.
 
Это так из яичницы желтый глаз
вытекает на сковороде.
Это просто конфорочный вспыхнул газ.
В умывальнике, в ржавой воде
две руки отразились и мыла запас.
Умолкает в прихожей, и в тишь, как в паз,
попадает замочный щелчок.

Это мама выходит из темноты,
в коридорно-квартирном аду
жмется к стенке с эстампом гогеновским: "Ты
хочешь, чтоб я ушла - я уйду."

Это чувств пятерней в промежутке одном
шарит время, в дому, где нас нет,
гаснет свет.  И чернеет к весне за окном
хрусткой яблочной мякотью снег,
будто скоро займет этот номер пустой
кто-то новый, с двери сняв печать,
и начнется с постскриптума рифмы простой
все, что поздно сначала начать.

.
Я впишусь в эту осень, к стене прислонившись спиной.
Это время - река, где непарных ботинок галеры
по теченью плывут. И слышны из ближайшей пивной
фортепьянные опусы в темпе домашней аллегры.
Я впишусь в этот рыжий кирпич и с изнанки моста
меловые графити, чумных басквиатов творенья,
и в общагу, где будка консьержки уж год, как пуста,
но жильцы до сих пор предъявляют удостоверенья.
Здесь на койке больничной кончается некто, и свет
упрощается в нем, перевернутым кажется днищем.
И работают все службы быта.  И в желтой листве
сокращенное солнце восходит над парковым нищим.
Я в графе распишусь.  С белой койки мертвец поглядит
в поднесенное зеркальце, и заведут хоровую
та консьержка пропавшая и этот нищий, к груди
прижимающий мокрого пса, точно грелку живую.

.
Так давай же делить пополам
с двух сторон непрерывной витрины
эту ночь, эту речь, этот хлам,
даже этот горох под периной;
даже ценник, каким манекен
щегольнет, как нагрудной медалью;
даже если не выдумать, с кем
разделить этот воздух миндальный.
И ни рая, ни ада в конце
моциона по улице длинной.
Только музыка - сольный концерт
для мобильника.  Только былинный
пересказ: как весна далека,
как в снега первопуток протоптан.
Как расходится небо с лотка:
с детства - в розницу, к зрелости - оптом.

.
Не рабочий пост мой, а тот старинный
лазарет, о коем не мне судить.
И войдет в палату главврач стерильный
и предложит койку освободить.

Но больной выписываться не хочет,
госпитальный выхлопотав покой.
Пусть еще подержат меня, бормочет,
на пожарный случай денек-другой.

Как в арбузной горнице нет вакансий,
за скупой ночлег квартирант в долгу;
для иных пустот на вселенской карте
свято место жительства берегут.

Назови хоть ангельской голытьбою
этих постояльцев за два гроша,
но не меньше выпало нам с тобою
дармовых гостинцев, моя душа,
в комнате, прохваченной сквозняками,
в доме, где лифтер этажей кроссворд
день и ночь гадает по вертикали
и мечтает выселить всех лендлорд.

И зимуя здесь, что внизу - Адонис,
не разбудишь спящего, а живых
до весны не сыщещь ни на одном из
полушарий этих вот мозговых.


.
Третируй меня Станиславским,
развешивай ружья повсюду,
без лишнего шарма и ласки
разбей или вымой посуду.

Не нужно большого таланта,
а нужен лишь край авансцены,
мерцание кухонной лампы,
фарфор, в черепках или целый.

И, в общем, неясно, что нужно,
поскольку ненужно все это,
ни пробы для фильмы чернушной,
ни взгляд, или как там, поэта.

Сядь ближе. Так быстро стихает
зал зрительный многоэтажный.
И свет сам собой потухает
с тех пор, как в отлучке монтажник.

КОЛЫБЕЛЬНАЯ

И, как от роду в пять лет
(от горшков до мисок),
тело прикрывает плед,
волос же не высох.

В теплой ванне полежав,
полежи в кровати.
Трус ли, глад ли, мор, пожар -
не резон вставати.

Спят усопшие (авось,
сны увидят в почве).
Спи и ты, мой свет, - инвойс
не придет по почте.

Если долго спать, не встать,
смерть перехитривши,
вывезут тебя подстать
падишаху в рикше
на какой-нибудь проспект,
повезут в предместья.
Что тогда им твой успех
в области бессмертья?

Спи, покуда с ветряной
оспой да в зеленке
есть кому твой лик земной
забирать с продленки.

.
Здесь лет десять назад я возник,
на борьбу с одиночеством поднят;
здесь глядел, как неряха-двойник
в зону жизни вступает в исподнем.

Ползарплаты за ящик тряпья
отдала, чтоб ходил, как все дети,
школьной осенью мама моя,
моя лучшая мама на свете.
Я осваивал стиля азы,
выделялся на фоне неброском,
подростковый пиит, чей язык
раздвоился змеиным отростком.

Класс распустят - придумай бродить
по окраинам в порванной джинсе,
и такой паровоз городить,
растекашеся рифмой по жизни.

А потом лечь на землю ничком
в пустоте, где не воют койоты,
а сигналят в пространстве ночном
воспаленные фары "Тойоты".

.
Пассажир в потертом кашне,
променявший скаляр на вектор,
мы с тобой посидим в кафе,
прикорнем - воробьи на ветках.

Дует ветер прочь от реки,
и, куда он дует, разведав,
светофоры, точно буйки,
на волнах городских рассветов
все качаются.  С рюкзаком
человек бредет по Бродвею.
Где-то хлопнула дверь.  По ком
там звонит телефон за дверью?

Не хочу ни о чем грустить,
устаканится все, что будет.
Если надо воду мутить,
нам ее забесплатно мутят.

Мы в кафе посидим с тобой,
и в "собачий мешок" объедков
наберем, увезем с собой
сувенирную часть объектов,
когда завтра придет, когда
просветлеет под небесами,
и не будет, моя звезда,
об ушедшем от нас навсегда
лучшей памяти, чем мы сами.

ДАЧНОЕ

Как самолет грассирует поверх
барьера звукового, как сверкают
патрульным светом окна.  День померк.
Нелетную погоду предрекают.

Сверни с пути и угол заверни
в таком пейзаже, где вплотную дачи
стоят, и так расставлены они,
квадрат и куб из ряда Фибонначи,
что не определить по номерам,
где возрастанье до родного дома
и кто гуляет там по вечерам,
привычным одиночеством ведомый.
Он добредет до телеграфных вех,
за квасом побредет к пустой цистерне,
вздохнет под нос: "Вот так и человек", -
но за калиткой нет ни звезд, ни терний,
а есть лишь то, что есть не навсегда
в другом пейзаже, в день, когда мой папа,
взявший отгул, чтобы успеть сюда
к концу дождя, к началу листопада,
меня в грибные приведет места
и ждет вполоборота, сам, как ножка
грибная, встав под шляпкою зонта.
Да, я сейчас, постой еще немножко.

.
Без песен, ибо музыка сильнее
поэзии и упраздняет слог,
я подпишусь под этой ахинеей,
без красных строчек сочиню пролог.

Задумал эпос нации отсталой,
но вместо "Калевалы" за окном
лишь талый снег прочелся, сумрак талый,
подчеркнутый дорожным полотном.
И физкультурник, что бежит под плеер
с такою верой в жизнь и правоту,
как будто лейкопластырем заклеил
навеки ахиллесову пяту.

Забудь припев, смени наличье смысла
на распорядок слов, бег вдоль шоссе -
на тренажер, чтоб никуда не смылся
главный герой, холерик подшофе.
Ибо, куда ни двинь, одна дорога
бежит, покуда сам бежишь по ней
в обратном направленье от порога,
от детских дней и от недетских дней.