Одним из самых щедрых подарков к 150-летнему юбилею Третьяковки стала выставка 55 знаменитых экспонатов из не менее знаменитого парижского музея Орсэ. Знаменит этот не столь уж старый музей (ему всего около 20 лет), во-первых, потому, что стал одним из первых примеров п риспособления промышленной архитектуры под музейные задачи (как известно, он расположен в здании бывшего вокзала на берегу Сены, выстроенного в 1900 году). А во-вторых, разумеется, благодаря своей выдающейся коллекции, сформированной отчасти из собраний Лувра, а отчасти —великолепного Музея импрессионизма, когда-то помещавшегося в знаменитом Зале для игры в мяч (Jeu de Paume) на границе сада Тюильри и площади Конкорд. Нынешняя выставка заставляет вспомнить о славных, но теперь уже давних временах, когда шедевры из различных европейских и даже американских музеев регулярно приезжали на краткие "гастроли" в Пушкинский музей и в Эрмитаж. Именно эти репрезентативные показы западных музейных коллекций во многом породили пресловутый "музейный бум" в Советском Союзе периода так называемой "разрядки" (то есть в 1970-е годы). За удовольствие, моментально ставшее престижным, хотя бы одним глазком увидеть "шедевры" (так обычно именовались эти выставки) Метрополитен-музея, музея в Вене или Мону Лизу, приехавшую из самого Лувра, выстраивались длиннейшие очереди.

Выставка из Парижа является ответом на прошедшую с большим успехом экспозицию "Русское искусство второй половины XIX века: в поисках самобытности", прошедшую в Орсэ в конце прошлого — самом начале этого года. По всей видимости, она стала откровением для французов, традиционно свысока относящихся ко всем национальным школам искусства, а в России ценящих только иконы, авангард и всякого рода "матрешки-кокошники". В свое время Сергей Дягилев и мирискусники смогли преодолеть стереотипы в отношении "русской экзотики": ровно сто лет назад они показали в Париже большую ретроспективу русского искусства от икон XV — XVII веков до Врубеля, Серова, Сомова, Добужинского, Павла Кузнецова и Ларионова, а вскоре после того обрушили на "бедных" парижан фантасмагорию "русских балетов". Но, видимо, за прошедший век былые сильные впечатления французами утрачены, и все нужно начинать заново.

В Париж в 2005 году отвезли и "Крестный ход в Курской губернии" Репина, и "Христа в пустыне" Крамского, и "Видение отроку Варфоломею" Нестерова и еще немало первоклассных работ передвижников и их современников. В обмен Третьяковка и мы вправе были ожидать присылки — ну, если и не гигантских "Похорон в Орнане" или "Ателье художника" Курбе, то хотя бы "Анжелюса" Милле и "Олимпии" Эдуарда Мане. Однако ничего из этого в Москву французы не привезли; их ответ оказался вполне "асимметричным": они прислали 38 картин и 17 скульптур. Разумеется, многие имена художников московским зрителям прекрасно известны по собранию того же ГМИИ и петербургского Эрмитажа, где, благодаря московским же собирателям — Сергею Третьякову, Ивану и Михаилу Морозовым, Сергею Щукину, до сих пор хранятся великолепные вещи не только самих импрессионистов, но и их предшественников и последователей. Если сравнивать привычный нам состав нынешней коллекции Пушкинского музея и то, что приехало из Парижа, то станет ясно, что сотрудники Орсэ именно от него и отталкивались. Они привезли, за редким исключением, не самые известные творения известных в России мастеров или же работы тех художников, которые у нас вообще не представлены. Для полноты впечатления экспедиция устроена на фоне больших фотографий интерьеров Музея Орсэ, и работы размещены на аскетичных выгородках, весьма напоминающих экспозиционные модули в здании бывшего вокзала.

Великолепны хрестоматийные вещи Эдуарда Мане "Балкон" и "Портрет Эмиля Золя", по-прежнему свеж знаменитый "Вокзал Сен-Лазар" Клода Моне; подчеркнуто стилен портрет Марселя Пруста работы Жака-Эмиля Бланша и погружен в таинственную дымку облик Поля Верлена, воссозданный Эженом Карьером; как всегда поражает контрастом черно-белого переднего (оркестровая яма) и цветного заднего (сцена с балеринами) планов "Оркестр Парижской оперы" Эдгара Дега, и мы как будто слышим легкую музыку и шуршание платья дамы, вовлекаемой кавалером в "Танец в деревне" кисти Огюста Ренуара, и одновременно любуемся "эффектами солнечного освещения" на им же чувственно написанном обнаженном "Торсе" неизвестной натурщицы, — наконец, видим под сенью деревьев молчаливо-созерцательных "Муз" Мориса Дени. Эти картины действительно по праву принадлежат к категории "шедевров собрания" Музея Орсэ.

Помимо них французы привезли немало произведений, хорошо знакомых многим благодаря репродукциям из альбомов по истории искусства, ибо именно эти художники и эти картины ее в значительной мере и составляют. Это и "Девушка в розовом платье" Камиля Коро, и "Источник" Гюстава Курбе, "Звездная ночь" и "Итальянка" Ван-Гога, "Яблоки и апельсины" Поля Сезанна, "Рыжая" ("За туалетом") Тулуз-Лотрека, "Натюрморт с веером" Поля Гогена, "Ложа" Пьера Боннара, "Галатея" Гюстава Моро", "Девушки на берегу моря" Пюви де Шаванна, наконец, и "Бегство в Египет" Одилона Редона. По этим работам легко восстановить историю барбизонской школы и французского реализма, не говоря об эволюции пленеризма в сторону импрессионизма и о самых значимых чертах постимпрессионизма. Это будет та же история, которую можно реконструировать и по отечественным собраниям, но только иллюстрированная несколько другими примерами.

Однако названная выставка заслуживает чего-то большего, чем просто быть параллелью нашим музейным коллекциям. Дело в том, что в силу разных причин русские коллекционеры почти не собирали французскую скульптуру того же времени, что и их живописные собрания. И вот в этом отношении новая выставка из Парижа действительно весьма нова. Здесь впервые у нас можно видеть мелкую бронзовую пластику Оноре Домье ("Ратапуаль") и Жана-Батиста Карпо ("Принц и его собака Неро" и портрет Ш.Гарнье), рельефный медальон "Вакханалия" Эме-Жюля Далу, "Бронзовый век" Огюста Родена. А еще — композиции на античные темы Антуана Бурделя "Пенелопа" и "Голова Аполлона", тотемообразную "Овири" Поля Гогена из керамики с эмалью. Но, пожалуй, апофеозом скульптурной части экспозиции Орсэ следует считать шесть небольших бронзовых композиций Эдгара Дега, мало известного в России в качестве скульптора. Это несколько пластических этюдов на темы балета, изображающих танцовщиц "в деле" и на отдыхе (некоторые сам Дега именовал "арабесками"), а еще прекрасная в своей неброской экспрессии "Лошадь, вставшая на дыбы". Парижские живописцы вообще не раз были замечены за скульптурными занятиями — помимо представленных сейчас в Третьяковке, позже этим "грешили" многие, начиная с Матисса и Пикассо.

Русские художники второй половины XIX века с вожделением и трепетом взирали на "Столицу искусств", каким к тому времени бесспорно стал Париж. Приезжая сюда, почти все они — от Перова и Виктора Васнецова до Репина, Поленова, Серова и Константина Коровина — были поражены царившим здесь духом артистической свободы и заботой французских мастеров о выразительной и красивой форме, что, с точки зрения выходцев из России, делалось в ущерб социальному содержанию произведения, и поэтому казалось неприемлемым. Однако в истории нашей живописи конца XIX —начала XX веков именно французские уроки, усвоенные на берегах Сены русскими гостями, оказались наиболее креативными и перспективными. "Заходы на импрессионизм", имевшие место в творчестве современников французских импрессионистов — русских передвижников, и восторжествовавшие позже в искусстве участников "Союза русских художников" опыты символистского декоративизма Гогена и "Наби", подхваченные "Голубой розой" и "Золотым руном", наконец, осмысление объема и пространства по рецептам Сезанна и, вероятно, французских скульпторов-живописцев, отразившееся в исканиях "Бубнового Валета" и русского кубофутуризма, — вот тот краткий конспект, который может описать основные пути взаимосвязей русского и французского искусства столетней давности.

Поэтому выставка из собрания самого французского из парижских музеев в Третьяковской галерее кажется не просто любезным ответом на предыдущую экспозицию ГТГ в его стенах, но и глубоко закономерным и символическим шагом.