Казалось, о Василии Алексеевиче Обухове (1905—1949) все давно забыли. А когда-то он гремел в русских стихотворных сборниках Харбина и Шанхая, его называли “Дальневосточным Гумилёвым”. На конкурсе, объявленном Бюро по делам российских эмигрантов в Маньчжурской империи, он получил первую премию за свои стихи. И почти все “мэтры” российской словесности в Китае, такие, как, к примеру, Арсений Несмелов или Валерий Перелешин, отмечали яркий, мощный талант Обухова.

Василий Алексеевич почти всю жизнь прожил в Харбине. Здесь он окончил юридический факультет, здесь в 1941году издал свою единственную поэтическую книгу “Песчаный берег”. И отсюда был увезен в лагерь после вступления в Маньчжурию советских войск.

Однако чудеса случались даже в те времена и его везде отпускали. Есть даже свидетельства, что до Харбина он вернулся пешком...

Его близкая знакомая Наталья Резникова, закончившая жизнь в начале 1990-х в Нью-Йорке, вспоминала, что жил Обухов очень трудно, порой мучительно, но в стихах всегда хотел поделиться радостью — от жизни, любви, даже от какой-то светлой грусти.

И хотя почти все, кто писал о нем, считали его верным рыцарем Гумилева, в какой-то мере, наверное, Василий Алексеевич в своих строках был ближе к печати Анненского.

Впрочем, пусть это решают читатели “Новой Юности”.

Виктор Леонидов,
зав. архивом-библиотекой
Российского Фонда культуры

       ОПУСТОШЕНИЕ

Сосуд любви чистейшей, словно грань
Алмаза, отшлифованного в Берне,
Ты брошен здесь, где виснут смех и брань,
В прокуренной, заплеванной таверне.

Ты брошен здесь, и пачкают тебя
Расчетливые руки проститутки,
И на тебя с усмешкою глядят
Ее глаза - две блеклых незабудки.

Рассвет еще не заглянул в окно.
Табачный дым глотаешь. Алкоголем
Ты гонишь наркотический озноб
И плаваешь под парусом безволья.

Ты ничего не сделаешь, не дашь,
И никому не нужен ты задаром...
И бегает тихонько карандаш,
Сопровождаем треньканьем гитары.



***
Прежде бродил я в горах высоких,
Видел долины душистых трав;
В темные лапы тысячеокой
Ночи кидал  языки костра.
И на его остывавшем пепле
Вдруг просыпался и слушал я,
Как пробирались седые вепри
Через кустарники у ручья.
Ныне забыл о лесной отраде,
Над головою обычный кров,
И заношу на листы тетради
Эти лоскутья бессвязных строф.
Так же пылает в небе солнце,
Льет фиолетовый свет луча
На туарегов и японцев,
На неизвестные племена;
Так же сверкает в Курдистане
Снежноголовый Арарат,
Рвется к Метеху неустанно
Злобно бесящаяся Кура.
Ночь пролетает, и утро брезжит,
И голубеют небеса,
Но почему-то все реже, реже
Я улыбаюсь - не знаю сам.
Люди, и горы, и реки - те же,
Тот же кустарник у ручья...
Только вот я уже не прежний,
Только вот я - уже не я.


КУКОЛЬНАЯ МАРКИЗА
              П. Резчиковой
По углам и по карнизам
Ночь давно листает сонник,
	И давно в покоях этих воцарилась тишина.
Темнокудрая маркиза
Оперлась о подоконник
	И глядит на зимний тополь из замерзшего окна.
Грустно кукольной маркизе
В этом мире сонно-синем,
	Холодок бежит на пальцы от оконной бирюзы.
Кто-то строгий месяц снизил
И на тополь бросил иней,
	И вложил в глаза маркизы две жемчужные слезы.
Зябнет тополь сиротливый,
Стынут маленькие руки -
	Веток голых жаль маркизе, жалко крошке и себя;
Где-то там цветут оливы...
"Столько лет прошло в разлуке!"
	(Разве можно в этом мире жить, далеких не любя?!)
И, смахнув слезинку пальцем,
Отправляется маркиза
	Под мохнатым одеялом слушать чьи-то голоса.
"Мы бродяги, мы скитальцы,
Мы - смеющиеся бризы,
	Холщевые раздуваем над морями паруса.
Ты же - пленница, маркиза,
Ты - фарфоровая крошка
	В этом мире, в этом доме, где ночами - тишина,
Где в углах и по карнизам
Темно-синий сумрак брошен,
	Где печалит сердце тополь сиротливый у окна..."
И несут с собою эти
Песни горькую отраду,
	И встают перед глазами, устремленными к окну,
В блеске золота и меди
Королевские армады,
	И ведут их командоры в неизвестную страну.


***
И ямбом неотточенным воспетый,
Космический сотрет круговорот
И имя захудалого поэта,
И ржавчиной покрытое перо.

И будет день - я робко и тоскливо
Взгляну в твои лучистые глаза,
И по щеке холодной торопливо
Прокатится горячая слеза.

В последний раз беспомощную  душу
Склоня к твоим томительным ногам,
Я удалюсь, похожий на кликушу,
Юродствовать по дальним городам.