Лидия Леонидовна Пастернак-Слейтер побывала в России спустя тридцать девять лет после своего отъезда из Москвы. Тогда Россия была еще советской, и дело происходило в страшные июньские дни 1960-го, когда в Переделкино умер ее брат, которого после отказа от Нобелевской премии уже знал весь мир. Перед смертью была послана телеграмма в Оксфорд — там жили сестры, Лидия и Жозефина. Поэт хотел проститься с близкими, но все метания Лидии перед воротами советского консульства были напрасны. Визу ей дали только через два дня после похорон.

А она любила свою страну всей душой. Хранила наследие отца, замечательного художника и любимого иллюстратора Льва Толстого,

Леонида Осиповича Пастернака, переводила на английский стихи брата Бориса, Ахматовой, Евтушенко, устраивала вечера, посвященные молодым поэтам СССР, часто выступала в Пушкинском клубе в Лондоне, в различных Университетах Англии. А в 1979-м, к открытию грандиозной выставки отца в Третьяковке, привезла для наших музеев целую коллекцию его работ.

Лидия Леонидовна Пастернак-Слейтер (1902—1989) родилась в Москве. Любой, кто хоть чуть-чуть знаком с биографией Бориса Леонидовича Пастернака, поймет, в атмосфере какой высокой культуры и интеллигентности прошли ее детство и юность. В 1921-м она вместе с родителями и сестрой Жозефиной выехала в Берлин, как тогда казалось, совсем ненадолго.

Там она закончила биохимический факультет Берлинского университета, работала в Мюнхенском институте психиатрии, затем в Институте Кайзера Вильгельма в Берлине. К слову, там она оказалась в одной лаборатории с нашим великим ученым Николаем Васильевичем Тимофеевым-Ресовским. Там же она встретила английского ученого Элиота Слейтера, с которым и соединила свою жизнь.

В 1935-м, когда в Германии уже победил нацизм, они с мужем уехали в Оксфорд, где Элиот получил от родителей большой дом. К тому времени у них уже родились два сына, впоследствии в Великобритании появились на свет две дочери.

Лидия Леонидовна смогла перевезти на Британские острова и родителей, и сестру с семьей. Человек удивительной доброты, она делала все, чтобы облегчить жизнь не только своим близким, к которым относилась с нежностью, но и всем, кому хоть чем-то могла помочь, — беженцам из Восточной Европы, своим соотечественникам. Она прекрасно понимала, что означает творчество брата и отца, и во многом благодаря ее труду англоязычный мир смог узнать поэзию Бориса Леонидовича, а мы получили возможность любоваться полотнами блистательного русского импрессиониста Леонида Пастернака.

Между тем, своей поэзии Лидия Леонидовна уделяла намного меньше внимания. А ведь она писала стихи — интересные, глубокие. Впрочем, лучше прочитайте их сами.

Тексты печатаются по книге Лидии Пастернак-Слейтер "Вспышки магния", изданной в Женеве в 1974 году.

Виктор ЛЕОНИДОВ,

зав. архивом-библиотекой

Российского Фонда культуры.

 

ЛИДИЯ ПАСТЕРНАК-СЛЕЙТЕР

ЖЕСТОКОСТЬ БЫТИЯ НЕОТРАЗИМА...

 

?

Лишь в панцире душа неуязвима,

Но я на свет явилась без щита.

Жестокость бытия неотразима;

Жить больно, жить почти невыносимо,

Бессмысленна нагая нищета, —

И с детства я плачу своею кровью

За сердце, обнаженное любовью.

Порой, бывало, рана рубцевалась;

Но вновь рубцы душа моя рвала:

Она под ними словно задыхалась,

И — дикая — на волю вырывалась,

И счастлива мгновением была,

Чтоб тут же, вспыхнув, наново сраженной

Упасть и биться, насмерть обожженной...

О, сколько раз со мною это было!

Да, мой удел лишь видеть и давать,

Быть нянею, кормить и утешать,

Сносить с улыбкой подлость и обманы,

Зализывать душой чужие раны,

Но для своих — целения не ждать.

Ошиблась. Виновата. Позабыла.

Вся боль прошедших лет терзает снова,

И ноет сердце, — больно так сосет...

Но чудятся замолкнувшие зовы.

Ужель освобождающее Слово,

Ужель, как встарь, оно меня спасет?..

Приди, раздайся, благостное, звонко,

И дай мне снова голову поднять!

Расти, расти, целительная пленка,

Быть может, сердце выживет опять.

 

По пути домой

Из письма в Москву (Поезд, потом пароход.)

Густой туман Голландию окутал.

Хоть поутру и сладостно дремать,

Но ближе, ближе с каждою минутой

Я чую море; полно обнимать

Подушку мне! Ведь я уже одета,

Умыта, сложена; и съедена морковь,

И выпит чай в стакане русском этом,

И переплакано прощанье наше вновь.

Обведены квадратами каналов

Луга, сады, усадьбы и стада,

Как если бы не создала — сломала

Простор земли искусственно вода!..

А ведь она — помощница природы,

И без каналов не было бы тут

Ни сочных трав, ни скромных огородов,

Ни мельниц, ни коров: они живут

Каналов аккуратностью чертежной;

Блестит в ином холодная вода,

В других —воды заметить невозможно:

Лилово-красной ряскою тогда

Они покрыты плотно, как дорожки

Под красным гравием; (площадки для игры

Такими же бывают) и немножко

Не верится, что плотность эта — тряска,

Что это лишь вода, и сверху ряска,

Что топка эта — видимость коры!

Густой туман сгущался; к пароходу

Направлен был светящийся маяк.

Как мало слезло с поезда народа!

Как быстро все прошли к мосткам, и как

Все просто было, тихо, незаметно,

И сколько места всем везде!..

Вот мы отплыли. Побродивши тщетно

По палубе, привет морской воде

Послав (такой холодной и свинцовой),

Сошла я вниз; в уютнейшей столовой,

И видя, что свидетелей тут нет,

Я съела недозволенный обед;

Он состоял из сочно-мягкой глыбы

Прожареннейшей, вкусной, жирной рыбы

С салатом и горою из "помфрит", —

Но до сих пор печенка не болит!..

Тем временем туман редел; и вскоре

Залились светом темных туч края,

И засверкали полосы на море,

Тогда на воздух выбежала я;

Закутавшись тепло, сижу я в кресле

На палубе, и вы теперь — со мной;

Безоблачно сейчас и дивно! Если

Все так останется, то к вечеру домой,

Пробыв на воле с вами неотлучно,

Бог даст, я доберусь благополучно.

 

Закат

(Из окна поезда)

Внизу —расплавленным кармином,

По-зимнему зловещ и жгуч,

Горит закат неукротимо.

Клубок лилово-серых туч

Повыше, он измазал, шалый,

Толченым, жарким кирпичом,

Который еще с час, пожалуй,

Пылать в Геенне обречен.

А там, где над курчавой ватой

Прорвался —холоден и чист —

Небес отрезок, там заката

Тон розовато-золотист.

 

Путевые заметки

(Конец путешествия)

...На нижней палубе канатной,

Где ветер режет не сполна,

Чуть влево — красный шар закатный,

А сзади — бледная луна.

Там дрожь и стук машины слитны

С разрядом волн из-под винтов,

И в сборном этом шуме — ритмы

Еще не сложенных стихов.

Ушли в ничто трех дней волненья,

Границы, люди, поезда...

В морской пустыне на мгновенье

Зажглась далекая звезда.

И вновь потухла. И явилась

Немного дальше. И опять

Исчезла. Сбоку засветилась

Другая; и пошли мигать,

Мерцать и гаснуть обещанья —

Огни далеких маяков

И выступали очертанья

Почти невидимых судов.

Тогда внезапно ночь спустилась,

И яркой сделалась луна;

За пароходом заискрилась

Каскадом блещущим волна.

С портовой бранью сотни чаек —

Откуда ни возьмись — кружат

Над палубой теперь; их стаи

Своим присутствием твердят

(Как голубь Ветхого Завета) —

"Земля". Уж с двух сторон вдали

Огни, огни, и корабли,

И — полосою — силуэты

Желанной, призрачной земли.

Но — холодно стоять недвижно,

Хоть и с восторгом, на ветру.

Вернусь-ка лучше я в жару

Прокуренной столовой нижней!..

Тут все спешат: из всех углов

Несут, несут багаж матросы,

Снимают скатерти, подносы,

Сметают пепел со столов,

И неохотно на вопросы

Из все одних и тех же слов

Дают неточные ответы.

Как надоело им все это!

Но, видно, жребий их таков.

А море сузилось; и ближе

Сверкает кружево огней,

И фары алчно небо лижут,

Смещая ребусы теней.

И, вырастая из тумана,

Высокий, строгий волнорез

Подводит к нам столбы и краны.

Таща мешки и чемоданы,

Народ на палубу полез.

         Летят канаты; чьи-то руки

Их ловко ловят; стоп. Причал.

В порту — гудки, ночные звуки,

         Налет какой-то серой скуки,

(А может — грусти и разлуки)

И кран прерывно зажужжал.

         И вдруг, глядим, — вагон товарный

Над головами поднялся!

         Смешно и странно: чудеса

                 Из чертовщины легендарной!...

        Автомобиль, не долго думав,

                Взлетел: без крыльев — самолет...

Так краниграючи из трюма

                Бирюльки эти достает.

Все новый груз из преисподней

                Легко по воздуху плывет.

Но вот уже спустили сходни,

                И снова тронулся народ.

Нестойко, путаясь руками,

                Как овцы, мелкими шажками

                        По сходням движутся вперед;

                И вот уж берег под ногами!

(Но с непривычки ли —Бог весть —

Качает будто больше —здесь!)

Представив паспорт, осторожно

Все направляются в таможню.

Потеют, сердятся и ждут.

Но крестик, мелом начерченный

На чемодане, — тут как тут,

И, улыбаясь облегченно,

Счастливцы к поезду бегут.

Плюх — на сиденье. Наконец!..

На час волнениям конец.

Английский чай и бутерброды

Венчают выстраданный путь;

Забыв недавние невзгоды,

Все собираются вздремнуть.

Вот поезд тронулся. Качает

Слегка; и — мягко, и — светло.

Согретая горячим чаем,

Гляжу в холодное стекло.

За ним — темно; лишь отраженья

Купе, и моего лица

И черной дали.

                 И черной дали.

                         И черной дали —

                                Без конца...

(Так что ж сегодня? Воскресенье?

         Не знаю. Может быть, и — да.

                 Нет, впрочем, кажется, — среда?)

Обрывки мыслей, выраженья,

И цифры треплются в мозгу,

Но осознать их,

                 Остановить их,

                                Или понять их

                                  Я не могу.

Качаясь, думаю уютно

Все вновь о тех, кого люблю,

И, просыпаясь поминутно,

Я без конца, но чутко сплю,

Как спят собаки, спят стада...

                 А в черной дали —

                         А в черной дали —

                                А в черной дали —

                                                 Города...

 

Жаровое

Мне б хотелось Вас закутать

В полушалок нежности;

В санках с Вами, в первопуток,

Мчаться белоснежностью;

Чтоб мороз и ветер щеки

Наши жег безжалостно;

Чтоб родным, а не далеким,

Все вокруг казалось нам.

Запах сбруи, потной кожи,

Лошадиный зад...

Чтоб нам вместе быть моложе

Лет на пятьдесят...

Я больна. В глазах мерцают

Словно нервов ганглии;

Скупо снег гриппозный тает

В мокрой зимней Англии.

Тут нужны ли оправданья?

Жар — так делать нечего!

Вам спасибо за вниманье.

Сладко мне играть в мечтанья

Темным тихим вечером.

 

Старшей ДоЧке

Как я хотела жить — и не жила,

Кем я хотела стать — и кем не стала,

Мои мечты, надежды и дела

Ты за меня на деле оправдала.

В тебе есть много, чего нет во мне;

В тебе нет многого, что в жизни мне мешает.

Бесплодно не трепещешь ты в огне,

И дел твоих другие не решают.

Храни тебя, родная детка, Бог!

Любовь тебе, и мир, и легкокрылость!

Быть может, грустный опыт мой помог

Тебе сложиться так, как ты сложилась.

 

Обещанье

Нам незачем просроченным обетом

Друг друга связывать и связывать себя.

Лишь ложь и ревность выросли б на этом,

Живое чувство верности губя.

Но клятвенно тебе я обещаю:

В других и впредь влюбляться буду я

По-прежнему, тебя не предавая.

Ты — мой один, как я — одна твоя.

 

Спустя полвека

О, как зверинец изменился —

Не в год, не в два...

Барашек в тигра превратился,

А слон —во льва.

А рысь, пленившая полмира

(Ей все к лицу), —

В почтенную голубку мира

Или в овцу...

Тебе б овечкой быть, дурашка,

Мой бедный друг,

Пока доверчивым барашком

Был твой супруг!

Теперь ему не ты — царица

Средь местных дев, —

Теперь ему, быть может, снится

Косматый лев...