TERRA ПОЭЗИЯ ОТ ПЕРЕВОДЧИКА. Роберт Хасс родился в 1941 году в Сан-Франциско. Учился в Стэнфорде. В настоящий момент является профессором Беркли, поэтом-лауреатом США и активным участником различных экологических движений. Живет в городке Инвернесс на Пойнт-Рейсс. Автор четырех поэтических сборников 1973, 79, 89 и 96-го годов, а также книги эссе о поэзии. Много переводил из Чеслава Милоша и Томаса Транстремера. Обладатель престижных поэтических наград и премий. В поэзии любит работать на границе жанров, поэтому его стихи часто напоминают новеллы или философские миниатюры. Однако яркий образ-картинка в его текстах не менее обязателен, в чем можно усмотреть отголоски увлечения Хасса хайку, составителем антологии которых он является. Глеб ШУЛЬПЯКОВ СОБИРАЯ ЕЖЕВИКУ В СТАРЫХ ВЛАДЕНИЯХ Роберт Хасс Зима в Шарлотсвилле Свинцовые небеса и готическое кружево тополей. Здесь, в святая святых зимы, Савонарола когда-то проклял наш скотский мир. Посмотрев на мир сквозь призму его красноречия, даже Ботичелли отрекся от природных божеств и красоты. Флорентийская суета съежилась у него до каштановой почки. А сколько было похоти в его рассветах, сколько простоты в его воробьях, увенчанных белыми перышками! Но путем естественного отбора слово начинает диктовать свои условия тому, что оно определяет, будь то кроваво-красный цветок, государство, которое сочиняет законы, или мелкие птахи, клюющие сор вот на этой пожухлой траве. Образ Однажды ребенок нашел у реки голубую глину, и мать слепила из нее две фигурки, женскую и оленью. Дело в том, что в это время года олени и вправду очень часто спускаются с гор и пасутся в каньонах. Что касается женщины, то, рассмотрев ее ближе — ее грацию, круглые грубые формы тенистых оттенков — ни ребенок, ни мать не могли сказать точно, откуда появилась она, кроме как из-под рук материнских, а также голубой глины, найденной ребенком на речке. Той самой, где пасутся, спускаясь с горы на закате, олени. В старых владениях Тени после обеда и сладкий привкус меда в воздухе есть приметы легкой, грустной и непоправимой жизни. Я иду вдоль сочных газонов: мимо кленов — в белых теннисных туфлях. Мой облик очень смахивает на портреты Рэндалла Джаррела, которые я запомнил на обложках учебников в институте. Он смотрел с фотографий печальным и усталым мужчиной в белых теннисных туфлях. Как раз в ту пору он переводил пьесы Чехова. Меня же поражало в искусстве Джаррела то, что его герои, как у Чехова, не нашли себе места в жизни, упустили свой шанс и теперь утешают себя фантазиями и бесконечными разговорами, надеясь на то, что привычка в жизни притупляет боль. Но даже теперь, когда до меня долетает безмятежный прыг-скок мяча на корте, я все равно отчетливо слышу топор в вишневом саду и треск автомата, из которого палят террористы в толпе людей на проспекте Лос-Анджелеса. И тогда я пытаюсь сделать свой собственный выбор: как быть дальше — жить с риском для жизни? уносить ноги с юга? пойти по стопам Рэндалла Джаррела или отказаться от мысли о самоубийстве? ...Сквозь дубовый подлесок я долго смотрю на корты, я вижу сетки, пестрые ограждения и людей в белых теннисных туфлях, которые так живописны, если посмотреть на них издалека, отсюда.