РАРИТЕТ Даже те, кто близко знал Бориса Борисовича Божнева (1898-1969) в русском литературном Париже 20-х годов, временами чуть не готовы были присоединиться к общепринятым сомнениям критиков: а существовал ли он вообще. Потом, уже в 60-х, когда этот талант стал общепризнанным, в многочисленных статьях и публикациях замелькала дата его смерти — 1948 год. Это при том, что сам Божнев, переживший все ужасы оккупации и гитлеровские облавы, спокойно тогда жил в Марселе, почти полностью оторвавшись от родной среды. Он и раньше, еще до войны, надолго исчезал из поля зрения друзей и соратников по литературному цеху, появляясь после многолетнего отсутствия с новыми книгами стихов, вручную сделанными им на старой архивной или нотной бумаге. В 1976 году в Тель-Авиве умерла спутница его жизни Элла Михайловна Каминер-Божнева, успев перед смертью познакомить с архивом мужа одного из самых известных специалистов по русской эмиграции, профессора Стэнфордского университета, бывшего рижанина Лазаря Флейшмана. Благодаря ему мы сейчас и можем как-то восстановить пунктир судьбы человека, о котором все чаще без стеснения пишут — “великий”. Он родился в Ревеле, но с двух лет жил в Санкт-Петербурге. Его отца, преподавателя литературы, звали Василий Божнев. Он ушел из жизни, когда будущему поэту еще не было и четырех лет. Мать вскоре вышла замуж за старого друга покойного мужа, двоюродного брата известного эсера, Бориса Гершуна. Так Божнев и стал Борисом Борисовичем. Он рано стал интересоваться музыкой и поэзией, среди его знакомых, к примеру, был молодой, подающий надежду композитор Сергей Прокофьев. Революция и война разметали семью Божневых, как сотни тысяч других семей. В ужасе от всего происходящего, его родители отправляют Божнева в Париж. Чтобы как-то прожить, Борис устроился продавцом в нотный магазин, там он подружился с Сутиным. И все время яростно пытался сколотить какие-то литературные группы с экзотическими названиями — такими, как, например, “Через”. Первые стихи Божнева вызвали, скорее, волну возмущения. Он буквально провоцировал читателей натуралистическими подробностями. В числе других поэтических экспериментаторов даже попал под горячее перо Ивана Бунина. Но сквозь весь эпатаж критика не могла не признать выдающийся поэтический дар. “Стихами из подполья” назвал первую книгу Божнева — “Борьба за несуществование” (Париж, 1925) — Георгий Адамович, главный “судья” русской эмигрантской поэзии. В дальнейшем Божнев стал писать совершенно по-другому. В следующих книгах уже преобладала прозрачная классическая ясность, и те же критики теперь обвиняли его в холодности и излишней красивости. Поэт все больше отрывался от русской среды. Книги свои делал сам, минуя издательства и вовсе не добиваясь рецензий в газетах. После войны больше занимался живописью. Когда в 1969 году пришло известие о его смерти, то знавшие его ранее были просто поражены. Ни у кого не было сомнений, что он умер, по крайней мере, за двадцать лет до этого. В 1987 году усилиями уже упоминавшегося Лазаря Флейшмана в Беркли увидели свет два тома собрания сочинений поэта. Предлагаемая вашему вниманию поэма публикуется по этому изданию. Виктор ЛЕОНИДОВ, зав.архивом-библиотекой Российского Фонда культуры. ОРАТОРИЯ ДЛЯ ДОЖДЯ, МУЖСКОГО ГОЛОСА И ТУМАНА БОРИС БОЖНЕВ ОЛЬГЕ ЕЛИСЕЕВНЕ ЧЕРНОВОЙ Как Байрон дождь - плащи, плащи, плащи, И на плечах - величье блеска... В редеющей толпе себя ищи - Нет никого на перекрестке. И только лужи измеряют шаг, И вдаль уходит одичало Арпеджией разорванною в мрак Огня дождливое начало. От фонарей, незримых в двух шагах, Нисходят световые башни, И все еще не кончился впотьмах Сегодня утром день вчерашний. Сырая мягкость в воздухе глухом, Шарфы стянувшая узлами, Сливается с растаявшим столбом И с зыбко-мягкими углами. Штрихами мрака озаряет свет И сам как бы во тьме таится, И все, что есть и все чего уж нет, В своем слиянии двоится... Под шелком перепончатым спешит, Под'яв скелетик черноспицый, Прохожая... и слабый мокрый щит В ее руке пред ней влачится. И новомодный стал ее наряд Слегка нарядом допотопным, И юбкой темною туман под'ят Над каблучком ее трехстопным. И скрылась, даже шага не пройдя. И снова лишь шаги мужские Не отстают в тумане от дождя - Не сердца женского стихии... Не сердца женского - мужских усталых плеч... На них, на них величье блеска, Чтоб темными сурдинками возлечь На глохлый шум глухого плеска. . . . Из пустоты... густеющей... у ног... Исходит... зыблется... колеблет... И стелет... пеленающий... венок... Свои медлительные стебли... Иссеро-призрачная... белизна... Колеблемое... удлиняет... И еле зыблемая... голизна... Те колебанья пеленает.... . . . Как Байрон дождь - плащи, плащи, плащи, И в непомерном промежутке Меж небом и землей себя ищи, Чтоб не было тебе так жутко, Чтобы ты мог, был в силах ты забыть Оттенки, отзвуки той встречи... Беспамятным в тумане можно ль быть - В тумане вспоминают плечи... Есть память плеч... И нужен ей туман... Без плеч в тумане все забвенно... Чем сладостней, чем глубже был обман, Тем их возвышенней согбенность... . . . Туманностью... колеблемая... твердь... Восходит... зримо... еле-еле... Сыреющая... пеленает... смерть... Пеленками... без колыбели... . . . Стремительной душе наперекор, Идет медлительное тело... Как! ты еще бессмертна - до сих пор... А я уж умереть хотело... И твердь... едва восходит... до колен... Баюкаемых еле еле... Окутываемых... в сокрытый тлен... Пеленками... без колыбели... . . . Большие люди мелкого дождя... Одни мечты, одни заглавья... И до конца ничто не доведя, Борта опущены к бесславью... Дождливый час их научил иметь Души ужасные манеры... Сутулиться... Не сметь... И сметь... И сметь... И быть классическим примером... Все дальше пред стаканом локти класть На одинокий столик липкий, Чтоб долго ошибавшаяся страсть Еще была подсказкой скрипке...