Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новая Юность 2001, 4(49)

ОСЬ

стихотворения


Ось

САНДЖАР ЯНЫШЕВ

Землетрясение в июле
Вот это и есть ждать природы щедрот. Мы проснулись.
Трясло. Как пищальи заряды, летучие мыши
выдергивались из копченой дыры контрабаса
и глохли. В горах помутнелые сны свои русла,
должно быть, покинули морщиться. Мы же
от их вещества загустели быстрей алебастра.

И целую вечность потом не могли двинуть бровью.
Покуда внизу голосила молочница. Дом
ихтиоловой мглой, размягченной, как сумрак, корою —
единой породой твердел; под светлеющей кожей
хребты ископаемых рыб, рудименты искомых
оплаканных некогда кукол, собачек и кошек

угадывались, как светящийся призрачный Китеж.
Вот это и значит — “незыблемость”. Сделайся снегом,
ползущим с вершин, — не почувствуешь меньшей надеги;
и будучи сном — самовольно сосуд не покинешь...
Не требуй у рождшей земли милостыни
покоя. Она торжествует движенье над небом.

А я торжествую — тебя. И на будущей пленке
ты веткой проснешься, но почва ее не коснется отныне.

ПЕСНЯ
мужчина глядит под ноги
женщина смотрит вдаль
как колба, он вертикален
она вся — горизонталь

		это такой камыш

она родилась из колена
из чашечки для питья
его, как из полой уключины
он — из ее ногтя

мужчина весь темный в ухе
он — вечная ночь во рту
он тьму попирает и смотрит
в тьмущую высоту

		это такой камыш

женщина тоже бывает
темной, когда для него
она собирает черешню
и сеет ячмень для него

в черную, черную землю
но ей лишь тогда легко
когда он, взяв ее волос
губами, пьет молоко

словно через камыш све-е-ет.

РОДИНКА И ПЕРСТЕНЬ
I
На пальце голову кружит
Зеленый камушек нефрит: “Не ври!”

You are quite memoried, quite free…
Зеленый камушек нефрит
горит и смотрит не моргая.
Внутри, как в кузне, горячо;
он твоим голосом речет:
“Я не такая, я — другая!”

Я знаю, милая, я сам
не верю крошечным глазам —
вот подрастет: “Каков, а? Гляньте!”
Чтоб потемнел да поостыл
(его ресниц касалась Ты!),
чтоб налился, как желудь, глянцем... 

Я буду листья крон листать,
я буду зелень мха глотать
и ждать — вот-вот заколосится
твоя трава; я потерплю.
А после разом преступлю,
как тать, границу роговицы. 

II
Что начала свой путь изда-
лека — так это ли беда
при двух ногах, дресной одетых!..
Но ее родинка на чох
жуков, календул — тоже мох
передвигает ложноцветок.

Предпочитая тьме испуг,
на север (юг?), на север (юг?),
от поясницы и по звонку
ручью гнедой крадется шмель,
и всяка впадинка — что мель,
близка подреберному звуку.

— А тенный вырез завсегда
вослед ей… — Тоже мне беда!
Мы обезвредим это жало:
сорвем покров, чтоб — белый свет,
чтоб родинка не только вверх
бежала. Бежала



БОГ СМЕРТИ

— Как разрешить початый двадцать,
считай, годков тому назад
спор о бессмертье и душе? 
Когда ты сам нетленный клад
в земле, куда теперь деваться
прикажешь мне — и вообще?..

— Из мрака в мрак, из бездны в бездну
кочует тело; даже тот,
кем мы являемся в кино
или во сне, горит не от
лучины пажити небесной; 
он — тело, лишь оно, оно.

“И что, мне губ его усмешку
терпеть до греческих календ?!” —
В тени и шорохе осин —
тому уж скоро триста лет —
со снегом землю вперемежку
я под ногтями уносил.

ИЗ “ПРОЗРАЧНЫХ СТИХОВ”
l
Как много девушек и женщин — 
лодыжек, щиколоток... Мне
однако же милее женьшень,
пророщенный в иной земле.

Его солено-терпкий привкус
в масленой ступке, как в трубе,
озвученный, толчется. Прикус
на каждом звуке по себе

неровную оставил память;
а вера — тайная, как сглаз, —
чьих обладательниц слепая
ЛЮБОВЬ, пеленутая в газ,

сама себе мужей рождает
и умерших, в земле камлать,
на кладбище не провожает,
а дома остается ждать.



ОСЬ
          Жене, Вадюше, Славику

Построй Мне дом, — сказало Слово. —
Мне холодно, твои сердца
не слишком твердая основа
для речетворного сырца.

Есть сруб, фундамент, рядом груша,
топчан дощатый, виноград...
Но не очерчена окружность,
за коей глухота и смрад.

(Душа ж до той поры без дому,
пока сама и не при Мне.
Она ведь — что? Слоистый омут...
Но Мое Царствие мутней.)

Приделай крышу Мне, заслонку
подвинь в мигающей печи,
наладь в окно бычачью пленку
и трещинки все завощи.

А за оградой — будь что будет.
Туда и тропки проложить
сквозь мальву не опасно, буде
есть дом, все прочее — кажись.

Душа ведь — маятник. Сколь сильно б
ни повело (иже еси!..),
обратно с точностью до “си—ля”
ее отдаст — вокруг Оси.



l
О ужас: нет людей, а Бог,
Куда ни погляди — повсюду.
В стеклянном черепе Его
Нет места ни зверью, ни блюду

Из человечьих снов, молитв,
Совокуплений и вечерий…
Но если что и впрямь болит,
То сразу попадает в череп.

Твой подожженный нетопырь,
Невстреча с Прадедом и Принцем —
Все это — нет, не боль, но пыль
В Его густых, как ночь, ресницах.
Однако — что у корабля
Ничтожней и больнее ветра?
Останется после тебя
Одно-единственное Лето.

А я — разулся и исчез,
Не под стеклянным лбом — снаружи…
И все же: где-то они есть —
И люди, и зверье, и… ужас.
  


ТУТОВНИК
О кладбище, листвяный палимпсест,
тутовая невыболтанность к лету!..
“Не вздумай поднимать с земли и есть
то, что взошло на фосфоре скелетном”, —

так говорила мама. Я алкал
напиться млечным соком шелкопряда.
И сок подобно времени стекал
по ликам измышленного распада.

“Не то сулит беду, что тащим в рот, —
я голос Деда под плитой услушал, —
а то, что изо рта исходит. Вот
тебе мой летний дар — бери и кушай!”

Страж у ворот, свершающий намаз,
вдруг похитрел сквозь бороду и — чудо! —
два саженца проклюнулись из глаз,
обрызгав тутом. Белым-белым тутом. 

Версия для печати