Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2003, 5(62)

ПОЭМА О ГОРОДАХ

песнь первая

Евгений Голубовский

“Бессмертье бросим и ему”

 

В 1823 году в Одессу, в ссылку, прибыл Александр Пушкин.

В 1933 году в Одессу, в ссылку, прибыл Владимир Пяст.

И те, и наши времена были еще “вегетарианскими”, говоря словами Анны Ахматовой, которая любила Пушкина и которую высоко ценил и любил Пяст, — власти еще позволяли себе ссылать поэтов на юг, к Черному морю .

Еще несколько лет тому назад я бы написал, что имя Пяста безжалостно и противоестественно выпало, вычеркнуто из русской литературы. Но в 1989 году в Москве вышел журнал “Наше Наследие” с публикацией воспоминаний приемной дочери поэта Т.Ф.Фоогд-Стояновой и писем из Одессы В. Пяста в ОГПУ; в 1997 году “Новое литературное обозрение” переиздало подготовленную знатоком “серебряного века” Романом Тименчиком книгу мемуаров Владимира Пяста “Встречи”, где в раздел приложений включена и его “Поэма в нонах”; одесское издательство “Друк” опубликовало подготовленное мной переиздание первой книги поэта “Ограда”, а в Томске “Водолей” собрал его лирику...

И все же Владимир Пяст как поэт остается и сегодня, как принято было говорить,“вне литературного процесса”. Между тем его творчество ценили Александр Блок и Николай Гумилев, Осип Мандельштам и Велимир Хлебников. Ему посвящали статьи, строки в мемуарах и, конечно, стихи. Строка, давшая название этому вступлению, взята из поэмы В.Хлебникова “Жуть лесная”:

 

Сюда нередко вхож и част

Пестецкий, или просто Пяст.

В его убогую суму

Бессмертье бросим и ему.

 

Такие слова неистового Велимира дорогого стоят.

Владимир Алексеевич Пестовский (по семейной легенде, потомок польского королевского рода Пястов — отсюда и псевдоним) родился в Петербурге в 1886 году. Рано начал писать стихи. В “Записных книжках” А.Блок называет его в числе четырех ближайших друзей. Это не помешало Пясту разорвать отношения с Блоком, когда тот написал поэму “Двенадцать”. Помирились они лишь весной 1921 года, когда изменились взгляды Блока на “тайную свободу”. И среди тех, кто на руках нес гроб с телом Александра Блока, был Владимир Пяст.

Владимир Алексеевич не принял октябрьского переворота... Он занялся переводами, мемуарами, теорией стихосложения, даже шахматами и спортом...

До какой-то поры его не трогала власть. А затем — первая ссылка. Вторая — в Одессу. И в ссылках он вернулся к стихам, вернее, к поэмам.

Часть его архива спасла Надежда Яковлевна Мандельштам, там была и первая глава “Поэмы о городах”.

В Одессе, женившись на Клавдии Ивановне Стояновой, удочерив ее девочек — Татьяну и Наталью, поэт завершил работу над поэмами.

Сейчас их экземпляры хранятся в Амстердаме у Т. Ф. Фоогд-Стояновой и в Одессе, у ее племянницы, сотрудницы Литературного музея, Анны Полторацкой. Представление о Пясте было бы неполным, если бы с любезного разрешения Анны Николаевны Полторацкой мы бы не публиковали первую часть “Поэмы о городах”. Как Осип Мандельштам держал в памяти телефоны Питера, его улицы и мосты, так Пяст, где бы он ни жил, оставался петербуржцем, влюбленным в родной город.

Эта публикация, будем надеяться, станет продолжением изучения творчества В. А. Пяста, умершего от рака горла под Москвой в 1940 году. Думается, что в “Библиотеке поэта” когда-нибудь выйдет и том его сочинений.

г. Одесса

 

Владимир Пяст

Поэма о городах

 

Песнь первая

(вступительная)

О ПЕТЕРБУРГЕ – ЛЕНИНГРАДЕ[1]

 

1.

Григорий Гедеони пел Курбэ,

А я пою профессора Курбатова.

Wer “А” gesagt der muss auch sagen “B”.

“Акме” сказав, ты скажешь и Ахматова.

Пускай ассоциации в зубах

Навязли, — не страшны на них атаки нам:

Мной будут петы Эрих Голлербах

И Эйхенбаум с тезкою Зубакиным,

 

2.

Нет, не Курбатовским учеником

По дебрям молодой

О Петербурге ныне я влеком

С товаром, на который есть лиценция.

Ему — “Грозою дышащий июль”,

Ему — слеза у Нового Голландского

“Пролета” пролита уж. И мою ль

Стопу не править по столпам Столпянского?

 

3.

Курбатов химик. У него пример

Прекрасен “установки” эстетической,

Но я — ленинградолог-пионер,

Нуждаюсь я в закваске политической.

Курбатов — малоохтенских церквей

Пленяется порталом, фризом, стенкою,

Ну а со мной — казармы не в свойстве ль

На улице, крещенной Короленкою?

4.

Не выбросил ли Тупикова дом

С его “Былым”, проросшим после “Колосом”,

Меня на свет, — в обличии худом

С длиннучим носом и гремучим голосом?

Со впадиною сверху, где висок

Венчается твердыней мозга, теменем,

Уже в утробе скомкавшего срок,

Считаться не желавшего со временем?

 

5.

В том доме многие на волоске

От смерти не бывали ль и впоследствии?

Но дула блеск, внезапный шок в виске,

Нажим курка, такое ль это бедствие?

Не там ли Щеголева компаньон

С собой покончил. Где отсюда следует,

Что, труд о Пушкине прервав, и он,

Пройдет пять лет, за спутником последует?

 

6.

Пусть от болезни все же дирижер

Широких взмахов — умер Паша Щеголев.

В свой час под сень сойдет и Ольга Форш —

А памятник достроит ли свой Гоголев?

Уйдет и сильный Алексей Толстой —

Вслед за своим, хоть временным, наперсником...

И Ремизов, и с этими, и с той

Порвавший, но оставшийся им “сверстником”.

 

7.

Насупротив, лишь стукнет ему год

Буржуазии сын, на горе Друзиным

И неким прочим, двадцать лет живет

В арабском доме вычурном Мурузином,

И маленький — кто скажет Пяст, кто Пяст,

А кто и Пес, не с бабушкою вместе ли

Шагает в первый ножками подъезд

С той улицы, что памятна о Пестеле?

 

8.

Библиотека, бабушка... Не мерк

Тот детский свет: и ныне снится заново.

Все прибрано в приемный день — четверг;

И Дукмасову ждем, и Матафанова,

Булатов, Шатов... не мадам ли Прейс?

“Сибирский винт” — игра однако Невская.

В перчатках Маря Николаевна Прейс

И Клеопатра Павловна Мажневская.

 

9.

И лестницами — тоже “винтовой”

У “склада”темного, а рядом с ванною

И кухней затрапезною второй,

Окрашенною “вохрой” деревянною —

С квартирным “низом” “верх” соединен,

Где утром папа “будится злодеями”,

Где шкап “зеркальный” мною населен

Девочкой Клэмбой, Лев и Гоф – индеями.

 

10.

Естественник, каких уж он пород

К нам обезьяньих кличек ни приклеивал,

Не то игру: “А где у папы рот” —

Для нас довольно страшную затеивал.

“Где чресла, выя, уши, баки, нос?”

И сердце прыгало в груди у мальчиков,

Угадывавших “роковой вопрос”,

Вслед за которым шел укус их пальчиков.

 

11.

Был тучен папа в сорок свои лет

А потому, что разорвал с гимнастикой.

В былые годы, правда, не атлет,

Он с акробатикой дружил и пластикой.

У Бергамаско часто цирковых

Снимая, чисто в три шара жонглировал

И были случаи — среди иных —

В трико, в очках фотографу позировал.

 

12.

Бумаги, впрочем, нет мне об отце

Писать запомнившиеся подробности.

Я в мать лицом, но от него в конце

Концов свои наследовал способности,

И, новый Гете <...>

<...> когда б судьбой-индейкою

Не загнан был в жиры таких “фигур”.

Чью жизнь ценили разве что копейкою.

 

13.

Бумага...“Мене, текель, уфарсин”

Рекламы электрической зигзагами

Прошедшие — буржуазии сын

Прочтет как весть о кризисе с “бумагами”.

А я? Я в люльке часто лепетал

“Мунгага”, по семейному преданию,

А первым словом — “деньги”, тот металл,

Который тож способствует изданию.

 

14.

(Об этом, впрочем, после.) Папа, встав,

Двууглекислой соды с винно-каменной

Щепоткой кислоты в стакан смешав,

Без виски пил такoй напиток пламенный

И предлагает выбор нам: “Анчар”,

Отрывки из “Полтавы”, из “Клермонского

Собора” — так богат репертуар, —

Фет целиком и многое Полонского.

 

15.

Весь Беранже (на русском) наизусть,

И Алексей... (ну, старший, разумеется)

Пускай перевалит за полдень. Пусть

Котлета к завтраку вторично греется:

Мы раньше пили наше молоко,

В нем булькая, как папа содой, булкою, —

А под стихи и с пищею легко

Расстаться, как и с утренней прогулкою.

 

16.

Не надрываясь наш отец служил,

Хоть не дерзил, но не был и молчальником.

Зато и умер, также, как прожил

Полжизни, только что столоначальником.

Он к службе, впрочем, как и ко всему

“Режиму” относился с уважением,

Но нехотя, а все-таки ему

Пришлось соприкоснуться и с движением.

 

17.

Quandmeme! Интеллигентский наш квартал

Покиньте для сугубо пролетарского.

Толстяк, а в Володарский он летал

Легко район с проспекта Володарского.

Совсем чужой, сказал я, тех идей,

Что под полом точили нож губительский

На старый строй, — к породе он людей

Принадлежал “актерской”, пусть “любительской”.

 

18.

Спектакли их за Невскою текли

При обществе официальной “Трезвости”,

И душу мне в шесть лет моих трясли,

Как грушу тряс я в шестилетней резвости.

Не утопить забвения реке,

Когда–когда пойду долиной Стиксовой,

Мой первый вылет на паровике

Из-под аркад громады Фредериксовой.

19.

Сначала первой улицей Песков

И “Младо-Невским” (ничего тут странного)

Несемся к Лавре... Там уж нет домов,

Одни сараи, церковь у Стеклянного;

“Тракт Шлиссельбургский”, фабрики идут:

“Максвелл” и “Паль”. Завод Судостроительный;

Варгунина, “Фарфоровый”, и тут

Бывал окончен путь наш удивительный.

 

20.

Запевала: Как на матушке на Неве-реке...

Хор: Как на матушке, на Неве-реке...

Запевала: На заводе-то на Фарфоровом...

Подпевало: Где по улице

Ходят курицы,

Свинки с боровом.

Запевала: На заводе-то на Фарфоровом,

Против пристани, значит, Торнтона

Хор: Против пристани, значит, Торнтона,

Подпевало: Где суконная

Ткань законная,

Первый сорт она.

Запевала: Против пристани, значит, Торнтона

Стоит зданьице театральное,

Хор: Стоит зданьице театральное.

Подпевало: Для любителей,

Местных жителей,

Идеальное...

Задевала: Стоит зданьице театральное

Там по праздникам представлеия .

Хор: Там по праздникам представления.

Подпевало: Для охотников,

Для работников

Удивление.

Запевала: Там по праздникам представления,

и рабочий люд потешается.

Хор: И рабочий люд потешается...

Подпевало: И от пьянства-то,

От буянства-то,

Отвлекается.

Запевала: И рабочий люд потешается.

Только здание больно тесное.

Хoр: Только здание больно тесное.

Подпевало: Но уж труппа там

Из мужчин и дам

Расчудесная.

Запевала: Только здание — больно тесное,

А пожар случись— ах, опасное!

Хop: А пожар случись — ах опасное!

Подпевало: Там комедии

Да трагедии

Шли прекрасные...

Запевала: А пожар случись — ax, опасное,

Надо выстроить попросторнее.

Хoр: Надо выстроить попросторнee.

Подпевало: Надо сбор собрать,

Надо денег дать

Попроворнее.

Запевала: Надо выстроить попросторнee.

Богачи у нас больно жадные.

Хoр: Богачи у нас больно жадные.

Подпевало: Все великие

Люди — дикие

Плотоядные.

Запевала: Богачи у нас больно жадные.

Помогите нам, люди бедные!

Xор: Помогите нам, люди бедные!

Подпевало: Принимаются,

Собираются

Деньги медные.

Запевала: Помогите нам, люди бедные!

Вы пожертвуйте деньги медные.

Хор: Вы пожертвуйте деньги медные.

(Запевало и подпевало обходят, с шапками в руках,

слушателей.)

(А. Сердцев).

21.

Проходят годы, близя смерти срок.

Ты, торопясь, с читателем беседуешь,

И вдруг богатство в восемьдесят строк,

Отцом тебе оставленных, наследуешь.

Не Гете я, — Рабиндранат Тагор,

Хоть далеки мнe славные дела его,

Как маяки меж недоступных гор

На высотах массива Гималаева...

 

22.

Но у меня на Гималаях друг

(Как у того, кто пел о том с усмешкою)

С ним на свиданье, на пожатье рук,

Всегда медлительный, я не промешкаю.

Мне говорили ближние друзья

(Алмазна речь, когда любовью скажется),

Что будет миг, не обознаюсь я,

Что этот друг отцом моим окажется.

 

23.

И Блок, кому синонимом ПОЭТ,

Меня на точку для дыханья трудную

Однажды ставя, записал “секрет”,

Что зрит во мне традицию подспудную,

Которой суть вовеки не понять

Как paз певцам и рыцарям традиции:

Не в том она, чтоб был на месте “ять”,

Не в неподвижности, не в эрудиции.

 

24.

За слишком лестное благодаря,

Я, друг без лести преданный покойного,

Весь в этой вот традиции горя,

Спешу очиститься от недостойного...

Но кроме той, подспудной; кроме той,

Что х-лучам подобна, волнам Герцевым,

Я подчинен традиции простой

Отца, подписывавшегося Сердцевым.

25.

Boт почему мой образец — Тагор,

Чьи дед, отец писали и печатали...

К тому ж — из знаменитостей жонглер

Был чей родитель? Не Рабиндраната ли?

Положим, лису зелен виноград:

Жонглировать? — да ни за что на свете я

Не обучился б; я — Рабиндранат...

Лишь падкостью в стихе на междометия.

 

26.

Но разный (здесь зависимость от школ)

Смысл одному придать умею слову я.

И существительное, и глагол

“Жонглировать” — еще средневековые.

“Жонглерами” (об этом ряд страниц)

(Прочесть Фиц-Моррис-Келли не хотите ли?)

Тогда звалась — ну, скажем, каста лиц

Известных, как стихов произносители.

 

27.

Наш замкнут круг и ныне. Сосчитать

По пальцам можно — твердо и уверенно

(Bсe мимы — мимо!). Москвичей назвать,

Во-первых, двух: Шервинского, Чичерина.

А, во-вторых... Простите , не могу, —

Не не прими в обиду, мил — Сережников,

Не подпущу к святому пирогу

Профессоров и остальных пирожников.

 

28.

А в Ленинграде, — как слюда да кварц

Со шпатом — весь состав гранита Невского, —

Их только трое: неизменный Шварц,

В истолковании Артоболевского;

А третью с ними рядом назову

(Тут попрекнут меня саморекламою)

Омельянович (видно, наяву,

Как и во сне, я брежу этой дамою).

29.

Хотя мне к этой в третий paз пришлось

Прибегнуть рифме (все больнее заново).

Я помещаю — только с теми врозь —

Еще двоих: Чернявского, Лузанова.

(А пол прекрасный, спросишь? Из него,

Хоть это выглядит всего жесточе, но...

Не называю ровно никого,

Пусть это будет полом сим проглочено.)

 

30.

Был и таким жонглером мой отец, —

Напрасно я “происхожденья” бегаю.

Признать бы в нем начало и конец

Его во всем и альфой и омегою.

Хоть, взяв девиз: “С наследственностью рви”,

Всегда не тем, что был, хотел казаться я. —

Я внал, что от отцов в моей крови

Заложен дар — стихов импровизация.

 

31.

Как, молодясь, не смел я отрастить

Ни разу в жизни бороду и бакены,

Так и за то прошу меня простить,

Чтo я не стал соперником Зубакину.

Но как потенциально искони

Рос у меня “вторичный признак мужества”,

Так дар отцовский холь я и храни,

Я б мог войти с Зубакиным в содружество.

 

32.

Кто дар какой от предков получил,

Тот перед ними падай на колени-ка!

Пускай вопрос Кольцов не изучил

И бродит вкруг да около евгеника,

Но перейдем (воздав науке честь)

К заневзаставским театральным хлопотам,

О них рассказ имея предпочесть

Отцовым в области камены опытам.

33.

Ты будь премьер, отец! всегда играй

Лишь Фамусовых, а не Тугоуховских.

Мне деревянный помнится сарай

Пo типу Луна-парковых и Буфовских.

Княжны, на авансцену чередой!

Картавьте все про прелести <...>овы

А в публику — мотайся бородой

Длиннущий профиль режиссера Карпова.

34.

Кто публикой? Хоть вижу в первый раз

Спектакль и публику впервые вижу я,

Навек “врезается” разрез их глаз

Какой-то общий. Русые и рыжие.

Все чахлы, бледны. Невысокий рост.

Как будто здесь, в театре, средоточие

Другой п о р о д ы. Но какой же? Прост

К загадке ключ: все зрители — рабочие.

35.

Для них играют “Горе от ума”,

Не в переделке, неприкосновенное,

Как шло оно в Александринке — тьма

Десятков paз в то время довоенное.

Там Чацкий — Аполлонский — жен-премье.

Там Фамусов — “коронная” Давыдова.

Однако в императорской семье

Семье рабочей кто-то уж завидовал.

 

36.

И точно так, как в библии богач

У бедняка, овечки обладателя,

Отняв, зарезал бедную палач,

Лишь для того, чтоб угостить приятеля,

И в дивных Мей стихах его воспел

(“Нафана притча”), так готовлю стих и я

Чтоб петь, как центр столицы не краснел,

Переманив с окраины Евтихия.

 

37.

Семидесятник и пропагандист,

Гордясь своей “Рабочею слободкою”,

В круги “официозные” артист

Переходил нетвердою походкою.

Хоть клевета — “подписанный контракт”

Назвать “собой торговлей” не посмелa, но...

Но перелом свершился. Факт есть факт.

“Lejeuestfait”, или “карьера сделана”.

 

38.

В театре их лишь “Бедность не порок”,

Одно я только видел представление,

Но полное о прочем в тот же срок

Себе сумел составить представление;

Не самый пир — веселая стряпня —

Вот чем успел по горло насладиться я:

Не миновала ни одна меня

“Варгунинских” спектаклей репетиция.

 

39.

Запала мысль счастливая — у нас

“Вести работу” Карпову ли в голову?

Библиотеку закрывали в час,

Когда мне веки закрывало олово.

Но тут-то стулья в абонентный зал

Из прочих комнат смело перетаскивай...

К шкапам прилавок! На него влезал

С улыбкой я, умильною и ласковой.

 

40.

Артисты в сборе. Карпов посреди.

Он жест за жестом обучает Шеина

(Молчалина) — как руку на груди

Ушибленную задержать приклеенно.

Он вместе с Софьей бухнется, вбежав,

“Кapeтy” с интонацией стремительно

“Подаст” за Чацкого. И брови сжав,

Перстом, с шипеньем, зал обводит зрительный.

 

41.

За ним я тоже: Tcc! да тш!. Но тут

За мною няня мамой посылается

И Карпова помощнику — капут:

Со своего “балкона” он “снимается”...

И слезы градом... Но прыжком одним

Евтихий здесь, и за меня петиция,

И снова я — душой и жестом — с ним!

Перед глазами снова репетиция.

 

42.

Лет тридцать с лишком минуло с тех пор,

Как он “являлся за дитя заступником”:

Забыть про это — был бы мне позор;

Неблагодарный, был бы я преступником.

Дa, тридцать лет разъединяли нас

До новой встречи на путях прижизненных

От той, с младенческим подъемом глаз

Моих молящих, злых и укоризненных.

 

43.

Но как старик шестидесяти лет

(Добавить надо: с хвостиком порядочным)

Меня узнал и взрослого, секрет

Уж навсегда останется загадочным.

Свое ли дело доброе любя,

Издалека за мной следил он? Или я

С младенчества не изменил себя,

Хоть изменил себе... вплоть до фамилии.

 

44.

В мой год счастливый черный день пришел:

С подругой, лучшею моей поэмою,

Мы праздничный устраивали стол,

Быв оба с ног до головы богемою.

Она взяла, мой продала жакет:

(Единственный, добавил бы, да надо ли?)

Его проев, мы оба в бездны бед,

Само собой, немедленно попадали.

 

45.

Мою подругу кто не назовет

Женою монструозно-легкомысленной?

Дней через десять выступленье ждет,

Мы на афише оба “перечислены”,

А у меня засаленный пиджак,

Да “пясты” — правда — в клеточку прекрупную,—

И смены нет... и это как-никак

Нам делает эстраду недоступною.

 

46.

Мой пpoтотип Нерон, сожегший Рим

И прочими прославленный победами.

Быв император хоть куда, вторым

Себя Гомером мнил между аэдами;

Семнадцать лет строча и заслужив —

Чем не почетный? — титул “литератора”,

Я, как Нерон, от бешенства чуть жив,

Когда во мне забудут декламатора.

 

47.

“Любитель или профессионал”, —

Вопроса Карпов мне не задал праздного;

Моей подруги вовсе он не знал,

Но понял все из лепета бессвязного.

Ему тогда доверен был “Модпик”—

Кто расставался с кaccoй неохотнее?...

“Так как же вы?” и вытащил старик

Бумажку, оказавшеюся сотнею.

 

48.

На склоне дней его “склонял” paйон,

“Въездной” к тому, где жизнь бурлит “заставская”;

И в девятьсот двадцать четвертом он

Жил на Гончарной, чей конец — Полтавская.

И обе, как колена дымовой

Глухой трубы, дорогой неизбежною

Вели туда, где двор был ломовой

Тележкина — и вот как раз в Тележную.

 

49.

Но лабиринту Лаврскому Пеан

В других местах поэмы полагается

Весь треугольник вплоть до Иоанн-

Предтечи сада вами прошагается...

Иль нет! IIодобный больший, чьим углом

Одним тупой Обводного с Можаевской;

Вершиной — не вокзал, Мурузин дом,

А третий стык — домина Полежаевской.

 

50.

Или еще пошире взять размах,

И в честь не трех, весьма многоугольного,

Пространства гимны складывать в стихах:

От Волкова — к Mypзинке и до Смольного.

До Мечниковскиx белых флигелей

(Он вечно жив, мой смертный путь в Полюстрово!),

До Беклешевки, замка Кугелей,

До Озерков, домэна Зубакустрова.

 

51.

До скаковых, мне выпавших, трибун,

До островов с невыпавшею Стрелкою;

До яхт “Крестовских”, чей лихой табун

ToSea-Canal выходит Невкой мелкою.

До Голодая — резиденций Ге,

И Островского вдоль проспекта Малого,

Не миновав по выгнутой дуге

Hи Замирайло окон, ни Айналова,—

 

52.

К Смоленскому, гдс над крестом венок

И “в самом чистом, самом снежном саване”

Где почивает Александр Блок,

Твой гордый бард, мой город... И до Гавани,

Воспетой тем, перед которым “фронт”

“Единый” создан миром поэтическим,—

От зарубежных начиная фронд,

Кончая ВАППОМ, сплошь коммунистическим.

 

53.

Оттоль Косою линией спустись

К “кожевенно-заводской” территории,

И белой ночью в лодку сев, крестись

На флюгер серенькой Обсерватории.

Плыви Невой последний раз, баян,

Дивись, как встарь, на улицу Матисову,

Минуя “Сальный” и другой буян,

Круги вокруг устоев малых рек описывай.

 

54.

И опиши цилиндры всех цистерн.

“Гутуевским” пройдя до “Канонерского”,

И радуги на отмелях из скверн

Текучих нефти и мазута мерзкого;

На порт взгляни и мимо. Пой шоссе,

Идущее от самого Калинкина,

И Автово, и Пущино, и все

“Деревни”... И споет тебе Волынкина.

 

55.

Куда-то вдаль проложенный трамвай,

Бетонных зданий контур упоительный,

И “город Будущего” воспевай,

Построенный у “Тракторостроительной”...

Воспой сверхисторический скачок

“Эксперимента” злого, но прекрасного,

Идя путем, где “Красный Кабачок”

В “Путиловца” преобразился “Красного”.

56.

Пусть охлаждение земной коры

Поверхность “Поля” все еще “Горячего”

Не остудило и до сей поры —

Ты величайший подвиг не опорачивай.

Пусть не проспект “Тургеневский”, пунктир;

И все “проспекты” были “перспективами”,

Пятнадцать лет, преобразивших мир,

Оставят след морями и массивами.

57.

Твоим возможностям предела нет,

Коль определить их воображением;

Как встарь, к “Электросиле”, взяв билет,

Лети с благоговейным уважением;

Как потому, что вещий афоризм

Передовая затвердила нация;

Как потому, что самый коммунизм —

Советов власть плюс электрификация;

58.

Так потому, что властна и горда

От дома в отдалении порядочном,

Шесть раз в неделю и Она туда

“Шестнадцатым” спешит беспересадочным.

Шесть утр в неделю, верен ей, и ты,

Вскочив на неизменное “одиннадцать”,

Не устаешь — хотя “путем мечты”

К “Электросиле” электросилой двинуться.

59.

Пой “Детскосельской” по мосту проезд

Над Лиговской, здесь “астрономической”,

Пой “Салолин”, “Ленжет” или “Жиртрест”,

Поставщика услады косметической.

И облетая “Петроград второй”,

Когда крыла твоей спирали приданы,

Возьми “Рыбацким” на “Электрострой”,

При прежнем строе чьи огни не виданы.

60.

Но по ночам они играют вьявь,

Вздымаясь ввысь, я в воду опрокинуты.

Во все глаза смотри на них, представь

И “Больший Ленинград”, еще раздвинутый:

“Пороховые”, “Мурино”, “Юкки”,

И те луга, где Ильичом накошено,

Шалаш в разливе у Сестры-реки, —

В грядущий город будет это вброшено!

61.

Теперь вернусь в мой “внутренний концентр”,

Теперь займусь “Варгунинской” шаландою, —

С которой рядом находился центр —

Того, что с правом звали “пропагандою”.

Спектаклей наших рьяный ритуал.

Наш занавес, над люком подававшийся,

Был только ширмой — кто бы сознавал?

Другой игры, в подполье развивавшейся.

62.

Но подсознаньем это и в мое

Впивалось детское благополучие:

Из всех дорог запомнил я ее

Паровиком,— а ведь бывали лучшие.

От грандиозных в центре площадей

(А в “Эрмитаж” с трех лет водился мамой я),

Но ничего — (а вдалбливали ей!)

Не сохранила в детстве голова моя.

 

63.

В гирлянду “ставших с именем” актрис —

(Назвать одну Дестомб...) тогда “любительниц”,

Вокруг театра вившихся, вплелись

Другие лица — строгие — учительниц.

Подвижниц, схимниц,— хоть отвергших крест;

Без пострига — обыкновенно стриженных

Мирского чуждых — к Гению тех мест

Всемирною историей приближенных.

 

64.

Отец мой бритый, Карпов с бородой,

Вся их любительская корпорация

Для той марксистской пьесы молодой

Была удобнейшая декорация,

На час, когда в “сценический прыжок”

Лачинов вкладывал свое старание,

И назначал рабочий их кружок

Невдалеке подпольное собрание.

 

65.

В такие дни усиленный наряд

Полиции давался на Фарфоровый,

И фараонов там, как говорят,

По подворотням набивалось здорово.

Все сыщики меж зрителей снуют

В толпе рабочих, празднично бесфартучной,

Тем создавая истинный “уют”

В Семянниковском или же на Карточной.

 

66.

Там сыщиков — хоть покати шаром,

Ушел за водкой фараон зевающий,

Да, память в девятьсот тридцать втором

Об этих днях “За Невскою” жива еще!

Но — за стеной Китайскою теперь,

Но — за экватором такого встретьте-ка,

Кто не слыхал бы имени в ту дверь,

Входившего, чуть щурясь, теоретика!

67.

Да, потому что это был ИЛЬИЧ,

Кто шел сюда с подходами марксистскими,

Что лишь за Невской — и нигде опричь —

Ищи ключей, что станут большевистскими.

Да, потому, что в результате сил,

Земного шара двигавших историю, —

Охват единый — ленинский! — вместил

Так совершенно практику в теорию.

 

68.

И потому — за тридцать восемь лет

Не больше двух сменилось поколений, но

Семянниковского завода нет,

А есть “Судостроительный”, но “Ленина”.

Другой завод гремит “Большевиком”,

И огневым пейзажем феерическим

Сияет ночь, и не паровиком

К нему летишь, а трамом электрическим.

 

69.

В том, что Россия — великанов трам,

Что Ленинграду — и только Петроградская

В нем сторона — хотя на малый грамм

Легла на чашу и игра их братская,

И в том, что достояние самих

Рабочих масс развернутый “Обуховский”,

Вина — и “пчел” — “партиек” — “трудовых”,

И трутней с трубками, как Тугоуховский.

 

70.

Я чувствую финальный мой аккорд,

Театра тему сливший с пропагандою,

Притушен был, как будто с клавикорд

В “Старинный вечер”, выточенный Вандою:

“Надсаживавшегося” “из Бордо”

Фатально мне напоминать “французика”,

Тогда как здесь — необходима в до-

Мажорном оркестрованная музыка.

 

71.

Дa прогремела б должная хвала

Все родникам разлива Большевистского,

Нужна бы мощь совместная была

Ансамблей Персимфанс и Кусевицкого;

Иль концертировал бы вам солист

С такою пламенностью убеждения,

Какой владел один Франтизек Лист,

В год моего скончавшийся рождения...

История перевернула лист,

И я за ней иду без принуждения.



[1] Печатается в авторской редакции.

Публикаторы А. Н. Полторацкая, А. Н. Катчук.

Версия для печати