"Считаю, что между художником и природой не должен стоять посредник в виде школы…"

Так написал в конце пятидесятых ученик Московской средней художественной школы Лев Новиков. Написал и ушел. И больше никаких художественных заведений не посещал. Согласитесь, это был поступок для любого времени, тем более для лет, еще осененных тенью недавно ушедшего Сталина.

Как известно, кроме таланта художнику, поэту, актеру — да любому одаренному человеку нужна еще и судьба. У Льва Федоровича Новикова (1942—1987) был талант. И поэтический, и очень мощный дар художника. Не было только везения в славе. Сегодня он забыт.

У него было счастье семьи, сыновья, жена — также художница, в свое время выставлявшаяся на Малой Грузинской. Наталья Илларионова до сих пор хранит наследие мужа и с удовольствием показывает его работы тем, кто приходит в ее крохотную квартиру, чтобы увидеть картины Льва Новикова.

Он происходил из простой советской семьи. Мать, правда, была из рода заводчиков Балашовых, но это обстоятельство, естественно, скрывалось более чем тщательно. Отец работал в милиции.

Лев еще совсем мальчиком поражал окружающих своим неостановимым стремлениям к знаниям. Повзрослев, мог дни проводить в библиотеке и музеях. Он был из тех, кого в России называли правдоискателями.

В самые неподходящие для подобных изысканий времена он мучительно размышлял о судьбе России, о ее непростом жребии. Одно время работал в театре Маяковского, потом в оформительском комбинате. Членом Союза художников стал почти случайно.

Он не дожил до новых времен и после мучительных операций, уходя в самом начале перестройки, не слишком в нее верил. Может быть, новая эра и позволила бы развернуться его прекрасному дару. Только вряд ли. Лев Федорович Новиков не умел заботиться о собственной выгоде.

Мы впервые публикуем стихи и автопортрет, предоставленные вдовой мастера Натальей Николаевной Илларионовой.

Виктор ЛЕОНИДОВ,

зав. архивом-библиотекой Российского Фонда культуры.

НА БЕРЕГУ

Бьется в берег век меловый,

пенясь призрачной волной,

будто ищет в жизни новой

им покинутый покой;

будто в зло цветущим силам,

прозирая мир со дна,

жизнь засыпать мертвым илом

хочет, всплывши, сатана.

Но волна, ракушку бросив,

с ним расправилась легко,

оставляя мне на плесе

лишь подобие его.

.

Быть может, прав ты,

да и мне ль

судить твой путь,

угодный Богу,

он нашей жизни канитель

давно

предугадал, дорогу

он рассчитал в ней —

день

и час,

и мы —

к ним судьбами примкнуты,

и время гонит,

гонит нас

прожить скорей

свои минуты.

ГРОМОЗДКИЙ ВЕЧЕР

Когда подъем боится спуска,

Окно — стены,

А дом — жильца,

Машина — трудового пуска,

Дорога — близкого конца,

Тогда молчишь и замираешь,

Тогда движенья ни к чему,

И все боязни возвращаешь

К непониманью своему.

Там все — покой.

Всему — услада.

Над всем — сплошная немота.

И ничего душе не надо,

Она сама собой сыта.

Но за подъемом — стены, стены,

В окне — повешенный жилец,

В машине — сломаны колена,

Дороге близится конец.