Улыбка милого холста ИРИНА МАШИНСКАЯ . Маме Перелески в окне — как реклама на длинном плакате: разбираешь под утро, а сложишь уже на закате то, что может сойти и за смысл, если круглые даты, а замедлится если — то если стоят, как солдаты. До того, как войдет проводник с долгожданным вопросом, ты умылся и едешь под голубым купоросом. Только утром, пожалуй, и смотришь с таким интересом, словно тут ты живешь, за каким — все не выберешь, лесом. Но полуденный мир поражает подобьем устройства. Переехав, ты только удвоишь размеры изгойства. Разве ноги размять или яблок купить, а отстанешь — только бабки останутся, сам же козленочком станешь. Примеряйся хоть сколько к чужому вприглядку, вприкуску — не ухватишь всего на ужимку, утряску, утруску: то луга, то стога, то снопы кувырком, как попало, и лесок на стекле, и закатом горит одеяло. Снова ложка сломалась в стакане оранжевом тряском — без меня остается вот эта корова с подпаском, и лесок терпеливо бегущий как будто кому-то он должен. И на этом закончим сегодня, а завтра продолжим. . сегодня ночью проложу по нашей улице следы куда хочу туда хожу такие ровные ряды вы говорите много тут живет а я не вижу вот мои следы туда идут а вот идут наоборот а больше просто вот ничьих, ни песьих и ни птичьих да вот мои наоборот за четвергом бежит среда вот так и мы (сказал бы тот поэт чей так люблю стежок) вот так живу как будто вот моя земля и мой снежок и до меня тут никого со мною тоже ни следа и я назад по целине где кончились мои туда . М. Жажояну Сегодня видно далеко, далёко видно. Но то, что зрению легко, — ногам обидно. Опять к тебе я не дойду, видать, по водам. Свободы статуя моя, моя свобода! По радио дудели: дождь, а тут — погода! Всегда я знала: не придешь встречать у входа... Раздетая братва на трап ползет, смелея. А я на эту резь да рябь взглянуть не смею. Когда б могла — я в их толпе плыла б, глазела, потом на голову тебе, как птица б, села. Ах, если бы — в бинокль, очки, как эти гунны, играть с тобою в дурачки, с дурой чугунной... Затем, слепцам, нам этот стыд, слезливый, ложный, что на божественную ты глядеть не можно. Держи дистанцию, храни, стой, где маячишь! Лишь в отдаленьи, как огни, ты что-то значишь. Я шлю тебе мои стада, даров подводы, по трюмы полные суда моей свободы. . 30 декабря 1996 Проснись средь шума городского, гуденья низкого, какого уже двенадцать — больше? — или уже не помнишь, как мы жили. Как долго, как же долго длится мое блаженство, шевелится, сквозит колонна занавески, скользит кольцо, и едут лески. Следить за нею сонным глазом, сдвигая кольца по два разом под долгий вой огромной тачки да под окном катанье бочки — пока еще не встал с постели и нам еще не показали, что там, внизу, уже творится, а только штору, ветку, птицу — проснись, в одну уставься точку, вяжи узоры в одиночку троллейбусов, трамваев, звяков, чей голос всюду одинаков — проснись в орехе Вашингтона, в зеленой мякоти уклона в грядущее, скажи кому-то, кто рядом, лучше — никому: — Отели с панорамой дымной не город видят анонимный, а облако — лети, минута, ты никуда не улетишь. Чем пасмурнее — тем прекрасней. Она не начата, пока с ней сей шторы тюль и что-то в кадке — намек, что смертны да не кратки.   МОСКВА А.А.Пушкину “Пельмени”, рядом “Чебуреки”, Солянка, мимо — человеки. А дальше — юг: татары, греки. Я тут хожу. Чужая, в общем, синагога. Решетка из Кривого Рога. Ни тверди над собой, ни стога не нахожу. Толпа течет на перекаты, и в переходе не плакаты про Днепрогэс, а всякие картинки, книжки, матрешки, пирожки и пышки, а также воры и воришки. И се — прогресс. Продолжи сам, отсюда просто. Положим, ты большого роста. Тебя видать и без ушанки, и без кепки, и без великолепной лепки лица. Без Емельяна в клетке. Без упоительной таблетки — тебя видать. Но мы, которые от мамы умели только с мылом рамы, и не роняя мыла, мамы, глазеть в окно, и панорамой называли то, что в округу насовали, — мы хоть немного трали-вали, но не говно. И если раньше я, невеста, когда поменьше было теста, себе не находила места в такой гурьбе — сейчас подавно: ибо мекки любой бегу, и от опеки твоей, Москва, за те бы реки, к другой тебе. НА ОТЪЕЗД А.CУМЕРКИНА Гляди — советский подстаканник! Гляди, серебряный какой! С венком тяжелым многогранник, с лозой на станции Джанкой. Всю ночь, в купе, не зная тренья, он ехал к краю, и дрожал, и в синем свете звякал, тренькал, а вот теперь — подорожал. На нем так выпуклы и гладки узоры страшного литья, что сразу вспомнишь эти грядки — чего же улыбаюсь я? Ах, милый Сашенька, мы тоже со временами не в ладах, с угрюмой нежностью под кожей анахронического “ах”. Во мне не бьется пульс эпохи. В тебе не бьется пульс эпо. Все нам бы шорохи, и вздохи, и карамели из сельпо. Из времени любого выпасть легко тому, кто налегке. И вот стоишь как гордый витязь, но с подстаканником в руке. Как будто бы из верхних ванных — из будущего натекло. Но в наших дружбах антикварных, как в складках времени, тепло. Меня забыл ампирный город со страстью к золоту в реке, татуировками исколот на полустертом языке. Но каменного истукана, как прежде, я не признаю. Как подстаканник без стакана чужому миру предстою, как разлетевшийся посланник — ах! — шлепнулся перед пашой, как сей нелепый подстаканник, но только с женскою душой. . О, я люблю тебя давно, мой домик с мордою комода. Я, может, Гончарова, но без Полотняного Завода. И что? не всем же полотна намеряно, зато как холодна земля в снегу, как неумеренно снежинка, обжигая, льнет. Зима 1999 P.S. да, я забыла: и чиста улыбка милого холста.