ГОРАЦИЙ ДНЕЙ ДА ГАМЛЕТ РЕЧИ АНДРЕЙ ТАВРОВ . Гость пропащих больничных палат, воробей голубой, горсть песка, лишний берег, прибоя разбитая часть, флюгер с профилем птицы, две рыбы под мелкой луной, пляж с заштопанной веной, перо, неигральная масть. Ванька-встанька пустых подворотен, напрасный певец, над челом неотмеченным пламя, висящее зря, — вот подставь зажигалку, и мы совпадем, наконец, краем света, как швом, затянув разрывные края. Я веду в поводу амальгаму зеркал и проток — завитого, как шерсти моток, вороного коня, и я падаю внутрь, и я делаю неба глоток — с этой розой зеленой во рту и схоронишь меня. КУКОЛЬНЫЙ ДОМ (Ибсен) Она сидит в глубоком кресле, он стоит, дождь за окном идет, идет, и пешеход спешит. Она сидит в глубоком кресле, на столе склонилась роза, роза в серебре. Дождь за окном, дождь за окном и пешеход в окне идет по улице, идет, витрина в стороне. Спешит по тротуару, тротуару пешеход, и зонт раскрыт, и он идет вперед. Ее лицо белее кружев на груди, груди, он смотрит на нее — пора, пора идти. Дождь за окном, дождь за окном, дождь за окном, и пешеход спешит вперед, дождь за окном и пешеход. Он смотрит на нее, ее глаза светлы, они светлы, светлы, они светлы. Она сидит в глубоком кресле, он стоит, она в зеленом вся, в зеленом вся, в зеленом роза спит. Дождь за окном стучит, стучит, сирень в окне, он смотрит на нее, она глядит вовне. Она в зеленой юбке, зеленой юбке, зеленой юбке, она бледна, бледна, она бледна. А за окном проходит пешеход, и золотая морда льва с его спины ревет.   ЭЛЕГИЯ НА ОДНОЙ СТРУНЕ В синей глади, застиранной ангелом-прачкой, легка череда и гряда: облака, облака, облака. Облака надо мною чисты, в молоке, налегке... Где-то город-горбун отразился в ничтожной реке, где-то улица с пыльным трамваем, в котором никто никуда не уедет, не вскрикнет, чужое пальто не запахнет духами весной — только светлая мгла, да танцует в колодце окна граммофона игла. И танцует под тополем пыльный вагон заводной — кто-то плачет в окне, кто-то снова кончает с собой. Отвернись, не гляди, не поймешь ничего, никогда, над дворами за пыльной рекой все гудят провода. Пятитрубный опять никуда не плывет пароход, через мост пролетает в “Рено” полноправный народ. Отвернись; не гляди, ты уже отболел, отдышал, отхрипел свое танго, поэтому пыльный трамвай — ангел свинченных перьев, несет тебе клапан трубы, как младенец пустышку: вот цаца, возьми, поиграй. Богомол ростом в дом застывает в лиловой тени, и с Луны вверх ногами, как будто летучая мышь, повисает архангел вестей Гавриил, он похож на ту черную сумку, что утром сует почтальон под грохочущий ящик, он, сказано, полон вестей. ....................................................................... А над городом тьма, кто-то сходит с ума, и синеют дома. Зорба-грек скоро год, как в психушке, слыхала, кума? И танцует трамвай на пустынных бульварах, один, И Евгений Секунд доживает в ночи до седин. Не понять, что “распять”, что “простить”, что “забыть”, что “любить”, не понять ни за что, отчего же так хочется жить — может просто не хочется смерти — ночного пальто. Вы простите меня, вы простите меня, усе вы, кто... Наплывает грядущее вновь из-за Чистых Прудов, как большой теплоход из кают и невыцветших снов, но до рельс не дойдя, рассыпается в буквы в кустах. Я на черной пластинке кружу — не за совесть, за страх. Все кружу и хриплю, и молчу, и ночную ловлю безымянную бабочку-птицу по кличке “люблю”. Черно-белого хрипа король, я встречаю опять диск заигранный солнца: “Аврора идет блефовать”. Новый день! Я в трубу все побудки трублю, дурачок, все кружусь и хриплю — новый день наступает опять! Новый день... новый день... новый день... наступает опять. Одинокая роза в тиши перламутра, легка, в серебре, ниоткуда, зачем... Облака, облака... Ниоткуда, зачем, так ничтожно легка, так едва — в серебре облака, неживая, живая, жива... Над горацием дней да над гамлетом речи пока все же лучше пускай — облака, облака, облака...   THEATRIDION* Ты знаешь, я до сих пор не верю, до сих пор возвожу воздушный амфитеатр, — вон там, за устьем, я мыслю его возведенным, живым, полным света, ярких масок — ты знаешь, я до сих пор — гимнастов, певиц — не верю, что мы не вместе — вот медиатор иль плектр. Я начинаю представление ровно в восемь. Над горизонтом об эту пору стоит комета. Кроме меня нет никого на пляже, но мимо проплывает длинная конская морда, потом паланкин с твоим бледно-каменным лицом, платье, рядом мост, и Тибр все стремится к морю. Не в ту сторону полумесяц развернут... Помнишь, я свистнул вослед — ты обернулась, гордо вздернув подбородок, надменно краснея губами... Ах, представленье! Я вторю литаврам жизни. Ах, до чего ж хороши! Я свищу в спину месяцу, целую лунных подол, и снова оглядка, губы, лунная морда лошади, шевельнув плавником, проплывает мимо, силач играет раковиной, разрушаются, белея, колонны, гниют революции, высятся тумбы... полосатые львы бытия соревнуются с осами масок, я зажигаю свечи вдоль пляжа... До сих пор, ты знаешь — как воздушный шар на привязи, морда тигра — я не верю, что мы еще живы — не хватает лишь экипажа, чтоб, трясясь по булыжнику, сплюнуть в бесшумные волны, любви все бегущего, вечно бегущего в небо, туда, где нас нет, — Тибра.