TERRA ПОЭЗИЯ ГРАНОВСКОГО, 4 ГЛЕБ ШУЛЬПЯКОВ Не родился, не вырос на улице имени Герцена, не ходил в детский сад по маршруту, которого нет. Я попал сюда в годы, когда начиналась коммерция и Манеж перекрасили в ярко-оранжевый цвет. 1. “И чем же все закончилось?” — “Наш дом купили то ли шведы, то ли финны, и наше коммунальное гнездо за сорок восемь мартовских часов разворошили”. “А ты?” “А я тогда свалился с жутким гриппом, который по Москве гулял в ту пору (грешили бабки на комету, которая в тот год прошла так низко, что желтым шлейфом город наш задела). Короче, у меня был жар под сорок, поэтому детали переезда я не запомнил”. “А твой сосед?” — “Который?” — “Монте-Кристо! Что стало с ним?” — “Бедняга воротился спустя примерно месяц из больницы, но вместо своей сказочной пещеры увидел дом, где выставлены окна и пусто в голых комнатах”. — “Как жаль...” “Да, жаль... он, говорят, еще полгода ходил вокруг да около развалин и все смотрел, смотрел, смотрел... Спал, говорят, он здесь же, во дворе, одежда ветхая на нем рвалась и тлела, и так он свой несчастный век влачил, ни зверь, ни человек...” “Как жаль... ...ну, а потом?” — “Потом прошло сто лет”. — “Не может быть!” — “...и целая страна, как лодка в шторм, легла на дно пролива”. — “А что же дом?” — “А в нем теперь отель, и если кто-то помнит о минувшем, то разве древоточцы в старых стенах, когда не заменили эти стены”. ............................................................. Мне скоро тридцать, ей почти семнадцать, и мы идем по Герцена навстречу своей судьбе, и в рюмочной садимся. Еще далёко мне до олигарха, но я коньяк заказываю лучший, и Стасик нам приносит штоф, лимоны, конфеты “Мишка”, кофе — весь набор, — и мы сидим в кружочке желтой лампы, а за окном поблескивают лужи, и желтый круг становится все уже. 2. “Ты жил. Одна заря с другой шли с интервалом в трое суток. Когда не дождь, то снег зимой спешил засыпать промежуток. И по колено в октябре ты объяснялся новым слогом, и правил уличный размер, и переписывал в эклогу...” Так я писал на новенькой “Любаве”. (Была, была такая пишущая машинка. В те времена она считалась хорошей, и купить ее было трудно, поэтому я очень гордился, что она у меня есть, даже несмотря на то, что стихи, напечатанные на ней, были говно-стихи.) Большая комната с лепниной по углам в старинной многоярусной квартире досталась мне случайно. Мой приятель работал дворником, но будучи женат, жил у жены (известной потаскухи с глазами школьницы), а дворницкую, что ему по всем законам полагалась, сдавал мне за копейки. И вот в огромном доме, где когда-то жил Сеченов, Зелинский и Семашко, а Павлов, говорят, на чердаке, терзал своих собак — так вот, в огромном старинном доме, в комнате над аркой, где желтая лепнина по углам крадется — я жил. Легенды говорили, что в этой самой комнате над аркой, перебиваясь с хлеба на стихи, жила Цветаева, когда ее родных забрали на Лубянку. Говорили, что здесь она впервые примостила петлю под потолком — да вот соседи ее успели вынуть из петли. В тот раз они Цветаеву спасли. Я жил примерно с месяц в этом доме тайком от всех: от баб, друзей, родни. Забросил институт, диплом, работу, спал до обеда, выходил под вечер в “Гриль-бар” перекусить и выпить пива, и возвращался, словно опасаясь оставить комнату пустой. Я погружался. И вот, набрав довольно глубины, когда все звуки полностью исчезли, я медленно поплыл: читал ночами напролет, писал стихи на новенькой “Любаве”, мог часами смотреть в окно на снег и на деревья, и даже это самое окно, купив набор из красок, расписал под старенький витраж. (За образец был взят витраж с обложки журнала “Наше наследие”, 1989 год. Копия, конечно же, не сохранилась, а вот оригинал витража и по сей день можно увидеть в Питере на втором этаже здания страхового общества “Россия”, что стоит на Морской — а тогда еще Гоголя — улице.) Но вот что было странно. С тех самых пор, как я сюда вселился, в старинной многоярусной квартире живой души ни разу я не видел. Порой я слышал звуки голосов, и женский плач, и тихий смех за стенкой, и трели телефонных аппаратов мерещились мне в этой тишине (хотя наш дом стоял без телефона). Порой обутые в сандалии шаги в коленчатом и темном коридоре чуть слышно пряжкой звякали, потом, как правило, вздыхал бачок в сортире, щеколда громыхала, и шаги стихали за огромным старым шкафом, стоявшем в коридоре пироскафом. И все. А после — тишина, которая висела, как пустой рукав пальто. Но как же в этой самой тишине спалось за пазухой зимы! какие сны мне снились под спадающей лепниной! какие женщины лежали в этих снах, и облака, какие облака, подкрашенные наспех синей краской, как на старинных фотографиях, вплывали сквозь мой витраж ко мне в мое жилище! Но вот однажды заполночь, когда я что-то там читал под желтой лампой, в мою обитую клеенкой дверь негромко, но внятно постучали: ток-ток-ток. Полностью читайте в журнале.