БАБУШКЕ ПАНЕ,
ДОШЕДШЕЙ ДО БЕРЛИНА

От пристани в полдень отчалил паром.
Ты в небо глядела, где двигался дом,
Упали язи, извиваясь, плотва.
И звездами вниз отразилась Москва.

С тобою прощались дворовые бабки,
К себе примеряя оркестр и тапки.
Стояли, кряхтели, сморкались в подол.
Мир ее праху и валидол.

Ты мне подарила скрипучий пенал
И тысячу раз я его открывал,
Пока разобрал эту надпись пером:
“Люблю тебя, Том Сойер, милый Том”.

Жильцы выбивали полоски паласа.
Работал ремонт, магазин и сберкасса.
И в солнечном шлейфе пьеры ришары
Несли телевизор в прием стеклотары.

СНЕГ
Соль в спичечном коробке.
Спальный свернулся мешок в рюкзаке.
От холода не замерзают глаза, и это странно.
Если закрыть их, то можно идти налегке.
И думать, что ждет вдалеке небесная ванна.

Лесные духи несут сами себя, собрав в охапки,
На снегу оставляя курьи ножки да заячьи лапки.
Покачиваясь, над елями плывет чашечка кофе,
Негры копают копают копают горячий картофель.

Снег сегодня вкусней, чем вчера.
Вот и вечерняя чайная пора.
Сам себе трехкомнатная квартира,
Брожу внутри, щелкаю пальцами,
Включаю конфорки.

Тонны тьмы устраиваются на ночлег в лесу.
Пробую на вкус — типичная путассу,
А на вид — как будто черная икра.
И так до утра.

Приклад бьет в плечо, как кулаком: здорово!
Подстреленный заяц — священная наша корова.
Нет ничего полезного внутри брошенного вездехода.
Река гудит, сплавляя льдины, а за нею — свобода.

ОТКРЫТИЕ СЕЗОНА
           С поднятием занавеса сцена оставалась некоторое время пуста…
                                      Владимир Набоков “Ада”
           И вообще, если хочешь что-то поймать, сперва отпусти…
                                               Олег Чухонцев
Съеживаюсь, когда выкрикивают: “Женское здоровье”.
В этом что-то потерянное есть, невидимый рудимент.
Ближайшая электричка в ближнее подмосковье
Едет урывками, порой забивая гвозди,
Порой запуская в брюхо несведущий контингент.

И все начинают ехать, поставив ноги как надо,
Разгадывая кроссворды и просто с серьезным лицом.
В америке есть москва, а у нас — деревня канада,
Там тучи бывают покруче и свет отрубается сразу,
Только ударит гром.

Пара на желтой скамейке спешит в глухие места:
Держат в ногах рассаду невиданных огурцов.
“Ты знаешь, Саша на Бронной однажды дожил до ста
И занимался дайвингом в скафандре от праотцов.

Бывало, вернется с юга, потопчется в коридоре,
Пообещает правнуков навеки в асфальт закатать:
“Сперли любимые тапки”. И схлынула музыка моря,
Ушла в оркестровую яму, отсюда уже не видать.

Старуха листает сонник, слюнявит пальцы обильно:
Корыто — споткнуться на площади, лорнет — сочинить сонет.
Со временем все в порядке, за четвертной будильник
Можно купить китайский и умереть во сне.

Едет птичий агент, не разберешь, где профиль его, где анфас,
Длинный плащ покрывает резиновые сапоги,
Пахнет грибами сушеными, работают мыльницы глаз,
Фотографируя лужи и все, что другим не с руки.

Строй вытянутых тополей, отдающих честь.
“Запорожец” выглядывает из пеленок.
Картинки меняются, их не счесть —
Так и живешь с ворохом непроявленных фотопленок.

Отопрешь одинокий дом, холод не истребить.
Кто-то стоит над душой и непрерывно дышит.
Морфология жизни едва ли научит жить,
А чайник согреешь — и станет октавой выше.