время Шабуров обшарил комнату и нашел мобильный, переписал номера. Показал Гагарину. Тот даже не удивился (хотя, если честно, то удивился, конечно), присвистнул картинно.

— Ба, старый знакомый, ну, здравствуй, Юрий Александрович, давно не виделись.

Неопытный шпион, Гоша Антонов забыл стереть данные о последнем звонке (а возможно, был уверен, в своей безнаказанности и особенно не скрывался). Когда Шабуров взял трубку, на дисплее высветился номер олигарха Безбородова.

35.

Олег вспомнил, как они познакомились — в обезьяннике, в метро (опять метро), когда случайно спустился за сигаретами и был арестован охранниками правопорядка. Бывает. Хотя Гагарин не вел себя пьяным, аккуратно шел к табачному киоску. Потом клетка обезьянника, где и произошло знакомство.

Разговор их пытался вспомнить, но тщетно. Выветрилось. Зато вспомнил, как Гоша пришел на следующий день. Еще удивился, как нашел, где адрес вычислил. А вот просьбе его (спасти друга Женьку из сизо) нисколько не удивился. Хотя, если задуматься, странная, двусмысленная просьба — можно так понять, что обратился за помощью к всесильному богатею, у которого вся ментура куплена. Но, с другой стороны, можно понять и так, что взывал к силе волшебной и требовал чуда, точно проверял — способен Олег или нет.

Оказалось, что способен, Женю освободили, дали условно. Неизвестно, давал Гагарин взятки или выкликал заклинания, однако же — вот наглядный результат, парень-то на свободе. На каком этапе Антонов продался олигарху? Уже на следующий день после знакомства, когда пришел другим человеком с четко обозначенным заданием, или чуть позже, когда правосудие не свершилось?

Впрочем, какая разница. Куда важнее, что Безбородов затеял? Какую интригу? Извести Гагарина решил или чудесного сувенира лишить? И знает ли он что-нибудь о блокнотике? Еще раньше, размышляя о превратностях судьбы, на этот раз засмотревшейся в его сторону, Олег пытался вычислить — заветный блокнотик существует в единственном экземпляре или их несколько?

Потянулся к телефону, набрал номер Мамонтовой. “Абонент временно недоступен”. Стал вспоминать и анализировать рассказы Даны про прошлое (скупо и отрывочно, пунктиром), как Безбородов на лифчиках поднялся и как, в один момент, ускорился неимоверно. Взлетел на недосягаемую высоту за короткий промежуток времени, вдруг и правда у него заветный блокнотик с опечаткой в знаке качества имеется. Вот бы проверить. И еще решить, что с Гошей делать. Утопить в море? Никто ж не схватится. Нет, брать еще один грех на душу… Снова набрал номер Мамонтовой. “Абонент временно недоступен…”

В этот самый момент в дверь постучали условным стуком. Дана пришла. Выскользнул из тайной аппаратной, закрыл тихо дверь, вышел к любимой.

— Слушай, Дана, а ты магией цифр никогда не увлекалась? Ну, там, нумерологией всякой, гороскопами и тэ дэ и тэ пэ?

36.

Дана спит рядом, а Олег думает. Сначала хотел врасплох стервецов застать, накрыть штаб, потребовать объяснений, но как-то это не по-гагарински будет. Олег не любит шума, любит чтобы тихо, не привлекая внимания…

Значит, затаиться и ждать. И при первой же возможности избавиться. Перед сном вызвал Аки, сделал необходимые распоряжения — вызвать самолет, да немедленно, чтобы самым ранним утром. Тело мальчика, Ирине с мужем на работу. Аки молча принял к сведению, умчался.

Утром, пока слуги грузили тело Маню в грузовой отсек, Аки постучался в комнату садовника и объявил о конце его каникул. Предложил покинуть остров в течение ближайших пятнадцати минут, самолет уже подан и готов к взлету. За спиной Аки маячил угрюмый Шабуров. Женя и Гоша молча оделись и начали собирать вещи.

— Нет — сказал Шабуров — все вещи останутся тут. Зимнюю одежду вам выдадут на борту.

Даже не сопротивлялись.

Но Ирину с футбольным фанатом Петренковым оставил до следующего рейса. Чтобы силы, противные свободному духу Беловодья, не объединились на борту воздушного судна. Ведь от этих людишек чего угодно ожидать можно: вернувшись в тайную аппаратную, Гагарин своими ушами слышал, как Катя подговаривала Королева обыскать его, ГАГАРИНСКИЕ, личные покои. Ну не дает покоя девушке богатство товарища ее товарища, ну не дает и все тут.

Да, Гагарин окончательно понял, что заигрался. Что ж, туши свет, сливай воду.

37.

Но, как гостеприимный хозяин, бучу поднимать не стал. Лишь отстранился от гостей, будто бы задумался на пару суток. Исчез. А если и появлялся, то ненадолго и сильно погруженным в размышления.

Гости истолковывали его поведение по-своему. Каждый — в силу степени испорченности. В амплитуде от “парень переживает” (Денисенко Мелкиной) до “совсем нос задрал, совести совсем не осталось” (Петренков Ире).

Исчезновения садовника и его напарника не заметили, из-за гибели Маню или полной расслабленности и равнодушия к чужакам. Постепенно всем стало очевидно: “каникулы” подошли к концу, два сладких месяца выпадания из русской зимы-земли. Многим гостям нужно возвращаться на родину, красоты чужого мира становятся в тягость, начинаются разговоры о том, что экзотика приелась и уже не радость. Гагарин готовится к тому, что гости разъедутся, количество знакомых лиц (прислуга не в счет) резко сократится.

Олегу не объектов наблюдения жалко, он так и не смог пока сделать выбор. Он так и не решил, кому передать заветный артефакт, напряженно думает, и даже посоветоваться не с кем. Дело сугубой важности, какие могут быть советчики? Да и не привык Олег советоваться, всю жизнь действует на страх и риск по наитию, пока “внутренний голос” его не подводил. Есть еще и “внешний голос”, крайне редко задающий магистральное направление развития, но с ним, Олег убежден в этом, уже давно научился ладить. Так выходит, что не Гагарин слушает стороннего наблюдателя (кем бы ОН ни был), а этот самый невидимый советчик одобряет то, куда и как Олег движется. Голос судьбы, ха.

А судьбу Гагарин привык держать в ежовых руковицах.

Если отдать блокнот Дане, то тогда неважно уедут все остальные или нет. Но если не Дане? А если осчастливить Денисенко, который чуть было не потерял все, а затем Фениксом вытащил себя из пепла? Или, например, все-таки Ирину? Для этой важной и поворотной метаморфозы ее следовало бы оставить на Церере, чтобы она входила во владение тайной под неусыпным контролем камер слежения. Но очень уж не хочется постоянно наблюдать постную физиономию ее нынешнего мужа, словно выструганную из куска старого дерева (так и кажется, что дотронешься — и можешь занозить руку), противный он. Нет, это не ревность. Это что-то физиологическое.

38.
Самохин тоже вполне достоин. Хотя любовная лихорадка совсем лишила его разума. Как и Королева. Тогда почему Самохин, а не Королев? Потому что Мишка сопротивляется своей бабе активнее, чем Королев, а Сашка выказывает полное разложение и человеческую непригодность? Ну, так себе основание — все одним лыком… Так что можно поделиться счастьем и с Королевым, конечно. Не жалко. Но за Самохиным целый оркестр, а за Королевым только его стервозная актриса без царя в голове. Иногда лучше петь, чем говорить… Ну, вбухает Королев все странички на пару роскошных театральных проектов, а дальше что? Да, скорее всего, эта стервочка из актрис, выцепит у него блокнотик в брачную ночь и поминай как звали… К тому же “Виртуозам барокко” нужна репетиционная база и финансирование.

Олег начинает выбирать между двумя видами искусств и понимает, что классическая музыка кажется ему важнее театра. Честнее, что ли. И глубже, нежели самый лучший драмкружок. Театр на низменных страстях держится, на желании демонстрировать себя публике. И на желании публики объедаться этой поверхностной демонстрацией. Впрочем, какая разница, музыка или театр? С точки зрения вечности все это не столь существенно.

Потому что на самом деле вопрос звучит — Самохин или Королев… А Гагарин с некоторых пор, рассуждает с точки зрения вечности. Когда в твоих руках могучий механизм преобразования, очень важно и очень сложно принять одно, единственно правильное решение. Не обмануться в человеке. Гм, не обмануться.

Первыми остров покидают Данины подруги. За ними на легком серебристом самолетике прилетает Илюша Гуров. Простились без сожаления. Олегу кажется, что без этих никчемных хабалок даже воздух чище становится.

39.

Потом груз с души снимают Ирина со своим футбольным фанатом. У куска неотесанного дерева случается аппендицит и его, несмотря на чудовищные накладные расходы, приходится транспортировать на большую землю. Олег, конечно, мог бы вспомнить первую профессию, врача-реаниматолога, но при аппендиците одной реаниматологии маловато, нужен хороший хирург. Вызывают санитарный вертолет и вперед, заре на встречу. А оттуда, с большой земли, уже на историческую родину.

Ирина размазывает тушь по лицу, благодарит за все, за все, за прекрасный отдых и хорошее отношение “несмотря ни на что”, только в ногах не валяется — ей с юности присуща некоторая экзальтированность, чего-то похожего Олег и ждал. Отработала по полной программе. Выдала то, что нужно. Выдала себя с головой, попросив денег на норковую шубу (несколько дней подряд обсуждала со своим благоверным, как получше подъехать с просьбой, так что не удивила, Олег развлекался, ожидая, как же подъедет, найдет ли силы, смелость и наглость). Нашла. Несмотря на то, что мужик при смерти. А думает о шубе. О триумфальном возвращении со звезд. О демонстрации загара. О вздохах подруг. По принципу “с паршивой овцы хоть шерсти клок”. Осуществляя заложенный природой инстинкт “муж и жена одна сатана”.

Когда-то ее мужем был Гагарин. Тьфу-тьфу-тьфу, прошли те старозаветные времена. Тогда они казались одной сатаной. Или не казались? Олег так до конца и не понял. Или забыл. Осталось ощущение одиночества вдвоем, несмотря на то что спали под одним одеялом. Четыре долгих года. Четыре нескончаемых! Тогда мнилось: лучшие годы жизни. Ан нет, после сорока открывается второе дыхние — прав курилка-сценарист культового советского фильма!

Так что можно ставить крест. Облобызать на прощание. Договориться о совместной встрече нового года.

— Пришлю самолет, обязательно.

— А визы?

— Ну конечно, помогу и с визами.

Помахать на прощание, когда моторы начинают набирать обороты, и уйти, не оборачиваясь. Не дождавшись, пока самолет оторвется от взлетно-посадочной.

Никаких виз, хватит баловать. Шубы достаточно.

40.

Следующим в очереди на выбывание оказался оркестр “Виртуозы барокко” в полном составе. Новая программа сверстана и отрепетирована. Впереди маячит большой гастрольный тур — Саратов, Харьков, Челябинск, Кемерово, разумеется, Санкт-Петербург, и далее — Прага, Берлин, Кельн, Франкфурт, Дюссельдорф, Брюссель... Амстердам, и, наконец, Бордо, где всемирно известный импресарио Войцеховский зарезервировал аутентистам репетиционные залы, гостиницу и запись первой зарубежной пластинки...

Мало не покажется. Все только начинается. Таня — на первых ролях, соответственно. Ведущая солистка оперы и балета. На прощание она пафосно обещает посвятить программу памяти Маню.

— Ах, что за чудо был ребенок, какие у него проклевывались чудо-способности, — говорит Таня, понимая, что бередит незаживающие раны. Но делает это специально, смачно, с необъяснимым удовольствием. — Ему бы консерваторию закончить… Мы с Мелкиной пророчили ему большое будущее.

Мелкина тут же, кивает челкой в знак согласия.

В сад! В сад! Подите прочь уже, надоели.

За Таней, естественно, потянулся и Миша Самохин, куда ж он без солистки? На прощание Олег “испытал” его, предложил задержаться во осуществление незапланированного, но предначертанного, высказался высокопарно, как раньше только по пьяни умел...

Ничего не поделаешь, любит Олег Гагарин высокопарность, надувает многозначительные, многозначные фразы одному ему понятным. Всегда у него возникали “проблемы” с “пониманием”. Всегда ему казалось, что говорит на каком-то ином, своем языке. Не вполне осознанный эксперимент по нахождению родственных душ — если понял о чем разговор, если за понятными словами услышал-разглядел суть сообщения — значит, быть тебе “навеки вместе”, так как “Гагарины своих никогда не бросают”.

Вот и сегодня затеял “следственный эксперимент”, заговорил с Самохиным “отвлеченными” фразами, поймет ли, прочухает? Оставил парню шанс. Но Миша слишком увлечен своим. Не понял. Замялся, мол, в гостях хорошо, а дома лучше. Ну что ж, езжай, скатертью дорога. Задерживать не станем.

41.

Вместе с оркестром и Самохиным улетел и Королев. Принцессе его срочно понадобилось ввестись в какой-то там спектакль театра комедии и драмы. Поняла, видимо, что ничего ей более не обломится. Что Олег ее насквозь видит.

— Приглашайте еще, обязательно приедем.

— Ага, нам без дураков скучно, — не сдержался, ведь, выплюнул.

Как и положено, проглотила. Только на лбу загорелась лампочка с надписью: “Сам дурак”. “Самодур”…

Вот и правильно, баба с возу. Хотя и Королева искушал Гагарин, зная, что все равно не доверит главной тайны. Тем не менее и ему задавал загадку про светлое будущее. Отвел немного в сторонку, пока Дана делилась с Катей нарядами из гардероба. Мол, так, мол, и так, Санчо Панса, оставайся на паритетных началах. Саша смотрел на Олега большими коровьими глазами, понять пытался, к чему клонит. К чему? Да к осуществлению всех твоих желаний, дурилка картонная.

Замялся Королев, затоптался на месте, забасил фразы с многоточиями... Работа, кандидатская, людей лечить... Полезное дело, важное. Кому как не Гагарину знать. Эх, молодо-зелено, жизни ты, Королев, не знаешь. Жениться на театре — последнее дело. Плавали, знаем.

— Если, не дай бог, конечно, возникнет вопрос выбора, Королев или театр, неужели ж ты думаешь, что Катя твоя чумная выберет скромного педиатра?

В общем, провел воспитательную беседу. Благо, положение и возраст позволяют. Уже давно Олег ощущает себя Крестным Отцом, главой семейства, наставником беспутных братьев своих меньших. Он-то ведь всего добился. Имеет право. Не тварь дрожащая.

Хотя и понимает, отлично понимает — у каждого свой путь. Свой рисунок роли. Скольким людям театр жизнь поломал, но запрещать грех. Еще вернешься. Набьешь шишки. Все всегда возвращаются. На круги своя. Туда, где было хорошо. Где знали, ждали.

Олег припоминает песенку про зеленоглазое такси (“так отвези меня туда, где будут рады мне всегда...”), раньше слезы на глаза наворачивались, когда слышал. Ныне изменилось все.

Другой совсем стал.

Сам за собой наблюдает, подглядывает. Разделился и смотрит, что его двойник вытворяет. Шизофрения, однако.

42.

Расставался, словно навсегда. Словно ножом по сердцу. Потому как отпускал навсегда, отрезал по куску старой жизни и отправлял в одиночное плаванье. Без поддержки своей просвещенной. Или сам уйти в одиночное плаванье собирался?

Ведь не такие уж и большие расстояния, всегда позвонить можно, приехать. На худой конец, вызвать. Не откажут, конечно. Прибегут. Как не прибежать. По радио играет заглавная песенка “Innuendo” с последней форматной пластинки “Queen”, голос Меркури побеждает время и складки пространства, струится откуда-то сверху на райский остров из прошлой жизни, в которой, казалось, остался навсегда.

Ан нет.

Вот и Гагарину взгрустнулось. Вспомнил студенческие годы, слепые, темные ночи, сирень у общежития, романтик, однако. Какой же простой и незамысловатой кажется та безвозвратно минувшая жизнь. Жизнь прошла, а голос Меркури остался. Хотя волнует теперь не силой и изяществом, но тем, что напоминает, намекает о том, чего не вернешь.

Да было бы о чем жалеть.

Так отчего ж душа ворочается, точно от бессонницы, точно уснуть не может? Разумеется, дальше в радиоприемнике возникает Бьорк — знаком границы между прошлым и прошлым, “я дерево, плодоносящее сердцами... одно на все забранные тобой...”

Как по заказу.

Гагарин чувствует, как сжимается его сердце, его единственное сердце, как же странно порой чувствовать себя живым. Живым и невредимым. Освобожденным от проблем.

“Ветка, ударяющая по руке...”

Олег стоит на берегу, смотрит вдаль, бормочет под нос: “Море волнуется — раз, море волнуется — два, море волнуется — три... На месте фигура замри...” Заклинает, что ли.

Главное — не тяготиться бездельем. Природа не терпит пустоты, сердце и извилины постоянно должны быть заполнены. Чем-нибудь. Чем-нибудь, да.

 

Глава пятая

Как перестать беспокоиться и начать жить

43.

Гостей на Церере почти не осталось. Ты, да я, да мы с тобой. Самое время переименовывать Цереру в Беловодье.

— Ну что, Денисенко, и ты меня покидаешь?

— Олег, ну что за трагедия? Покидаю. Но, во-первых, ненадолго. Во-вторых, ты же знаешь мою ситуацию.

— Знаю-знаю.

— Ну и вот. Значит, понимать должен. Хотя, все равно, я тебе дико благодарен за все, что ты для меня сделал.

— Если бы, Генка, ты все знал. Все как есть.

— А мне хватило и того, что знаю. Когда ты про вирус узнал, то не отказался, не бросил прокаженного... А это дорогого стоит. Твоя поддержка и вера... Честное слово.

— Да я знаю, знаю. А что повторные анализы показали?

— Исчез вирус, рассосался, будто бы его и не было вовсе. Чудеса в решете.

— Действительно, чудесное излечение. Хотя все не так прямолинейно, как ты тут думаешь.

— Олег, ты все время делаешь мне какие-то намеки, кружишь вокруг да около некоей тайны. Но как доходит до сути, ты всегда уходишь в сторону. Напускаешь тумана и уходишь...

— Ладно ты ворчать, не ворчи.

— Нет, Олег, я серьезно. Если есть что сказать, говори. Если просто так многозначительности нагоняешь, то заканчивай. Христом Богом тебя прошу, хватит тебе уже меня мучить.

— Да не мучаю я тебя, не мучаю.

— Мучаешь, играешь в добродетеля. Если сделал хорошее дело, то не надо портить его послевкусием...

44.

— Хорошо, Геннадий, скажу тебе все, как есть. Как на духу. Никто моей тайны не знает.

— Даже Дана?

— Даже Дана. Ей ни к чему. Пока что. Может быть, когда-нибудь и скажу.

— Хорошо. Только подумай перед тем, как это сделать. Хорошенько подумай... А?!

— Да я же все время об этом и думаю. Можно сказать, голову уже сломал.

— Ну, так и в чем тут дело?

— В волшебстве, Гена, в волшебстве. Которое очень многое объясняет. И то, что я так быстро и практически беспроблемно поднялся.

— Поднялся?

— Ну, разбогател.

— А-а-а-а-а-а-а....

— И то, что у тебя в крови вирус испарился, будто бы его и не было.

— Какое-такое волшебство, не понимаю. Палочка у тебя, что ли, волшебная? Или спички волшебные? Помнишь, в детстве был фильм такой про волшебные спички.

— Помню, Гена, помню... Но в моем, данном-конкретном, случае, все выглядит несколько иначе. Но тоже связано с исполнением желаний. Тоже связано, да.

— Ну и как же ты умудряешься исполнять то, что задумал? В каком аквариуме держишь свою золотую рыбку?

45.

— Все очень просто, приятель. У меня есть тайна. Это не волшебные спички и не золотая рыбка. Все намного проще.

Вокруг шумела птичья свадьба — десятки мелких пернатых вычерчивали в воздухе ритмичные конфигурации, отмечая заход солнца. С каким облегчением Гагарин рассказал Денисенко о заветном блокнотике...

Первый человек, с которым решился на откровенность. Олег привык, что всей правды о нем не знает никто, ни один человек в мире. Разные люди допускаются на разные этажи его персональной истории, кто-то в прошлое, кто-то в профессиональный круг вопросов...

Но приблизить хоть кого-нибудь в центр ядра означает подставиться. Расслабиться. Впасть в преступную зависимость от чужой воли.

И все-таки Гагарин сознательно пошел на это. Даже если теперь блокнот утратит мистические свойства (всякое может случиться), он свое получил. Отработал. Вполне можно дать попользоваться блокнотиком и другим.

Денисенко в роли преемника вполне устраивает: пока суть да дело, рассмотрел его получше. Ведь встречаться в больнице, на пятиминутках и в операционной, во время дежурств и безделья в ординаторской — это одно, даже вместе с их “выпаданиями” и на “лоне природы”, а здесь, когда никто не мешает человеку проявляться во всей красе, — совершенно другое.

Кроме того, Денисенко важен для Гагарина как символ спасения, как знак реального дела: вот взял и спас парню жизнь. Вылечил. Можно сказать, выполнил высокое предназначение. Даже в отставке доктор Гагарин врачует тела и души. С Маню такого не получилось, к сожалению: ну не всесилен оказался Олег, что ж теперь. От болезни мальчика спас, а вот преждевременную гибель не предотвратил. Не смог.

Теперь скорбит вместе с остальными. Проведено расследование. Маме будет выплачена компенсация. Нужно бы, конечно, найти на Безбородова управу… Но как представит бесконечные позиционные бои, бессмысленный и бесконечный, как на Ближнем Востоке, конфликт, так совсем уже скучно становится. Лучше поберечься, не лезть в тот омут, где черти водятся.

Ну его, от греха подальше.

46.

Вот и рассказал Денисенко “всю правду”. Беседа в духе “ну вот, теперь ты знаешь все…”. А трудно, между прочим, исповедоваться. Хотя и не ВИЧ даже (на мгновение прикинул), но очень трудно.

— Ну вот, теперь ты знаешь все… — сделал дурашливое лицо. На всякий случай.

Стояли в тени магнолий, чье благоухание окутывало незримыми шифоновыми шарфами, поневоле становишься добрым и мягким. Нечеловеческая музыка азиатской природы: покой и воля, воля и покой...

Гена внимательно слушает рассказ. Олег старается не смотреть на приятеля. Почему-то. Наблюдает за птичками, устроившими переполох в кронах деревьев. Гагарин делает многозначительные паузы. Замолкает. И тогда доносится шум исправно работающих волн.

— Ты знаешь, Олег, не смешно. Зачем ты морочишь мне голову?

Не понял. Не поверил. Продолжать Олег не стал. Оставим все, как есть. Сеанс психотерапии завершился с разгромным счетом: каждый остался на своем берегу. Не очень-то и хотелось. Хотя даром потраченное великодушие никуда не девается, оседает в легких, откашливается утром после пробуждения. Плавали, знаем. Ступай с миром.

Солнце скрылось за горизонтом. Навалилась ватная темнота, изменившая запахи вокруг. Птички замолкли.

47.

Самолет для Денисенко вызвали на полдень. Вместе с ним улетала и большая часть прислуги — накануне один из поваров слег с подозрением на птичий грипп. Чтобы зря не гонять стальную птицу ради одного Гены, соскучившегося по работе, решили отвезти обслуживающий персонал на большую землю провериться.

Аки командует подчиненными, построил, как солдат.

— Представляешь, какая романтика, — говорит Дана, — в кои-то веки мы остаемся с тобой одни на этом острове. Разве с нами может что-нибудь случиться? Ты не боишься?

— Чего ж бояться? Можно сказать, всю жизнь мечтал, — говорит Олег, — поиграть в необитаемый остров. Всю жизнь к этому шел… Ведь, кажется, только так и возможно полное слияние с природой.

— Олег, ты неисправим. Сколько я тебя знаю, ты все время мечтаешь об этом слиянии. Неужели же ты не понимаешь, что оно невозможно?

— Ну, почему не понимаю... Понимаю... Я же не дурак... Другое дело, что важна сама возможность такого опыта. Мне кажется, после такого одиночества и гармонии ты начинаешь смотреть на мир другими глазами.

— Ох, и болтун же вы, Олег Евгеньевич.

— Есть с кого пример брать.

— Это я-то болтлива? — Дана сделала большие глаза. — Ну-ну.

— И, кстати, ты сказала — “сколько я тебя знаю...” А ты вообще хорошо меня знаешь?

— Как облупленного.

— Ну насколько хорошо?

Дана пожимает плечами.

Препираясь, они поднимаются по пологому склону на верхнюю точку острова. Туда, где взлетно-посадочная. Олег решается вновь приблизиться к опасной теме. Хочет, чтобы Дана сама сказала “заветное”. Ему это нужно.

Тем более сейчас, когда они остаются одни, свидетелей их разговора нет и быть не может.

48.

Да, именно на сегодня Гагарин наметил решающий разговор. Раз никто не мешает. Чтобы окончательно успокоиться. Расставить точки. Мол, а то смотри, можешь улететь вместе с Геной. Вместе с Аки и другими. Слугами. Вместе с теми, кому требуется медосмотр. Так что можешь лететь. Если что.

— А вдруг ты по своему Безбородову соскучилась. Говорят, что он поправил здоровье и набрал такой силы, что мало-то не покажется. Снова, говорят, в гору пошел.

— Говорят, в Москве кур доят, — отрезает Дана.

Сегодня он проснулся раньше обычного. Непривычная тишина. Оглушающая. Точно остров окутал разреженный воздух. Птицы смолкли, никакой возни, криков. Полное безветрие.

Встав, Олег выходит на балкон, потягивается. Море вытянулось в ровную зеркальную поверхность, хоть фигурное катание запускай. Первый раз видит такое.

Гагарин обрадовался — “о сколько нам открытий чудных готовит просвященья дух...”

Да, он заслужил такие безветренные состояния. Он заслужил и штормовые волны, и закаты, не похожие друг на дружку. Он имеет полное право наслаждаться отдыхом и покоем. Заслужил. Заработал. На столе перед открытым окном лежит любимый и заслуженный блокнот. Вечером Олег придумал новую запись, начал, но сбился — с некоторых пор все формулировки кажутся приблизительными. Отложил до вечера. Вполне вероятно (почему ж нет), сегодня он отдаст блокнот…

Гена перед отъездом выглядел расстроенным. Улетать из страны вечных каникул не хотелось. Гагарин рассмеялся.

— Слушал прогноз. На родине полярный антициклон и небывалые холода. Говорят, за последние лет пятьдесят...

— Да, и снега по пояс. Люблю я русские зимы...

В самолет загрузили больного повара.

— Вот, кажется, и все.

— Ничего, не в последний раз...

— Конечно, еще вернусь.

— Ну, значит, до встречи.

— Ой, смотри, как интересно, — вмешалась в процедуру прощания Дана.

К острову приближалась грозовая туча. Мощная, низко посаженная, она таранила днищем море. Море расступалось.

— Успеете взлететь или как?

Денисенко, словно главный ответственный за полет, пожал плечами.

— Надо поспешить. Ну, значит, пока?

— Ну, значит, пока.

Пожал руку. Денисенко нырнул в самолет. Олег и Дана отошли на безопасное расстояние, когда заработали лопасти.

49.

Когда заработали лопасти, поднялся легкий ветерок. По морю пробежала рябь, словно черты лица исказила судорога. Самолет разбежался и взмыл. В сторону от приближающейся грозы. Курс на северо-запад. В даль светлую.

— Ты посмотри, как красиво (Олег Дане).

— Вижу-вижу. Даже сердце заходится от такого мрачного великолепия. Ой, Олег, смотри, смотри.

Она указывала на море, которое осторожно отступало от берега. Обнажая рельеф дна.

— Всегда мечтал увидеть, как море выглядит с изнанки. Дана, жаль, что у нас нет с собой видеокамеры.

— У тебя же телефон снимает. Сейчас, подожди...

Вода продолжала отступать. Ровный песчаный берег уходил в резкий обрыв, в котором и начиналась подлинная глубина. Несколько раз Олег заплывал дальше обычного, туда, где море резко меняет цвет и светлые пастельные полутона переходят в угрюмость и насупленность.

— Смотри, какое чистое у нас море, — сказал Олег, не чувствовавший опасности. — Никакого тебе мусора, водорослей, у дна младенческая, светлая кожа.

— Не нравится мне все это, — сказала Дана и поежилась.

Резко похолодало. Начался дождь. Гагарин предложил укрыться в доме, на что Дана заметила, мол, не успеем добежать. Вымокнем. Встали под навесом. Прижались друг к другу. И тут Дана закричала раненой птицей.

— Смотри, смотри.

50.

Несмотря на дождь, поднялась пыльная буря. Мешала смотреть. То, что издали казалось тучей, оказалось огромной волной, которая мчала с нарастающей скоростью прямо на остров. Цунами!

Пейзаж резко изменился, оттенки цветов исчезли, смешавшись в единую серую кляксу, которая все разрасталась и разрасталась, подминая под себя пространство. Море, вставшее на дыбы, подобно гигантскому тигру, готовилось к прыжку.

— Доберется до нас или нет? — закричал Олег, но голос его потерялся в грохоте и круговороте стихий.

— Не знаю, — угадала Дана и прижалась к Олегу. Только тогда он расслышал. — Мне страшно. Я не хочу умирать.

— Не бойся, я с тобой, — прокричал он, глядя в испуганные глаза. — Все будет хорошо. Я знаю.

— Откуда ты можешь знать? Что такого ты написал в своем блокноте? — спросила она, уже не таясь, о самом главном.

Потому что на второстепенное времени уже не оставалось.

— Ничего. Долгую и счастливую жизнь...

Последние слова Олега потонули в яростном приступе, которым водяная магма начала штурмовать остров. Вода обрушилась на Цереру с неистовством цепной собаки, сорвавшейся с цепи. В одно мгновение, в одно касание она затопила берег, сад и дорожки в саду, обрушилась на Главный Дом и хозяйственные постройки.

Огромные, хищные потоки слизывали деревья и сметали хлипкие, казалось, картонные стены, а крыши, подобно щепкам-лодочкам, снялись с якоря и поплыли вслед за яростным течением. Ну и столы, стулья, кто бы мог подумать, что на острове так много мебели, целая регата.

Выжить в такой круговерти невозможно. Однако Олег, странным образом, ощущал удивительный покой. Внутри организма (на уровне живота) образовалась зона абсолютной уверенности, противостоявшей бушующему космосу.

Гагарин воспринял цунами как личный вызов стихии. Гагарин противопоставил этому вызову покой, граничащий с безразличием. Он сам себя так настроил. Никакой паники, залог их спасения с Даной только в этом. Только в этом.

51.

В какой-то миг казалось, что еще чуть-чуть — и их накроет, смоет и утопит грязный, безжалостный поток. Олег не мог оторвать взгляд от одного шезлонга, который вынесло из дома и носило гибельным мотыльком. Стихия играла вещью, гнула и ломала, еще чуть-чуть — и мутный поток доберется до...

Но тут огромная волна, подмявшая остров, начала отступать. Ее сила выказала пределы и стала чуть менее убедительной. Пока незаметно, пока чуть-чуть, но становилось ясно, что выше головы громада не прыгнет. Шезлонг, покувыркавшись, разлетелся в дребезги и улетел в открытый космос.

Со стороны это было похоже на огромный водяной костер, языки соленого, влажного пламени вылизывали шероховатые поверхности, пытаясь добраться до самой высокой точки Цереры. Да только силы не хватило. Море расплевалось с Гагариным, замусорив взлетную полосу, и покатило дальше. С тыльной стороны цунами выглядело менее грозным, опасным. Постепенно единый водный фронт разделился на тучу и на волну, которые все уменьшались и уменьшались, пока окончательно не исчезли вдали.

Олег и Дана провожали цунами глазами. Словно по щелчку фокусника, вновь включают голубое небо и полную безмятежность. Неизвестно откуда, возникают птички, возвращающиеся на оставшиеся деревья. Таковых, кстати, мало. Ураган и цунами очистили остров от следов человеческой деятельности, оставив его в первозданном виде. Ничего и никого. Шаром покати. Пусто. Истинное Беловодье, теперь уже точно можно переименовывать.

Дану начинает бить мелкая дрожь. Она падает на колени, начинает плакать. Левой рукой Дана выводит на песке непонятные иероглифы. Скорее всего, механически.

— Ж-жи-вы, — говорит она, заикаясь так же категорично, как в глубоком детстве. — В-все-таки ж-живы.

— А ты сомневалась? — говорит Олег, точно счастливое спасение — целиком дело его рук. Или его воли.

— Я д-думала, ч-что пришел наш смертный ч-час. Ч-что мы погиб-бнем.

— Глупости какие. Пойдем посмотрим на масштаб разрушений. Может, хоть что-то осталось?

Дана осматривает окресности. На месте, где стоял Большой Дом, зияет безобразная дыра.

— В-вряд ли, Олег. Как же мы б-будем жить д-дальше?

— Что-нибудь придумаем — Гагарин невозмутим, как Клинт Иствуд.

Шезлонг, подумал Олег, шезлонг.

52.

Бог дал, бог взял. Сердце пронзает заноза: блокнотик. Точно ведь, смыло. К акулам, к акулам. Хорошо, что на острове не осталось посторонних, могли бы быть десятки жертв, а сейчас?! Кто-то остался? Уже и не вспомнишь. М-да. Они-то в чем виноваты?

Гагарин скрывает от себя потрясение. Выходит из шока. Начинает отпускать страх, загнанный на глубину. Цунами перенес стоически, а вот теперь...

И хорошо, что смыло. Лучше не придумаешь. Никаких проблем. Без преемника. Значит, так надо. Сорок лет — еще не дед. В одних подштанниках.

Смешно.

Ирония судьбы.

Все иметь и все потерять.

В один миг.

Зато жив-здоров, чего и вам желает.

— Ну, Г-гагарин, ты д-даешь… Это же тебе захотелось оказаться на необитаемом острове. В следующий раз, п-пожалуйста, загадывай что-н-нибудь менее опас-сное. Пож-жалуйста.

— Следующего раза не будет, Дана.

— Что ж, ну и хорошо. Будем жить к-как все люди.

— Так ты все знала.

— К-конечно.

— А когда?

— К-когда что?

— Про меня, конечно. Будто бы ты не поняла, что я имею в виду.

— А, про тебя-то? Да почти с с-самого начала. Навела справки. Помнишь, это твое выступление про старую школу в медицине? Ты же прямым текстом тогда сказал.

— Только тогда?

— Нет, и до этого тоже… все это очевидно. Ну, мне и сказали… Адрес твой, ИНН, Наташка Корнилова и сказала, Гуровская невеста. Что Горбольница № 31. Врач-реаниматолог. Твои квадратные часы... Обувь. Неуловимые мелочи. З-застенчивость. Н-неиспорченность какая-то. Н-невозможно было принять тебя за олигарха. Ну никак.

— Зачем же тогда ты была со мной?

— А в-в-в-в-влюбилась. Неужели девушка не имеет права потерять голову? Ты у нас парень видный, умный. Перспективный... Чем не жених...

— Ну-ну. Ловко ты меня построила.

— Я же тебя сразу “мамряду”.

— Вот так, особой и самой высшей формой любви?

Дана ответила не сразу. Сделала вид, что смущается.

— Значит, ты все про меня знаешь? Все-все? Когда успел… Хотя я подозревала… Да, Олег, это была мамряду с первого взгляда.

— Слушай, Дана... Все, да не все… А про блокнот? Про блокнот как? Откуда?

— Вычислила. Потом уже вычислила. Видео-шмидео, рыжий Саша Шабуров помог.

— Двойной агент?

— Что-то типа того.

— Ну и Безбородов тут как бы ни при чем?

53.

— Господи, ну, а Безбородов-то тут при чем?

— Дана, пожалуйста, не ломайся. Серьезно же говорим. Как никогда серьезно. Может быть, в первый раз настолько серьезно. Или ты не согласна.

— Согласна-согласна. Но Безбородов здесь д-действительно ни при чем.

— А разве у него нет точно такого же блокнотика?

— Честно говоря, не знаю. Вот про Безбородова не знаю. Про тебя — да, знаю, а про него.

— А то, что он поднялся так внезапно для всех, из-за чего у него и начались проблемы…

— Ну, с “поднялся” — дело темное, я в его дела и не вмешивалась последнее время…

— А то, что, и я убежден в этом, цунами нам в подарок прислал.

— Ты думаешь, это он?

— Я почти уверен в этом. По крайней мере, на Церере шпионил его агент, и даже не один — Гоша Антонов и его этот самый Женя…

— Садовник-тихоня?

— Он самый, а ты разве ничего про Гошу не знала?

— Нет, клянусь. Хотя все возможно. Знаешь, я уже давно ничему не удивляюсь. Даже и блокнотику твоему.

— Но как же ты про него узнала?

54.

— Ой, да постепенно. Первый раз обратила внимание на то, как ты что-то пишешь, еще в самолете, когда в Марокко летели. Потом несколько раз ты от меня шарахался в сторону с безумным видом. Думала, стихи сочиняешь. Типа: “одна судьба у двух колец — твое замрет, и мне конец…”

— Тебе бы все прикалываться. Нет, не стихи. Почему сразу стихи? Мне бы не хотелось, чтобы ты так про меня думала. Даже понарошку.

— Ну, хорошо, Олег, или дебет с кредитом сводишь. Донжуановский подсчет ведешь. Да мало ли какие у мужика странности или тайны…

— Короче, ты дико заинтриговалась.

— Ну, да. И однажды нашла я твое сокровище, прочитала. Сначала ничего, правда, не поняла. Стала думать. Сопоставлять.

— А ты, оказывается, и думать умеешь?

— А то, не знал?

— Знал, знал, Дана, все нормально. Все очень даже хорошо. Только одно осталось нерешенное.

— Как жить дальше?

— Угу.

— Как жили, так и будем жить. Пока нас не найдут, б-будем собирать бананы и кокосы, ловить рыбку, большую и маленькую. Д-долго куковать не придется. Сейчас позвоню и наведу суету. Найдут. Как миленькие найдут. Чать мы с тобой — не самые последние люди.

55.

— Ты не поняла. С этим, внешним, все понятно. Я имею в виду нас с тобой. Как нам-то с тобой быть?

Под руку они спустились к морю. Тихое и безмятежное. Если бы не мусор, если бы не огромное количество обломков того, что совсем недавно обеспечивало комфорт.

— Я же тебе и г-говорю: да точно так же. Мне дорог ты, а не твоя записная книжка или твоя недвижимость. Человек важнее, да? Я полюбила человека, а не то, что его окружает.

— Спасибо тебе, девочка моя. Я тоже тебя очень люблю. Несмотря ни на что.

— Несмотря ни на что?

— Ну, я имею ввиду твои шпионские наклонности.

— А сам-то, сам.

— Каюсь, грешен. Любопытство — не порок...

— Не порок, да. Я ж понимаю — очень важно быть уверенным в том, кто идет с тобой по ж-жизни р-рядом. Понимаю и принимаю.

— Ты знаешь, я поражен. Поражен твоим признанием больше, чем цунами, больше, чем нашим спасением. Я-то ведь думал, что...

— Ты, Гагарин, много думаешь. Проще надо быть. И тогда к тебе потянутся люди.

— Слушай, подруга, а если ты знала про блокнотик, почему же ты ничего в него не вписала?

— А зачем? У меня все есть. Больше и желать нечего.

— Что, и никакого искушения?

— Никакого. Вот честное пионерское.

— Верю, верю.

Только теперь Гагарина окончательно отпустила внутренняя тревога. Он давно привык не замечать ее, смутную и постоянно клокочущую, вырабатывающую вязкое вещество ожидания чего-то не слишком хорошего. И только теперь Олег понял, что бесповоротно счастлив. И никакие силы в мире не способны разрушить это легкое и пьянящее чувство. Что бы там ни случалось в дальнейшем.

И только теперь, возможно, первый раз в жизни, он дал автомобилю своей души команду снять тормоз. Теперь можно. Можно. Главное желание осуществилось. Ведь они с Даной сошлись навсегда. Так небо и море сходятся у линии горизонта, теряясь друг в друге, и край обзора, изогнутый линзой, образует смайлик.

И тогда кажется, что море смеется…

56.

И тут начинает звонить мобильный, о котором забыли. Дана и Олег перемигиваются, Олег нервно подносит трубку к лицу и, облегченно выдыхает: более ничего не случилось, всего лишь Мамонтова.

— Да, Наташ, привет, куда пропала?

— Да никуда, ездила отдыхать в Грецию, вот и не смогла тебя поздравить с днем рождения, ну, как обычно.

— Да-да-да, я заметил. Обратил внимание. Вроде у нас с тобой традиция такая — каждый год ты меня поздравляешь, а в этом забыла. Несмотря на круглую дату.

— Не, не забыла. Про дату помню, конечно, вот и звоню. С опозданием, правда… Но лучше поздно, чем никогда.

— И то верно…

— Но как ты там?

— Да все неплохо, неплохо… — ответил Гагарин в привычной невозмутимой манере. — Ну, вот и славно, вот и хорошо, что у тебя все хорошо, ну, да, а теперь поздравление.

— Давай, я приготовился. — Олег включил “громкую связь”.

Мамонтова пропела четверостишье и почему-то отключилась.

— Что пожелать тебе, не знаю,

Ты только начинаешь жить,

Но от души тебе желаю

С хорошей девочкой дружить…

…Так оно и было: море смеялось.

Версия для печати