Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2004, 4(67)

Стихотворения

ОТ РЕДАКЦИИ

Осенью прошлого года в Коктебеле состоялось награждение лауреатов 1-го Волошинского конкурса, посвящённого 100-летию Дома Поэта. Поэтический конкурс проводился в июне-августе 2003 г. на базе сайта Поэзия.ру (www.poezia.ru) при поддержке журнала “Новая Юность” и других литературных изданий, выступивших в составе жюри. По итогам конкурса, в номинации “Стихотворение на крымскую тематику” лауреатом стала Ирина Машинская (Нью-Йорк, США), в номинации “Стихотворение, посвящённое Коктебелю и Киммерии” — Лев Болдов (Москва, Россия) и, наконец, в номинации “Стихотворение, посвящённое Феодосии” лауреатство досталось Андрею Дмитриеву (Харьков, Украина). Мы рады представить на наших страницах стихи победителей, а также напомнить, что проводится приём произведений на 2-й Международный литературный Волошинский конкурс по номинациям:

1) стихотворение на крымскую тематику;

2) стихотворение, посвящённое Киммерии, Коктебелю и

Волошину;

3) поэмы и циклы стихотворений, посвящённые Крыму;

4) малая проза о Крыме (очерки, эссе, прозаические

миниатюры — до пяти страниц компьютерного текста).

Лауреаты 1-го Международного литературного Волошинского конкурса войдут в жюри 2-го Волошинского конкурса.

Награждение победителей и очередной поэтический фестиваль в Коктебеле состоятся в сентябре 2004 года.

Страница 1-го Волошинского конкурса в сети — http://www.poezia.ru/voloshin.php

 


Ирина Машинская

Судак

1. Ночь

После ночного моря, после прибоя в полночь,
юркнув во двор винограда, калитку попридержать -
пес подымает голову, - крадучись мимо полных
ведер, вспугнуть рукомойник - и света не зажигать.
Всей темнотою сад ложится на подоконник.
Постою еще у распахнутого окна.
Стая отстала волн - ну, отдыхай от погони,
с косточками внутри, с кожицей тонкой луна!
Светлые виноградины катятся по нёбу,
нежную форму косточки  язык заучил наизусть.
И сколько всего было сегодня в небе:
слабый  фонарь фиолетовый, помнишь, мыши летучие, 
                                                   влажная галька звезд...

2. Утро. Перед разлукой

...Листва твердит, что тень - и громкою посудой
ей вторит дом, покуда не жара.
Всего лишь семь часов, и веет со двора
покоем движущимся, тенью изумрудной.
Входи скорей, с калиткою пропой
мое любимое: "Скучал я за тобой!.."
И я соскучилась по узкому лицу,
на смуглом пальце смуглому кольцу, 
по мягким "ч", по странным сочетаньям
нерусской этой речи, этих щек
нерусской удлиненности - еще
по странному себя неузнаванью.
Входи скорее! Вымыт виноград
при помощи ковша с кривою ручкой.
К тебе кидаются Малыш, Цыган и Жучка;
в беспамятстве гостеприимства сад -
в немом восторге - твердою листвою
тебе гремит, и ведрами, и мною. 

С какой свободою ты в это утро вхож,
пригож по-утреннему, в майке бирюзовой.
Тебя не узнаю - какой ты снова новый!
Смотри, вот этот ковшик - он похож
на то, что на небе вчера...  Он тоже
запутался в существованьях схожих.

И не узнать себя в почти что невесомом
соленом существе, а этот, прямо к дому -
чуть шатко, как по палубе - и в тень
глубокую - такой чужой - шагрень
дворовую...   Дай руку мне, пора- 
бежим, бежим,  покуда не жара.


Лев Болдов

Этот странный мотив - я приеду сюда умирать.
Коктебельские волны лизнут опустевшие пляжи.
Чья-то тонкая тень на подстилку забытую ляжет,
И горячее время проворно завертится вспять.

Я приеду сюда - где когда-то, мне кажется, жил.
И вдыхал эту соль, эту смесь волхованья и лени.
И полуденный жар обжигал мне ступни и колени,
И полуденный ангел, как чайка, над пирсом кружил.

Я приеду сюда, где шашлычный языческий дух
Пропитал черноусых жрецов, раздувающих угли,
Где, карабкаясь вверх, извиваются улочки-угри,
И угрюмый шарманщик от горького пьянства опух.

Этот странный мотив... Я, должно быть, и не уезжал.
Всё вернулось, как встарь, на глаза навернувшись слезами.
Вот возницы лихие с тяжёлыми едут возами,
Чтоб приморский базар как встревоженный улей жужжал.

Вот стоит в долгополом пальто, чуть ссутулившись, Грин.
Это осень уже, треплет ветер на тумбах афиши.
Остывающим солнцем горят черепичные крыши,
К покосившимся ставням склоняются ветви маслин.

Этот странный мотив... Ты забыл, мой шарманщик, слова.
Я приеду сюда умирать. Будет май или август:
И зажгутся созвездья в ночи, как недремлющий Аргус,
И горячие звёзды посыплются мне в рукава!

Андрей Дмитриев

Из цикла "Апология южного двора"

Соседка в саду, как в гримёрной,
наводит такой марафет,
что каждый цветок поименно
мы помним, наверно, с тех лет,
когда черенки ножевые
дрожали в древесных стволах
и двор, обретенный впервые,
участливым ливнем пропах...

Немотствует южная флора -
взирает, себя обновив,
на мир, избежавший повтора,
хрустящий, как белый налив.
Соседка усердствует рядом,
а впору бы руки умыть.
Весь август - под стать конокрадам.
Он ценит врожденную прыть.

Стемнеет - цикада стрекочет.
Ведро под ногами звенит.
Мой друг, искуситель, средь ночи
заводит курортниц в цветник.
Я сдамся: "Гуляем, дружище", -
поскольку чутье вне игры -
цыганским ножом в голенище -
таится пока. До поры.


Я тоже скрипел бы усердно,
но август мне свечку задул.
Мы вечно чреваты ущербом
в ухоженном этом саду.
Так меньшее зло выбирают:
пошарит в потемках рука -
и вырвет в горшочке с геранью
змеиное жало цветка.

Версия для печати