Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2002, 3(54)

ПИСЬМО. ПЬЯНАЯ ИСПОВЕДЬ

новеллы. Предисловие и публикация Виктора Леонидова



"Какая невознаградная потеря... Я всегда мечтал, глядя на этого красавца- малороссиянина, написать его портрет".

Так писал Илья Ефимович Репин Людмиле Владимировне Соловьевой-Савиной вскоре после кончины ее мужа, знаменитого поэта Белого дела Ивана Савина (Саволайнена). Было это в 1927 году, и смерть молодого русского "певца золотых погон", которого так любили эмигранты из России, потрясла очень многих.

"То, что он оставил после себя, навсегда обеспечило ему незабвенную страницу в русской литературе... Ему не было еще и двадцати лет, когда он пережил начало революции, затем гражданскую войну, бои с большевиками, плен у них после падения Крыма... Он испытал гибель почти всей своей семьи, ужасы отступлений, трагедию Новороссийска. После падения Крыма он остался, больной тифом, на запасных путях Джанкойского узла, попал в плен... Узнал глумления, издевательства, побои, голод, переходы снежной степи в рваной одежде, кочевания из ЧЕКИ в ЧЕКУ". Так писал Иван Бунин.

"Новая Юность" одной из первых в постперестроечной России опубликовала стихи Ивана Савина (1899 - 1927), поразительного по силе молодого поэта, описавшего ужасы гражданской войны, на которой он не погиб только чудом. Его творчество было необычайно популярно, стихи Савина читали на военных русских вечерах в Париже и Харбине, Белграде и Нью-Йорке, везде, где за пределами уже ставшей советской России звучала русская речь и выходили газеты и журналы на русском. Однако потом его надолго забыли. Его, которого так ценили Бунин и Куприн, его, который слишком много сделал за свою короткую жизнь. Поэта, сумевшего, как никто другой, передать трагедию мальчиков, попавших в водоворот революции и гражданской войны, но так и не изменивших понятиям "долг" и "честь".

Он родился в 1899 году в Одессе, детство и юность Савина прошли в городе Зенькове Полтавской губернии. Отец будущего поэта был финном, и благодаря этому Иван Савин сумел после всех испытаний войны и плена выбраться в Хельсинки.

А до этого - зеньковская гимназия, Добровольческая армия, плен, пытки, словом, все, о чем он так торопился рассказать на страницах русских газет и журналов, выходивших в странах Балтии. Он очень хотел объяснить непонятливым европейцам, что же на самом деле означала борьба за социализм и мировую революцию. Савин беспрерывно писал на всем - на листках бумаги, на коробках из-под папирос. Он лихорадочно жил и как будто знал, что ему оставалось очень мало.

Стихи Ивана Савина уже вернулись в Россию , но он еще очень мало известен у нас как прекрасный прозаик и журналист. Стремясь исправить эту несправедливость, мы предлагаем вашему вниманию рассказы "Письмо" и "Пьяная исповедь", опубликованные в газете "Русские вести" 12 декабря 1922 и 8 февраля 1923 годов.

Виктор Леонидов,
зав. архивом-библиотекой Российского Фонда культуры.

 

Иван Савин

Письмо

Если когда-нибудь эти строки - чудом ли, невнимательностью ли советского цензора - задрожат в Ваших руках, не гневайтесь на меня за то, что острым скальпелем вскрываю Вашу заплеванную душу, рассказываю о ней простыми и страшными, вульгарными и нежными, циничными и святыми словами Вашего же письма! Поверьте, жалкая, поверьте, упавшая в красный хмель, - Ваш грех не радостен. Как распятие, как бешено свистящий бич, как удушье долгого издевательства - мучителен Ваш девичий, Ваш детский, Ваш безрассудный грех. Поймите, безумная, - Вас много, слишком много. Вас - тысячи, миллионы безвольных, преступно слабых, но все вы невиновны в преступлении своем. В каждой из вас - слив кровавой грязи, позора и безнадежности, и над каждой из вас - еле видный, смутно-белый венчик Божьего прощения...

И нам ли, познавшим раскаленную кару его гнева, судить Вас, сгорающую в этой каре?

11, 28 октября, 22.

...Знаете, мне все кажется, что детство мое - ложь, красивая и наивная. Кто-то сочинил рождественскую сказку, елку, залитую огнем, девочек белых, фарфоровых, чистоту, смех - и мы поверили, глупые такие... Где же она теперь, эта сказка? Ведь с тех пор прошло только 8- 10 лет... Только 10 лет, а теперь... я каждый день пьяна, крашу губы до омерзения ярко и получаю записки: "Сегодня заеду на автомобиле. Танька тоже. Достал шипучки!"

Таня, Вы ее знаете, - бывшая смолянка, - и я еду. Не все ли равно куда? К "ним" на квартиру, в гостиницу последнего сорта, летом - в лес, в городской сад. Мне не противны уже грязные простыни, пьяная брань, самогон, кокаин. Ничего. Плевать!

А ведь было когда-то прошлое. Ведь было же, правда? Ну, скажите, ответьте, было? Был когда-то наш парк, березки, пряные тополя, такой светлый дом, живой папа, вера в Боженьку, и во всем этом - ощущение какой-то большой радости. Я сказала бы - счастье, но какое оно, расскажите! Похоже на книги, которые я так любила, на музыку? Не помню...

Мне двадцать лет. Я не замужем, но... как сострил недавно один из моих поклонников: "Ты, Маруська, кажинную ночь замужем!.." Тогда мне это показалось забавным, я была пьяна в доску, я хохотала, а теперь...

Мне так больно. Если бы Вы знали, как мне здесь больно! Так неудержимо, так сильно хочется чистой, самое главное - чистой ласки, доброй привязанности, без шипучки и галифэ. Получить от кого-нибудь и отдать свою душу взамен - пусть лепят из нее, что хотят. Но кто возьмет ее, загаженную? Будь я только одна такая, только одна продавала себя за пару шелковых чулок, я, может быть, боролась бы, но мы все здесь такие. Честное слово - все. Это как зараза, своего рода "развратный тиф". Прямо страшно иногда: девочке 14-15 лет, а она уже "гуляет".

Началось это просто - с куска хлеба, мы очень голодали. Первое время это было так мерзко, что я не мылась по неделям, чтобы казаться еще грязнее, не смотрелась в зеркало - было стыдно самой себя. Потом - театры, платья, духи, безделушки, к которым я так привыкла... Потом, вдруг как-то сразу поняв, что возврата нет, привыкнув и плюнув на все, я опустилась на самое дно. И вот теперь это дно куда хуже "Ямы" Куприна - вонь, спирт, грошовые подарки и редкие, такие редкие минуты стыда, с той только разницей, что денег я не беру. Клянусь Вам моей продажной, но все же несчастной душой, поверьте - денег я никогда не брала!

В такую-то минуту я и пишу Вам. Родной мой, добрый, научите меня - что делать, как мне исправиться, это неисправимо уже - как хотя бы остановиться, не падать глубже? Я не могу уже больше. Вчера брат Володя, озверев (я понимаю его), крикнул на весь дом: "Проститутка!" Мама - ничего, плачет. Мне некому сказать, как я мучусь, как мне стыдно. Помню, когда-то Вы, не то шутя, не то серьезно, говорили, что я плохо кончу, что меня надо воспитывать по Домострою... И вот я так кончаю. Или, может быть, это еще не конец? Может быть, еще можночто-нибудь сделать? Знаю, я - гадость, гулящая девка, рублевая дрянь, я безмерно, глубоко виновата, но вспомните, что, может быть, Ваша сестра, Ваша невеста - тоже такие. Здесь все захлебываются в грязи, никто не знает, не скажет, не знает... У Вас там - чище. Много есть там, много хороших, чутких, чистых девушек, матерей, сестер. Спросите у них: что делать? Как забыть все это все? Чем смыть? Я опускаю руки... Мария Р. (В)?

***

Вы, ясными, добрыми глазами пробегающие эти строки, вы, девушки и женщины, невесты и сестры, волею счастливого Рока(?) переживающие Голгофу русской женщины здесь, за гранью изнасилованной России, - научите меня словам утешения, гнимета(?), совета! (?)...  

Пьяная исповедь

Этот пьяный бред интеллигента, впавшего в буйный коммунизм -он был политруком какой-то части, - я слышал ночью, в товарном вагоне поезда Орел-Тула.

- Вы думаете - пьян? Совершенно правильно, до положения риз. Только до этого никому нет дела. Кто вам мешает, черт вас побери совсем! Скажите пожалуйста - трезвенники какие... Ведь это верно: по мне уж лучше пей, да дело разумей. Дело...А если дела нет, а так - трепанье языка? начхал я на ваши декреты!..Вот встану в Туле и - напьюсь. Обязательно. Продам всю эту ерундовину и напьюсь... Я, милостивые государи, насилия над собой не потерплю. Не-ет, не потерплю!..А впрочем - ваше драгоценнейшее!..

Он замолчал на несколько секунд. Заскрипела пробка в невидимом горлышке бутылки, забулькало что-то.

- Очаровательно... Древнейшие говорили: "In vino veritas". Так это в вине. А в самогоне? Я вас спрашиваю - какая истина может быть в самогоне? Откровенно говоря, никакой. Нализался и баста. Объяснение в участке.. Мне как-то не по себе сегодня. Кажется - должно случиться непоправимое. Чего же вы молчите?Ага... понимаю... Друзья по вагону, с героем моего романа без предисловий, сей же час, позвольте познакомить вас. Онегин... виноват... В девятьсот десятом окончил университет. Обратите внимание - на весьма. Это раз. Подавал надежды, оставлен при университете, понимаете... пьяное дело... Это два. Был скульптором. Вылепил чью-то морду и - первый приз. Колоссально! Мог бы спиться от радости, если бы раньше... Плюнул. Пошел в артисты, был в преддверии Александринки. Карпов хвалил, Варламов... Но тут она ему сказала: брошу я карты, брошу биллиарды, брошу я горькую водочку пить... Дура была - все равно не бросил... Мамочка, ведь это профанация искусства. От брака спирта с Мельпоменой только горячка рождается. Никаких два-дцать! Ты должен быть гордым, как пламя, ты должен быть острым, как меч... Как Данте... Вот глупости - Данте... А Шекспир?..

- Господи! - взмолился бабий голос в углу, - И спать не дают охальники. Хоть бы ради великого посту языки-то попридержали. Ругаются тут...

- Пардон, мадам, миль пардон... Божественные ручки ваши целую, страусовым пером шляпы... Но, собственно говоря, вы можете совершенно свободно заткнуть свою плевательницу. Я разрешаю вам... Апухтин... И вдруг, представьте себе, - война. Как, что, кем, чем, о? Ничего не известно. Признали мы за благо... скрепил барон Фредерикс? Позвольте, а мне какое дело - скрепляй! Не разговаривать! Все отставной козы барабанщики - в окопы... На первый и второй - рассчитайсь!.. Выпьем... Как говорят хохлы: выпьэм, шоб дома не журылысь... И ничего остроумного..

Опять заскрипела пробка.

- И кто ее выдумал - революцию? Есть анекдот: спрашивает неженатый женатого - ты как женился, по расчету или по любви? Нет, по глупости... По этому самому соображению и

стр. 109" я в партию влип... Чрезвычайно просто. Идет рожа, на роже - английское сукно, у рожи - особняк, в особняке - Мюр и Мерилиз. А я гол и бос, в животе - митинг... Да... Скажете, продался? За сапожки фасонные душу заложил? А вы-то где были тогда, неподкупные? Почему - куска хлеба не дали ... лизали? Ничего. Пройдет это. А он, мятежный... Хе... Помню - в юности говорили нам: народ превыше всего, иди на костер во имя его, жертвуй всем... Мы слушали, умилялись: ах, пейзаны... народовольство... сейте разумное, доброе, вечное... Сеяли благо, а взошло насилие. И где - спасибо? Ничего не понимаю. Мотаю головой, как баран. Послушай, милый мой, скажи, я обманул кого-то страшно или меня обманули? и почему - кровь? Разве можно, чтобы - кровь? Высшая справедливость, милосердие и вдруг - стенка. По приговору реввоентрибунала девять оправданы, а шестьдесят два... Кто позволил, кому они нужны - шестьдесят два? Не отвечаешь, хитришь, милый. Ты тоже такой? Ну, одно слово, одно! Почему несли в душу светоч, создавали пророков, а вышло - гадость, шкурничество? Грабь награбленное. Как - грабь, ведь у Карла Маркса... Дует здесь чертовски. Зачем - компартия, а человека не видно? Понимаешь - человека?

- Стыдно, - сказал кто-то в темноте, стараясь, видимо, изменить голос, - стыдно и страшно... До чего вы нас довели. Почему теперь правду говорит только пьяный, да и то в темноте, чтоб не увидели, боится? Что вы с нами сделали, вы (?), пьяницы и сифилитик? Когда конец всему этому, Господи?!..

- С подлинным верно. Устами вашими глаголет истина. Не партия, а клозет всероссийский, в самую точку. Гадит всякий, кому не лень. Сто больших утопий и миллион просто воришек. Главное - ничего нет запретного. Вали валом, все для будущего... Ловкая работа - схватил - и в заграничный банк. В банк... Для будущего... И будет мир как сад цветущий для окрыленных птиц-людей... Сад... Недавно подходит ко мне красногвардеец, спрашивает: вот вы - политрук, так объясните нам, когда ж рай-то на земле наступит. Я был трезв тогда, ей-Богу.. Hy и что я скажу? Когда? Отстаньте от меня, пожалуйста! В самом деле - такой дурак! Что я - нарком рая? Жди... Мир во человецех благоволение. Самое смешное - они ждут от начальника нашей дивизии - собственный дом в Харькове... на чужое имя... Тот не ждет от мадам Красиковой пуд бриллиантов. Мадам Луначарскую арестовали в поезде,

стр. 110" в корзине - все ценности Гатчинского дворца... Троцкий... Рай - володимерское, богомазы... А ля вотр...

Он снова достал бутылку и пил очень долго.

- Я не знаю, как это сказать... ну, словом, душно. Совесть... у меня еще совесть есть. Клянусь самым святым для меня... Вы чужие - но поймите... Бывает так мерзко за самого себя. Вы уйдите, будут другие, а это останется. Я знаю, вы думаете: пьян. Не противоречу. Что у пьяного, т.е. у трезвого на уме. Вы думаете - гнойный нарыв на теле народа. Это мы... Добавлю - и вонючий... Совершенно ясно - лопнет он, нарыв. Потечет гной. Что тогда? Будет день, и погибнет священная Троя... У меня была жена, такая славная. Развелся я с ней - модно. Говорила часто - ты безвольный, плохо кончишь. Вы не видели ее? Глаза синие- синие, блоковские. Любила страшно древнерусскую живопись... Не важно... Куда мне теперь? Что? Я ничего не говорю. Иногда такой страх. Ведь не слепой же я - вижу. Обманываем мы вас. И я тоже. Простите меня, я не нарочно, я нечаянно. Я верил - будет счастье. И вот - разбитое корыто. Даже корыта нет. Горечь какая. Как быть? Скомандовать самому себе - кругом? Идти к Александринке, к Островскому, в чей-то тихий дом, в жуткую правду? Хорошо, я пойду. Мне здесь уже нечего делать. Пойду, буду ждать, как вы... Лучших дней... Но - клеймо... Разве стереть его? Ведь клеймо останется... Побежит за мной... Пальцем...

Он закашлялся и умолк. Мерно дребезжал вагон, в дверную щель дул свежий, весенний ветер. Чиркнула спичка, неярко облила коричневую стену, увешанную мешками и чайниками... Погасла...

- Нализался... - сонно вздохнула баба, - погибели им, окаянным, нетути... Когда брали парнишку мово, одежда на ем была хоть и латаная, а - ничего, крепкая одежда. А вернулся, с войны-то, - гол, как сокол... Только и радости, што - товарищ... Шпукулянты...

Сопя и кашляя, громко плакал в углу пьяный политрук...

Версия для печати