Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2003, 1(58)

СВЯЗУЯ ТВОЙ ВОСХОД С МОИМ ЗАКАТОМ...

стихотворения. предисловие и перевод с английского Григория Стариковского

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

В шестидесятые годы молодые поэты Белфаста создали литературное сообщество под названием “Группа”. В “Группу” вошли Шеймус Хини, в будущем нобелевский лауреат, замечательные поэты Майкл Лонгли и Джеймс Симмонс. К “Группе” примкнул и не уступавший в таланте своим сверстникам Дерек Махун, которого критики считают одним из ведущих ирландских поэтов современности.

Дерек Махун (род. 1941) вырос в протестантском пригороде Белфаста. По окончании дублинского Тринити Колледжа учительствовал в Северной Ирландии. В двадцать семь лет Махун перебрался в Дублин, а ещё через три года — в Лондон. Долгое время работал журналистом, много переводил с французского.

Махун считает себя последователем Одена и ирландского поэта Макниса. Однако читатель, заглядывавший в книги Махуна, обнаружит в его стихах более широкий диапазон литературных традиций: здесь и классическая античность, и восточная лирика, и французские поэты —романтики, и современная итальянская поэзия.

Стихи Махуна пестрят текстовыми и культурологическими отсылками; однако для него цитаты и аллюзии являются всего лишь литературным приемом, который помогает поэту в полной мере раскрыть свой лирический потенциал. К таким приемам можно отнести и использование рифмы — большая редкость в современной англоязычной поэзии.

Шеймус Хини как–то назвал Махуна белфастским Стивеном Дедалом. В поэзии Махуна, как и в образе джойсовского Дедала, заключен парадоксальный внутренний конфликт: герой мучительно желает освободиться от бремени воспоминаний, но неизменно обращается к своей памяти. Так, побег, попытка раз и насегда избавиться от ига памяти — основная тема “Экклезиаста”, а в стихотворении “Посмертие” возвратившийся в Белфаст поэт на деле убеждается, что уйти от прошлого — невозможно.

Григорий СТАРИКОВСКИЙ


Экклезиаст

О Боже, ты бы мог, богобоязненный
избранник, узколобый пуританин,
хитросплетений мастер и ухмылок, ты
(промозглость храмов, улиц пустота,
надорванные связки доков, свист качелей),
ты мог бы свое сердце защитить  
от жара дней, назойливости женской, блеска
ребячьих глаз, о да, ты мог бы траур
носить, пить воду и откармливать свой пыл
акридами и диким медом, мог бы,
не ведая о милости, о всепрощеньи,
витийствовать с усердьем ледяным,
любить январские дожди, их смутный шелест
по кожуре дверей, их обморок
в холмах Антрима, в поймах рек и на могилах
твоих отцов. Похорони платок,
пестрящий красным, посох, банджо - это же твоя
земля, на глаз ослепни, стань царем.
Народ твой ждет тебя, и Господу отмашку
дают рубах пустые рукава -  
доверчивый народец, Бог, ты мог бы, Бог
тебя храни, провозглашать, как ритор:
от всех трудов его что пользы человеку.

Все будет замечательно 

Смотреть на облака из окон спальни
И радостно опознавать их тени
На потолке по крутизне примет.
Смерть обязательно придет, но нет
Необходимости вдаваться в это.
Строка, срываясь на тетрадь, живет
Своей судьбой, и сердце, тайною согрето,
Внимает жадно: за окном светает.
Далекие прекрасны города.
Лучи подушку треплют. Я туда
Смотрю, где облака витают.
Все будет замечательно, о да!

Все так как надо 
Мы гнали полоумного ублюдка
Через болото, камни - на закат, 
Чтоб в тупике стоянки пристрелить
Между десятком дремлющих фургонов
И генератором электротока.

Сейчас не время для досужих толков
О лунной мгле над Желтою Рекой -
Сам воздух посветлел после расправы.

С тех пор, как труп его слизал прилив,
Кошмарных снов не знают наши дети,
Их радостные крики множит эхо.

Все так как надо.
А вырастут, еще спасибо скажут
За крепкую систему мирозданья.

Снежная церемония
                      Луизу Азекофу
Басе, пришедший 
в Нагою,
зван в гости.

Звякает фарфор,
по фарфору шуршит чай,
звучат приветствия.
Потом все
собираются у окна
и смотрят на летящий снег,

окутывающий Нагою,
и дальше, на юге,
черепицу Киото.

На западе, под Ираго
он падает,
как листва на ледяное море.

Где-то там,
на закипающих площадях,
жгут ведьм и еретиков.

Тысячи погибли с рассвета
на службе
у варварских королей;

А здесь преобладает тишина -
в домах Нагои,
на холмах Исэ.

Листья 

В выборе места
Листья вольны.
В поле за лесом
Вечны их сны.

Осень. Окно
И дорогу метут
Листья и замертво
Падают в пруд.

Долю им в царстве
Мертвых назначь:
Голос утробный -
Шелест и плач.

На небе сдобрит
Новью заря
Прежние жизни,
Житые зря.

Посмертие
				Джеймсу Симмонсу
1.
Я просыпаюсь в темной комнате
Навстречу нежному реву мира.
Голуби целуются на белых крышах.
Я отдергиваю занавеску и вижу
Посвежевший после дождяУтренний Лондон.

Нам дан светлый разум -
Подспорье в принятии
Дальновидных решений.
Политики болтают. Оружейная
Пальба доносится из переулков,
Но мы неисправимо верим: 

Настанет день, и дети - грамотеи
Из светских школ - усомнятся
В реальности наших тревог,
И тьма озарится 
Любовью и поэзией, когда
Восторжествует, наконец, добро.

Что же мы за дрянь интеллегентская!
Как можно было хоть на миг поверить,
Что наши идеалы ореолом 
Покрыты святости,
И что не наши тени припадают
В молитве к городским камням.

2.
Спустя годы
Возвращаюсь домой.
На темной палубе
Бренчит  гитара, чайка
Дремлет на кончике мачты.
Волны ликуют в лунном свете.
Утром корабль вздрагивает,
Разворачивается и входит
В узкий залив, оставляя в стороне
Плавучие маяки,
Ремонтный док,
Где одинокая светит лампа.

Моросит. Схожу на берег,
В город: за эти пять лет войны
Он сильно изменился,
И я с трудом узнаю
Знакомые с детства места, 
Помудревшие лица.

И все же над Белфастом 
По-прежнему высятся серо-голубые холмы…
Я мог бы эти годы здесь прожить 
От взрыва - до взрыва,
И повзрослеть в итоге и постичь,
Что значит - дом.

Гераклит о реках

В одну и ту же реку дважды
Вступить нельзя. Одна и та же
На месте не стоит, и человек - 
Сродни реке, невольный предок
Своих перерождающихся клеток.
В одной и той же точке наблюденья
Варьирует звезды расположенье.
Клянись в любви, но знай, что перемена
И здесь царит: твоя любовь - мгновенна.

Ты говоришь, что памятник воздвиг
Мощнее бронз, живучей пирамид,
Но даже бронзу  изничтожит тленье…
Ты уверяешь, что стихотворенье -
Неукратимо, но живая речь
Уйдет в небытие, сама идея
Бессмертной речи сгинет, холодея.

                          Перевод с английского Григория СТАРИКОВСКОГО

Версия для печати