Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2001, 6(51)

Стихотворения

предисловие и перевод с английского Григория Стариковского

ОТ ПЕРЕВОДЧИКА

Майкл Лонгли (род. 1939) вырос в пригороде Белфаста, Северная Ирландия. Изучал классическую филологию в дублинском Тринити Колледже, по его словам, "спустя рукава", так как почти все время уходило на стихи и возлияния Бахусу в барах Дублина. Учительствовал в городах и весях Англии и Ирландии, пока окончательно не осел в родном Белфасте. В шестидесятых годах Майкл Лонгли вошел в так называемую "Группу", ирландское литературное сообщество, участниками которого стали такие замечательные поэты, как Шэймус Хини, Дерек Мэхун, Джеймс Симмонс.

Майкл Лонгли работает с разными временными пластами. Современному читателю хорошо известны реминисценции эпических поэм Гомера (сборник стихов "Gorse Fires", 1991), в которых отразились как сугубо личные переживания поэта (например, стихотворения "Лаэрт" и "Антиклея", посвященные памяти родителей), так и нарастающая тревога за настоящее и будущее Северной Ирландии. Не случайно газета "Айриш Таймс" опубликовала сонет Майкла Лонгли "Перемирие", переложение одной из финальных сцен "Илиады", через несколько дней после того, как Ирландская республиканская армия объявила о временном прекращении военных действий. В то же время поэт часто обращается к обеим мировым войнам XX столетия, находя точки соприкосновения между жестокостью отбушевавших войн и волной насилия, захлестнувшей Северную Ирландию в нынешние дни.

Майкл Лонгли - прежде всего поэт созерцающий. Чуждый всякой истерии, Лонгли наблюдает за ходом истории на почтительном расстоянии, неизменно поддерживая временную и тональную дистанцию между собой и своими героями, как заправский посетитель музея, который отходит на несколько шагов от картины, чтобы полнее охватить всю композицию. Майкл Лонгли остается верен эстетическим принципам, сформулированным поэтом в юности. Лонгли последовательно избегает прямолинейности, отдавая предпочтение аллюзии, граничащей порой с нарочитой двусмысленностью. Остерегаясь голословности, поэт изъясняется образами и символами, а слепому изложению фактов противопоставляет внутреннюю риторику стихотворного строя.

БАКАЛЕЙЩИК

Был со всеми любезен, 
И дело его процветало.
Смерти самой потрафил.
Встретил ее за прилавком,
Убранным к Рождеству
Венками из веток еловых.

Седые волхвы, пускаясь
В путь к холмистому Фолсу,
Заглянуть не забудьте в лавку
Джима Гибсона, чтобы
Запастись на праздник дарами -
Каштанами и халвою.

АНТИКЛЕЯ

Возле скалы, где Коцит с Ахероном сливаются бурно,
В мрачный втекая Перифлегетон - яму вырой
Вглубь на локоть и в жертву богам преисподней барана
С черной овцой принеси, направив их головы к мраку.
Сам отвернись к прибою, и тотчас, запах учуяв 
Жертвенной крови, тени к тебе отовсюду слетятся -
Жадные крови испить. Мечом гони их от ямы.
Скоро средь призраков бледных мать родную увидишь,
Дашь ей крови напиться и спросишь о доме родимом,
Трижды ее порываясь обнять, но всякий раз тщетно, -
Дымке легкой подобна, она ускользнет из объятий.
Плача, ты спросишь ее, отчего же она избегает
Рук сыновних, ведь, встретившись в царстве Аида,
Вы могли бы друг друга утешить, обнявшись друг с другом.
И ответит она, что не могут стянуть сухожилья
Плоть человечью и кости, когда их пожрет необорный
Огнь и душа отлетит - невесомая дымка - на небо,
Ибо так происходит со всяким, кто смертью отмечен.


ВСПОМИНАЯ КАРРИГСКЕВАН

Зима. Горит камин. Над ним
То завывает дымоход,
То в дикий переходит свист -
От сажи, дыму поперек
Залегшей, превратившей дом
В подобье заячьей норы,
В шарманку, тянущую песнь
Одну - один и тот же вой.
Дом кружится, как на волне,
И память-нищенка назад
Глядит и вспоминает снег
Карригскевана - млечный путь,
В звериных тонущий следах.

ЛАЭРТ

Он увидел Лаэрта, взрыхлявшего землю мотыгой.
Был в лохмотьях Лаэрт, и обмотки из кожи бычачей
От уколов терновника ноги его защищали.
На руках-рукавицы, и-верный признак позора-
Покрывала седины пастушья рваная шапка.
Одиссей зарыдал: столь тягостным зрелище было.
Он обнять старика захотел и о многом поведать,
Но припомнить не мог ничего, кроме гула морского.
Одиссей посмотрел на деревья отцовского сада-
Десять яблонь, груш ветвистых тринадцать-и вспомнил,
Как ребенком бежал за отцом, не давая покоя,
Вопрошая Лаэрта о разных плодах, созревавших
Круглый год неустанным раденьем хозяина сада.
Так стоял он, покуда Лаэрт не признал Одиссея.
Старец в радости руки простер к могучему сыну.
Одиссей же прижался к отцу, как некогда в море 
Льнул к обломкам плота и бессмертных молил о пощаде.


ВОЕННЫЕ ПОЭТЫ

Шрапнель, убив поэта, открывает
Еще один источник вдохновенья.
Так градина лежит на дне колодца,
С водой срастаясь, так перебирает
Невидимыми крыльями комар.

Их ровное дыханье пресеклось,
Когда обугленным порывом ветра
Нахлынула в казармы и застлала
Глаза - зияющая ночь, промыслив
Последний колосок кровавой жатвы.

ВОЕННЫЙ ДНЕВНИК
ЭДВАРДА ТОМАСА

Тебе приснилось, будто
Ты на войну из дома 
Уходишь без оглядки.
Наутро ты проснулся,-
Воронки, лужи крови,

Бутылки из-под пива
Разбросаны повсюду,-
И удивился: "Что же
Дрозд не поет, неужто
Лес оскудел дроздами?"

И вдруг увидел: солнце
Стремительным потоком
Лилось в пролом собора,
И треугольной крышей
Амбар маячил в поле.

Тысячелистник выстлал
Зеленым пухом скаты
Землянки. Ты отметил
На карте-их бригады
И жерла их орудий.

Вдруг жаворонок звонким
Весенним переливом
Твои труды приветил,
И над землей ничейной
Взвился холодный пепел.

УТЕСНИК

Выводят за околицу коров
И чистят хлев. Рокочет ржавый трактор,
Выруливая к полю. Вслед ему -
Подельщику весны - глядят крестьяне.

Как поездом в один и тот же город,
Из года в год я прибывал в апрель:
Дымит утесник в облаке соцветий,
И многосвечьем примула цветет.

Версия для печати