Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2001, 4(49)

ТБИЛИСУРИ

поэма


		"ТБИЛИСУРИ"
		Глеб Шульпяков

	— Помнишь маленького Мамедика?
	— Помню.
	— Он умер.
			Из старого анекдота
1.
В розовом котловане западного Тбилиси,
на задах проспекта имени Важы Пшавелы 
я сидел на веранде, жрал жареные каштаны
и под нос напевал старую грузинскую песню:
“Чемо цицинатела, даприндав нела нела,
шенма шорит наатебам, дамцвада да манела...”
............................................................................
“Послушай, как там дальше, я забыл? 
что стало в этот вечер с мотыльками?
чем кончилась их ветреная связь,
когда она была?” — 
			“Она спала, 
когда он улетел к себе на север
и больше никогда ее не видел”. — 
			“Я так и знал!.. 
и вообще, давно хотел заметить: 
печальные вы тут поете песни...” — 
“Запомни: в Грузии печальных песен нет...” — 
“Но разве Пушкин...” — “...кажутся такими,
поскольку ничего под этим небом
бесследно не проходит”. — “Даже я?” — 
Каштан упал и медленно катился. — 
“Конечно”. — “Я не верю”. — “Сам увидишь.
И вообще, давно хотел заметить:
оставил бы ты Пушкина в покое”.
2.
Мы жили с ним в большом кирпичном доме,
который он купил совсем недавно: 
сидели вечерами на веранде,
увитой, как положено, плющом
и виноградом, в сумраке курили,
гоняли чай и что-то обсуждали. 
Печальный тамада и пересмешник,
он говорил мне о грузинских рифмах,
я спрашивал его о местных девках,
но шел в постель один и долго слушал, 
как нам на крышу грецкие орехи,
срываясь, падали — и с грохотом катились,
а он еще болтал по телефону,
и я сквозь сон на старенькой кушетке
ловил уже знакомые слова:
диди мадлобт, шэ чатлахо, рогорах ар —
	   и засыпал.
3.
Я просыпался за полдень. В окошке 
сквозь листья королька мелькали блики,
журчал водой сортир (что означало
наличие воды) — и пахло хлебом,
который выпекали у соседей, 
а может, хачапурами. 
И снова 
садились мы на палубе, остатки
цейлонского закусывая сыром 
и влажными орехами с земли,
а ровно в два часа скрипели болты
и в гости к нам Ладо Багратиони
(последний внук грузинского царя
и просто бомж, просравший все на свете)
являлся на халяву покурить 
 	и пообедать.
4.
Прошла уже неделя с той поры,
как я приехал в Грузию. Неделя, 
как я сидел на каменной веранде
и жрал каштаны, ожидая чуда.
Но вместо чуда царский внук Ладо
в ирландских пабах улицы Перовской
учил меня дешевому нацизму,
а ночью, просадив остатки денег
в каком-то казино, мы возвращались
и вновь садились в креслах на веранде,
увитой, как положено, плющом
и виноградом ... Тлели папиросы,
транзистор пел про снежные заносы,
и дым летел сквозь радиопомехи
к зеленым звездам, крупным, как орехи.
               	И растворялся.
5.
Итак, прошла неделя с той поры,
как я приехал в Грузию. Неделя,
как мы на Руставели что ни вечер
тащились из Багеби на прогулку.
Сверкали на проспекте рестораны,
китайские фонарики светились
в каштанах итальянским изумрудом,
и было что-то римское в тепле
осенних площадей, кафе и баров. 
А мимо нас носатые подростки
под ручку шли, и черные грузинки
кивали мне на фоне заведений,
и старые мужчины в темном твиде
седой щетиной терлись друг о друга.
Какие-то художники в салонах
нам подавали влажные ладони,
сбавляя на картину “Мой чочори”,
и “Банщика” в семейных панталонах.
Короче, на проспекте Руставели
нам каждый встречный был и друг, и сват.
И говорили в спину мне: “Послушай, брат!
 	Постой!”
6.
И вот в последний вечер, накануне
Покрова дня, что празднуют в Тбилиси
с печальным предвкушением разлуки,
мы с ним зашли в кафе на Руставели,
где оперный театр с куполами,
и заказали сладкий “Тбилисури”
за столиком у пыльного окошка. 
“А что Майдан — мы были на Майдане?” — 
спросил я после первого бокала,
разглядывая старый календарь,
где улица, ведущая под гору,
завалена старинными коврами.
“А разве нет?” — “Не помню”, — “Ну тогда
считай, что ты еще в Тбилиси не был” —
“И что такое этот твой Майдан?” —
“Майдан? Майдан... Узилище, подбрюшье,
старинная шкатулка с потрохами.
Здесь триста лет с армянами на пару
евреи торговали всем на свете,
и в синагогах было да мечетях
полным-полно купеческого люду,
а нынче грязь да желтые заборы...
Иди за мной, ты сам сейчас увидишь.
Я познакомлю с Эдиком, который
всем заправляет в этих палестинах”. — 
“Он что, бандит?” — “Ара, зачем бандит?
Азербайджанец. Держит на Майдане
свой магазин старинного тряпья
и собирает подати в округе,
(как это делал до него другой). 
Что говорить? Давай, иди за мной!
 	Скорей!”
7. 	
...мощеный переулок в тополях
нас вел среди облупленных комодов
грузинского модерна вниз, под горку
в районе Сололаки. За Курой
вставала, как чертеж с листа, Метехи,
а с этой стороны лежала площадь,
обсаженная пыльными стволами,
которую без карты не заметишь,
и в воздухе отчетливо, как в школе,
	воняло серой.
8.
“Смотри-ка, ну!” — Он ткнул налево пальцем,
и я увидел низенький домишко
с верандой по периметру фасада,
где старое цветастое тряпье
висело тут и там на желтых стенах.
“Ара, пошли, — зайдем к Эльдару в гости”. —
“Он, что же, ждет нас?” — 
“Слушай, здесь, в Тбилиси,
со мной тебе любая дверь открыта”. —
“И эта тоже?” — “Да, и эта тоже.
Гамарджоба, Эльдар, рогорах ар?”
И я, вдыхая серный перегар,
	зашел под крышу.
9.
“Шени деда мовтхан, ше чатлахо!
бози вико, набичваро! Ше трако!
Ше бозо! ше клео! ше мутело!
Пидарастис газрдило!” — 
Прижав к щеке пригоршню с телефоном,
он крыл кого-то матом прямо в трубку,
и пот блестел на лбу под козырьком
его бейсбольной кепки. 
“Может, мы
не вовремя?” — Я дернул за рукав,
но Эдик уже выключил мобилу. 
“Котэ, рогорах ар!” — Они обнялись,
и мы втроем уселись под коврами,
похожими на карточный 
рисунок.
Он тут же стал рассказывать о чем-то,
ругаясь и грозя кому-то пальцем,
и спутник мой в ответ печально цокал,
а я сидел и слушал, как шумела
над головой столетняя помела
 	с горы Давида.
10.
“Ты понял, что случилось?” — Наконец
он вспомнил обо мне и повернулся. 
В ответ я, как дурак, пожал плечами. 
“Подумать только, эти пидарасы
чуть Эдика недавно не убили!”
Я посмотрел на Эдика, который
немедленно во все лицо расплылся
в засахаренной, как безе, улыбке
и показал мне шрам над левым ухом,
сожженный по краям слоями йода.
“Аллах — спаситель моего народа!” —
 	И кепку натянул.
11.
История, которая случилась,
была проста: Эльдар два дня назад
единственную дочку выдал замуж,
и весь Майдан, как водится на свадьбах,
гулял всю ночь. 
А утром на участок,
где строился соседский дом под крышу,
пришла бригада и взялась за дело.
Продрав глаза, Эльдар в одних трусах 
пошел их крыть с порога крупным матом —
и все бы ничего,
да на беду случился тут Муса
(пацан на побегушках при конторе),
и черт мальчишку дернул на родном — 
не на грузинском, на азербайджанском — 
хозяина окликнуть. 
Те, поняв,
что их послал по маме грязный азер,
спустились, как мартышки, со стропил
и тут же, на пороге, разводным
ключом Эльдару въехали в затылок,
а после, успокоившись, вернулись
к себе на стройку. 
		Но не тут-то было.
Представьте, что на Эдиковы крики
из всех щелей Майдана, словно крысы,
сбегается орава оборванцев 
в засаленном спортивном трикотаже
и этих бестолковых работяг
до полусмерти мочит в переулках,
а после так же быстро исчезает,
и только Эдик с треснувшей башкой
лежит один, как Иов, у стены.
Он ждет, когда его найдут менты, 
 	и громко причитает.
12.
“Но разве этих самых работяг...” — 
“...их нанимали в селах, где дешевле,
поэтому, конечно же, никто 
из них не знал, кого...” 
“Дорогие гости! 
Прошу, прошу ко мне в мой дом! Муса,
подай нам в лавку чай, лаваш и фрукты”. 
“И папиросы!” 
“Да, и папиросы”.
Тут юноша возник в дверном проеме
и, глаз не поднимая на Эльдара,
о чем-то быстро с ним заговорил,
кивая подбородком на Метехи
и на карман. 
“Я все сказал, Муса, — 
отрезал тот. — И не забудь бензин!
Прошу вас, господа, в мой магазин
 	“Мамед-Заде!”
13.
Он отодвинул полог на стене,
и мы спустились вниз, где пахло медью,
дубленой кожей и какой-то снедью,
и сыростью. 
		...На глинобитных стенах
поблекшие портреты Руставели
и старые эстампы Ататюрка
висели вперемешку с образами.
Лежали на скамьях папахи, латы,
монисто и бухарские халаты,
чернильницы и царские погоны,
афиши Бурлюка и ремингтоны,
журналы “ARS”, “Медея”, “Орион”,
испуганный и пыльный патефон, 
но главное — ковры. Ковры! 
Вдоль стен, 
как русские блины, неровной стопкой
лежали домотканые рулоны
старинных мастеров ценой в две тыщи,
а может быть и более, 
доллбров.
Здесь было все: накидки, покрывала,
килимы для невест и челноков,
цветастые чехлы от сундуков,
дерюги и настенные ковры
турецких мастеров из Анкары
и даже гобелен “Товарищ Сталин 
приветствует рабочих Цинандали
	на празднике Труда”.
14.
Тем временем тот юноша, Муса,
принес лимон и чай, лаваш и сахар.
На столик мозаичный папиросы
легли — и вот уже по кругу
пошел косяк, и наши голоса,
приглушенные стопками килимов,
со сладким дымом наверх поднимались
и где-то там, под потолком, мешались,
	и затухали.
15.
...............................................................
...............................................................
...............................................................
16.
“Кавказ — ковер: он сшит из лоскутов,
и не было прочней ковра и краше
во все века на всем восточном свете!” — 
втолковывал мне между делом Эдик.
“И что же стало нынче с этим чудом?” — 
“Ковер давно пошел на лоскуты!
От старого Кавказа, что осталось,
осталось здесь, у Эдика в подвале, 
где лучшие во всем восточном мире
ковры хранят легенды о былом.
Муса! Ты где? Достань-ка нам ковер
	да расстели!”.
17.
...“Вот это цвет! Смотри-ка, что за цвет!” — 
“Кармин?” — “Кармин! Из самок кошенили! 
Да что кармин! Вот персиковый лист!
Дрок, резеда и грецкие орехи,
сок шелковицы, липа, львиный зев,
лишайник, целомудренник и мята — 
все в дело шло у старых мастеров.
Муса! Ты где? Готов ли чай?” — 
	“Готов”.
18.
Я докурил, поставил чашку с чаем,
снял туфли и улегся на колючий
узор ковра, где лозы винограда
сплетались в головах с листом граната,
и по рисунку медленно рукой
провел, потом еще, и 
— Боже мой! — 
мне показалось, что узор ковровый 
ожил в руках, что листья винограда
зашевелились и зашелестели,
а темная каморка на Майдане
заполнилась кармином и лазурью
и поплыла, как маленький фонарик,
качаясь на волнах грузинской речи,
туда, где холмы Грузии, сливаясь,
и небо в крупных и зеленых звездах — 
 	и растворилась.
19.Теперь ты понимаешь, почему
невеста накануне жениху
дарила не колечко, а ковер...”
“...узор души, любви моей узор...”
“Как мотылек в прозрачной паутине,
ты потерял покой, но взял взамен...”
“Узор души, любви прозрачный плен
	и пыл...20.
...“Вот так всегда у них, азербайджанцев: 
едят на серебре, а гадят в грязном
сортире, из дерьма не вылезая”. — 
Он хлопнул дверью черного сарая,
смердевшего азотом за версту,
два раза повернул латунный ключик,
и мы вернулись в дом, где наш хозяин
помятые купюры за конторкой
считал, стирая пот со лба рукой.
Потом на посошок пошел второй — 
отборных шишек из Афганистана — 
он что-то говорил нам из Корана,
потом в дверях, как водится, прощались,
менялись адресами, улыбались,
и только заполночь на свежий воздух вышли,
и дух перевели. 
А на дворе!
Блестела, словно соль на топоре,
цепочка звезд, качался строй стволов,
в окошке бился рой из мотыльков
и лопасти теней месили площадь,
	как тесто.
21....чей слышу голос я над головой?
и что за тени бродят меж звездами?” — 
“то грешники с пустыми бурдюками 
скитаются по небу после смерти
и нет покоя душам их несчастным,
пока вина из праведных кувшинов
не соберут в пустые бурдюки...”
“...о том, как пляшут в небе огоньки,
и как тепло становится внутри...”
“Смотри и слушай, слушай и смотри”.
22.
...по улице, где мокрая брусчатка
блестела, словно рыба на поддоне,
мы шли куда-то в гору, и веранды
вставали, зажигая перед нами 
бумажные фонарики под крышей.
Мы заходили в темные подъезды,
скрипели половицами щербатых
и узких, как запястье, переходов,
пропахших керосином и петрушкой,
где черные горшки и сковородки,
и никого на раскаленных кухнях,
и лишь подростки в черном трикотаже
играют в подкидного при свечах,
а больше ни одной живой души 
	во всем Тбилиси!
23.
И снова мы куда-то шли под горку,
а после поднимались по ступенькам,
и старый банщик в синих панталонах
бросал нам полотенце и сандалии,
и мы, раздевшись, ощупью входили
под своды старых бань, в туман и слякоть,
где серые мужские силуэты
с миндальными плодами гениталий
бродили, словно тени, меж колонн,
и пахла серой липкая водица.
Я на топчан из мрамора взбирался,
и в хлопьях пара мокрое лицо
с огромными усами надо мной
склонялось, и по телу шуровала
не знавшая стыда мочалка с мылом,
а я лежал и видел сквозь окошко
под куполом старинной серной бани,
что ночь идет на убыль и что месяц 
белеет, словно ломтик сулугуни
на синем блюдце неба над Тбилиси,
	как на картинке.
24.
Вернулись мы под утро. 
На веранде
блестел кухонный стол, и две улитки,
пересекали мокрую клеенку.
Отгрохотал железный умывальник,
и вещи были сложены в пакеты,
когда в последний раз мы с ним уселись
на каменной веранде в старых креслах
и молча пили чай.
В шестом часу,
распугивая розовых скворцов,
к воротам подкатил “Москвич” помятый, 
в багажник были брошены пакеты,
и мы помчались вниз по серпантину
над котлованом спящего Тбилиси,
где черная стамеска Церетели
мелькнула под ногами — и исчезла 
	за поворотом.
25. 
А два часа спустя в пустом салоне,
когда наш самолет давал прощальный
в зеленом небе круг над котлованом,
я вдруг в иллюминаторе увидел
огромный столб коричневого дыма,
который поднимался над Тбилиси.
“Скажите, что за дым в такое время?” — 
спросил я стюардессу в черном платье.
“Пожар”. — “Пожар?!” — “Сказали, этой ночью
сгорела чья-то лавка на Майдане”. — 
“Не может быть!” — “Окурок или лампа.
У нас такое часто тут бывает,
особенно когда живем без света”.
Она поставила стакан и посмотрела
в иллюминатор. 
		“Что же, что же, что же...” — 
“Да ничего. Хозяин этой лавки
был найден мертвым прямо в туалете.
Как он туда попал и что там делал
в шестом часу — никто пока не знает,
но дверь была снаружи заперта,
а стало быть...” — 
“Там был еще Муса!
Пацан на побегушках при конторе!
Что стало с ним?” — 
“Какой еще пацан?” — 
Она поправила на платье белый галстук
и строго на меня смотрела сверху. 
“Нет. Ничего. Спасибо. Нет. Простите”. — 
 
“Вы курите?” — “Нет-нет”. — “Тогда курите”.
...............................................................
...............................................................
“Уважаемые пассажиры! 
Наш самолет набрал необходимую высоту. 
Теперь вы можете курить и пользоваться туалетом. 
Ожидаемое прибытие в аэропорт Внуково — 
девять часов двадцать минут по московскому времени.
В Москве дождь, средняя температура ноль 
минус один градус.
За время нашего полета вам предложат горячий завтрак,
а также широкий выбор товаров беспошлинной торговли: украшения и сувениры, алкогольные напитки и сигареты.
Спасибо за внимание”.
26.
А я сидел один в хвосте салона
и, глядя на заснеженные склоны,
не знал, что делать: радоваться? плакать?
жалеть? и если да — о чем? кого?
и что за роль во всем этом спектакле
(а может быть, во всем этом узоре?)
была моей? и вообще — была?

Тем временем пропал из-под крыла
хребет Кавказа, плоская равнина 
раскинулась внизу до горизонта,
размытого осенними дождями,
и было как-то странно на душе — 
легко? прозрачно? холодно? печально?
Как в песенке, которую когда-то,
сто лет назад, в какой-то прошлой жизни
я напевал над розовым Тбилиси,
грузинских слов почти не разбирая:
 
“Чемо цицинатела, даприндав нела нела,
шенма шорит наатебам, дамцвада да манела...”

Ноябрь  2000 — апрель  2001

Версия для печати