Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Архив:

2017
1 2
2016
1 2 3 4
5 6
2015
1 2 3 4
5 6
2014
1 2 3 4
5 6
2013
119 120 121 122
123 124
2012
113 114 115 116
117 118
2011
107 108 109 110
111 112
2010
101 102 103 104
105 106
2009
95 96 97 98
99 100
2008
89 90 91 92
93 94
2007
83 84 85 86
87 88
2006
77 78 79 80
81 82
2005
71 72 73 74
75 76
2004
65 66 67 68
69 70
2003
59 60 61 62
63 64
2002
53 54 55 56
57 58
2001
47 48 49 50
51 52
2000
41 42 43 44
45 46
1999
35 36 37 38
39 40
1998
29 30 31 32
33 34
1997
22 23 24 25
1996
14
НЛО представляет 144 номер

(ПОСТ)ИМПЕРСКОЕ ВООБРАЖЕНИЕ И КУЛЬТУРНЫЕ ПОЛИТИКИ

Специальный выпуск

 

Специальный выпуск «Нового литературного обозрения» посвящен тому, как имперское воображение и его производные — мифологемы и идеологемы имперского сознания — отражаются в культурных политиках и практиках. Основная цель специального номера — увидеть элементы имперского сознания не в официальных политических институтах или эксплицитных политических режимах, а на микроуровне имплицитных ментальных установок, «незаметных» практик повседневной культуры и неочевидных дискурсивных / риторических стратегий. Мы исходили из того, что тексты культуры и культурные источники могут порой гораздо больше сказать нам об имперских амбициях и фантазиях, чем открыто декларируемые политические проекты.
Специальный выпуск сфокусирован на России, хотя в отдельных случаях компаративные исследования других культур (Французской и Британской империй) привлекались для понимания специфики функционирования (элементов) имперского воображения в логике культурного самоопределения. Материал номера охватывает период с середины XIX (за исключением одного материала конца XVIII столетия) по начало XXI века. Часть статей относится к периоду дореволюционной Российской империи, когда складывались первые модели национальной государственности, оформлялось культурное и политическое самосознание России в качестве империи и выстраивались соответствующие ему национальные идентичности. Другая часть относится к советскому и постсоветскому периодам, в которых прослеживаются признаки имперского наследия. Показывается, что истоки современных явлений (пост)-имперского воображения следует искать в культурной и политической истории, которая продолжает подспудно определять наше мышление сегодня.
Одна из линий посвящена империальной экспансии российской государственности и тому, как складывались отношения России с ее близлежащими соседями. Формирование образа границ империи и ее провиденциальной миссии на «приграничных» территориях прослеживается через реконструкцию латентных русоцентричных имперских установок на материале различных культурных источников. Это литературные тексты и новые литературные жанры, структура издательского поля и критические публичные полемики.
Смежная линия посвящена тому, как имперская логика структурирует пространство. Речь идет не только о реальной геополитической, но в первую очередь о ментальной или воображаемой колонизации пространства. Автономные пространства (мысленно, ментально, логически) присваиваются и оказываются «окраинами» большой империи, которая семантизирует и ресемантизирует их согласно собственным представлениям о границах или об отсутствии таковых (потенциально «безграничная» империя). Подчинение границ происходит среди прочего и через подчинение дискурсов, например в эпистолярной традиции колонизирующего путешествия (травелога).
Параллельно этим двум сюжетам разворачивается линия исследования сложносочиненных «гибридных» дискурсов (идеологических проектов, популярных исторических нарративов, публицистики), в которых выражается наследование от царской России к постсоветской. Прослеживается функционирование имперской риторики в современном официальном дискурсе, в практиках мемориализации, в миссионерских прокламациях и т.д. Экстремистские и расистские стереотипы, националистические идеологемы, героические мифы и сакрализованные символы имперского воображения позволяют поддерживать значимый образ империи и (пост)имперской идентичности и вписывать его в современность. Показывается, что реабилитация имперского во многом осуществляется через реабилитацию советского. Об этом свидетельствует великодержавная риторика, в которой смешиваются утопия, ностальгия по величию, неприятие или присвоение Другого и ресентимент.

 

ФАКТЫ И МИФЫ В КАРТОГРАФИИ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

В статье Веры Проскуриной «Ландшафт империи: «Антидот» Екатерины II против «Путешествия в Сибирь», или Границы европейской цивилизации» исследуется идеологический и политический контекст полемики Екатерины II с книгой аббата Шаппа д’Отероша «Путешествие в Сибирь», ставшей предметом спора в европейских интеллектуальных кругах конца 1760-х — начала 1770-х годов. Императрица ответила на неприглядный образ России своим двухтомным «Антидотом», написанным по-французски: «Antidote, ou Examen d’un mauvais livre superbement imprimé, intitulé Voyage en Sibérie» (1770). В микроистории, описывающей битву двух книг, проясняются две концепции, два подхода (русский и европейский) к определению границ между цивилизацией и варварством. Журнал Н.И. Новикова «Кошелек» оказался единственным русским периодическим изданием, которое вступило в эту дискуссию периода «холодной войны» между Россией и Францией в начале 1770-х годов.
В статье Евгения Пономарева «Русский имперский травелог» речь идет о том, что русский травелог — продукт имперского сознания, ориентированный на имперскую экспансию. Путешествие на Запад формирует разделение на «русское» и «нерусское» пространства, а также имперскую идентичность, которая складывается в противостоянии Западу. В путешествиях по империи имперскость проявляется как цивилизационное «преобразование пространства». Путешествие на Восток в русской традиции факультативно. Советский травелог наследует имперским традициям российского, во многом — в условиях затрудненности передвижения по стране и миру — выстраивая географическое мышление советского человека и (по наследству) современного россиянина.

 

ИМПЕРСКОЕ ВООБРАЖЕНИЕ И ИНАКОВОСТЬ

В статье Ольги Майоровой «Маркеры русскости в имперском пространстве: парадоксы рассказа Н.С. Лескова «На краю света»» анализируется рассказ Н.С. Лескова «На краю света» в контексте дискуссий о православном миссионерстве и о вероучении англий­ского проповедника лорда Редстока (1870-е го­ды). Майорова интерпретирует «На краю света» как замаскированный ответ на проповедь Редстока и его русских последователей. Центральные мотивы повествования рассматриваются в связи с концептом России как православной империи. Автор анализиру­ет метафорические репрезентации империи и инверсию мотива крещения, выявляя соотнесенность рассказа с поэзией Ф.И. Тютчева и с идеями К.П. Победоносцева, вскоре обер-прокурора Синода и вдохновителя политики по укреплению «русских начал». В статье раскрыты иконописные образы, на которых стро­ится ассоциативный план повествования, и показана их роль в «воображении» православной империи.
В статье Михаила Долбилова «Город едва ли свой, но и не вовсе чуждый: Вильна в имперском и националистическом воображении русских (1860-е годы — начало ХХ века)»  рассматриваются изменения быто­вавших в Российской империи представле­ний о городе Вильне (современный Вильнюс) с 1860-х го­дов до начала ХХ века и их связь c процессами русской национальной самоидентификации. Главное внимание уделяется тому, как политические дискурсы, травелоги и коммеморативные мероприятия, ставшие следст­ви­ем подавления Январского восстания в Цар­стве Польском и западных губерниях, решали зада­чу символического присвоения и русификации пространства в этнически и вероисповедно разнородном городе. В статье доказывается, что русские образы Вильны, отмеченные урбанистскими чертами, стали особенно слабым местом в и без того амбивалентной имперско-националистической идеологии, которая декларативно объявляла весь Западный край «исконно русским», делая ставку на предположительно одно­родную и лояльную массу крестьян.

 

ИМПЕРСКОСТЬ В СТРУКТУРЕ ЛИТЕРАТУРНОГО ПОЛЯ

В статье Генриха Киршбаума «Жанровые империализмы. Спор о принадлежности дум» проблематизиру­ются (анти)империальные коннотации польско-русской полемики о происхождении и принадлежности дум. Дебаты вокруг «Дум» Рылеева, навеянных «Историческими песня­ми» польско­го поэта и общественного деятеля Ю.У. Немцевича, становятся пространством ревизии и перекодировки польских влияний. При этом реформаторский либерализм (пред)­декабристского поколения сливается с великодержавной риторикой и планомерно вписывается в апологию экспансии и апроприации (поэтических) колоний.
В статье «Экспорт и реэкспорт соцреализма. Восточноевропейские литературы в контексте советского толстого журнала (конец 1940-х годов)» Евгений Пономарев рассматриваются механизмы лите­ратурно-культурного взаимодействия CCCP с подконтрольными ему странами Восточной Евро­пы. Литературы стран, «выбравших социализм», были представлены на страницах советских толстых журналов наряду с литературами республик Советского Союза. За несколько послевоенных лет тексты, созданные писателями Албании, Болгарии, Румынии, Чехословакии, вобрали все характерные черты советской литературы, совмещающей искусство с пропагандой, и стали быстро и живо реагировать на события, связанные с новым мировым противостоянием (выход Югославии из сталинского блока, война в Корее). Соцреалистическая поэтика делала литературы Восточной Европы частью советской литературы.

 

ИМПЕРСКАЯ БЮРОКРАТИЯ И МОДЕЛИ НАЦИОНАЛЬНОЙ ИДЕНТИЧНОСТИ

Статья Кирилла Соловьева «Бюрократия versus бюрократия: парадоксы государственной службы в России в конце XIX — начале XX веков» посвящена взглядам чиновничества на бюрократическую империю, которую, казалось бы, они и представляли. Государственная служ­ба в России конца XIX—XX вв. привлекала наиболее способных и амбициозных молодых людей. При этом они могли быть самых разных взглядов и убеждений. В ряде случаев они мог­ли быть и вовсе аполитичными. Тем не менее чиновники оставались частью российского общест­ва. Их социальный и интеллектуальный опыт чаще всего был тот же, что и у представителей оппозиции. В стабильном положении преданность бюрократов престолу не вызывала сомнения. В условиях же выбора Первой русской революции их по­ведение часто становилось непредсказуемым. Неред­ко чиновники выступали против бюро­кратической системы управления Российской империей. Они были убеждены в ее неэффек­тивности и требовали серьезных перемен. Эта бюрократия, вполне квалифицированная и хорошо подготовленная для решения задач текущего управления страной, была «ахиллесовой пятой» существовавшего режима.
В статье Александра Котова ««Русское латинство» 1860-х годов как элемент идеологии бюрократического национализм» полемика по поводу русификации католического богослужения в 1860—1870-х годов рассматривается как один из этапов формирования идеологии катковского направления — бюрократического национализма. Противо­поставляя «политическую национальность» импер­ской модели государства, Катков последовательно выступал за русификацию окраин. Однако эта русификация должна была ограничиться единством языка и политической жизни, не затрагивая религиозной сферы. Свои взгля­ды на возможность существования русского като­личества Катков высказал еще в 1860 г. во вре­мя скандала из-за статьи Евгении Тур «Госпожа Свечина». Его позднейшие заявления о необходимости «разделить католицизм с полонизмом» породили полемику с другими направлениями националистического лагеря.

 

СЕМАНТИКА ИМПЕРСКИХ ПРОСТРАНСТВ

В статье Андрея Тесли ««Украинофил» в «общерусском» контексте: публицистика Н.И. Костомарова 1861—1883 годов» рассматривается эволюция взглядов лидера украинофильства Николая Ивановича Костомарова (1817—1885) на проблему взаимоотношения русского и украинского народов, их близости и различия, рассмотренная в политическом и идеологическом контексте 1860—1880-х гг. Костомаров тяготел к умеренным взглядам на украинофильскую программу и стремился не противостоять правительству. Он хотел преодолеть гомогенизирующий взгляд, увидеть множественность вместо утверждаемого единства. Для этого он прибегал к противопоставлению, однако, вопреки его намерениям, множественность неизменно оборачивалась противостоянием.
В статье Екатерины Болтуновой «Пространство (ушедшего) героя: образ лидера, историческая память и мемориальная традиция в России (на примере Ельцин-центра)» рассматривается процесс формиро­вания памяти о первом президенте России Б.Н. Ельцине и — шире — периоде 1990-х годов на примере создания Ельцин-центра, мемориального комплекса, открытого в Екатеринбурге в 2015 году. Новейшая музейная коллекция интерпретируется в контексте двух культурно-исторических традиций — американской и российской. Особое внимание уделяется анализу мемориальных стратегий, возникших в период Российской империи. Автор демонстрирует, как установки, сложившиеся в это время, стали основой для создания советской традиции формирования памяти о лидере, и отвечает на вопрос о том, насколько востребованными они оказались и при создании памяти о первом президенте России.

ГИБРИДНЫЕ ЯЗЫКИ ИМПЕРСКОГО СОЗНАНИЯ

В блоке представлены работы, в которых так или иначе затрагивается проблематика имперских доминантных дискурсов и языкового строительства империи. Авторы блока показывают, что имперский язык – не просто средство для репрезентации идеологий, а активный агент, формирующий новую социальную повестку дня, задающий новые политические координаты, изменяющий всю структуру империи. Поэтому конкуренция между различными имперскими дискурсами приобретает характер острой политической борьбы, а их исследование помогает лучше понять внутреннюю логику функционирования империи.
Статья Ильи Герасимова, Сергея Глебова и Марины Могильнер «Гибридность: Марризм и вопросы языка имперской ситуации» обращается к печально известному труду Сталина о языкознании 1950 года, предлагая рассматривать его критику пресловутого «марризма» как «языковой поворот». Авторы доказывают, что речь идет буквально о смене языка описания социального разнообразия, а не просто об идеологической кампании. Анализ интеллектуального контекста формирования теории Марра в первой четверти ХХ века приводит авторов к выводу, что научные штудии Марра являлись лишь частным случаем осмысления и разработки научного языка гибридности. Новые науки о человеке в России сформировали отчетливый метаязык для описания и анализа многоуровневого разнообразия имперской ситуации. Центральной категорией этого метаязыка являлся троп «гибридности», точнее, такие его аналоги того времени, как «смешение» и «скрещивание». Возникновение научных моделей, которые эксплицитно использовали троп гибридности и воспринимали саму гибридность как норму (а не как маргинальное отклонение от чистых форм) характеризуется в статье как позднеимперская эпистемологическая революция. Она оказалась возможной и перспективной в контексте имперской ситуации, в идеологически плюралистичном режиме поздней империи. Ее потенциал исчерпал себя уже к концу 1920-х годов, не получив поддержки ни в стабилизированном гегемонном советском идеологическом дискурсе, ни в субалтерных евразийском или советском национальных и антиколониальных проектах.
Статья Дины Хапаевой «Рабские мечты об имперском величии» посвящена вопросу: почему в современной России столь популярны идеи возрождения имперского величия и сословной монархии? Они представлены в литературе и политической публицистике, их пропагандируют праворадикальные идеологи (пост-евразийцы), их с интересом воспринимают в администрации президента. В этих имперских мечтах Россия предстает как крайне милитаризированное полусредневековое сословное государство, чьи подданные, по сути, являются рабами. При этом рабские отношения и системы ценностей – это не только плод воображения праворадикальных публицистов, но и политическая реальность, что подтверждается многочисленными примерами, представленными в статье.
В статье Алека Д. Эпштейна «Между религиозными сомнениями и неверием: трансформация интеллектуального дискурса и политической риторики в эпоху заката монархии (опыт Франции)» речь идет о том, что период, начавшийся с Великой французской революции 1789 года, справедливо характеризуется историками как первый в Новое время, когда доминирующей в одной из европейских стран идеологией стал атеизм. Однако очевидно и то, что трансформации политической риторики неизменно предшествуют изменения интеллектуального дискурса. Первоначально и во Франции, и в других странах слово «атеизм» имело резко негативную окраску. Перелом произошел в эпоху Просвещения, когда атеистические идеи обрели некоторую, пусть и ограниченную, популярность в парижских интеллектуальных салонах. При этом необходимо крайне критически относиться к отечественным и зарубежным публикациям, относящим к числу атеистов едва ли не всех наиболее видных мыслителей-энциклопедистов того времени. Статья написана во многом с целью продемонстрировать, насколько неоднозначными были воззрения большинства из них, насколько на самом деле были они далеки от той политической риторики, которая, победив, объявила их своими предшественниками. За десятилетие после революции Франция, заменив религию вначале «культом Разума», а затем «культом Верховного Существа», вернулась к католицизму. Изменить сознание миллионов людей оказалось несравнимо сложнее.

БЫТЬ ВИДИМЫМ: ТЕХНИКИ ВЛАСТНОГО ВЗГЛЯДА
В ЭТНОГРАФИЧЕСКОЙ ИМПЕРСКОЙ ФОТОГРАФИИ

В статье Евгения Савицкого «Демоны в зоопарке: Современное искусство и колонизация Севера в России 1890-х годов» на примере павильона Крайнего Север­а на Всероссийской выставке 1896 года в Нижнем Новгороде исследуется значение совре­менного для того времени искусства (М.А. Врубель, В.А. Се­ров, К.А. Коровин) и фото­графии (М.П. Дмитриев) для рекламы коло­низационных усилий, направленных на строительство железных дорог и освоение хозяйственных ресурсов окраинных территорий. Реконструируются условия экспонирования художественных произведений и рассматриваются способы их ви´дения как на рубеже XIX—XX веков, так и в наше время.
В статье Надежды Крыловой «Нерчинская каторга: этнографический взгляд на Российскую империю в фотографиях «видов и типов» последней четверти XIX века» на материале фотографий Нерчинской каторги рассматривается популярный во второй половине XIX века жанр «видов и типов». Он не только несет на себе следы отношений власти и подчинения, установившихся в то время в империи, но и содержит черты определенного режима документальности, позволяя судить об особых характеристиках взгляда, в расчете на который создавались подобные типовые изображения. Криминальная антропология и этнография очерчивают круг методов и приемов жанра, обнаруживая близость двух наук, подчеркивая репрессивный характер антропологических трудов и исследовательские амбиции криминальных служб. Два фоторепортажа разных авторов дают возможность увидеть взаимосвязь изменений в восприятии технических возможностей камеры и в понимании изображения как свидетельства.

ВРОЖДЕННЫЙ ПРЕСТУПНИК:
КРИМИНАЛЬНАЯ АНТРОПОЛОГИЯ РОССИЙСКОЙ ИМПЕРИИ

Составитель блока: Рикардо Николози

В согласии с идеей, общей для ряда теорий преступности, возникших в конце XIX века и постулировавших биологическую предрасположенность к совершению преступлений, имперский преступник — предмет исследования статей настоящего блока — это «преступник от рождения». В виду имеется не только неоднозначная теория Чезаре Ломброзо о существовании людей с врожденными преступными наклонностями, но и все те концепции, которые, опираясь на теорию вырождения, для объяснения причин преступности исходят из факторов наследственности. Обращаясь к этой «медикализации» личности преступника, авторы статей развивают принявшую в последнее время острый оборот полемику о существовании и функции биомедицинских дискурсов в России конца царской эпохи.
В статье Марины Могильнер «Прирожденный преступник в империи: атавизм, пережитки, бессознательные инстинкты и судьбы российской имперской модерности» исследуется разнообразие представлений о норме и отклонении в позднеимперской России. Адаптируя криминальную антропологию к имперской ситуации, врачи и ученые рассматривали «прирожденного преступника» как коллективную категорию и создали сравнительную шкалу имперского человеческого разнообразия, позволявшую стигматизировать целые группы. Между революциями в дискурсе о преступности произошел семиотический сдвиг от означающего к означаемому, обусловивший новый образ «внутреннего дикаря» — впрочем, гибридный и неустойчивый. Задачей младшего поколения психиатров стало преодоление этой двойственности, но удалось это лишь в раннесоветский период, когда понятие «прирожденного преступника», сменившись понятием «вредителя», приобрело однозначный — чисто социологический — смысл.
Статья Луизы МакРейнольдс «П.И. Ковалевский: Уголовная антропология и русский национализм» посвящена выдающемуся психиатру П.И. Ковалевскому, известному прежде всего своим новаторством в сфере уголовной антропологии и приверженностью идее русского национализма. По мнению автора, националистическое мировоззрение Ковалевского можно полнее понять в контексте его опыта работы в психиатрии и судебной психопатологии. Лишь отчасти разделяя ломброзианскую теорию вырождения, Ковалевский боролся за более человечное отношение к преступникам. Изучая алкоголизм и сифилис, ученый все яснее осознавал связь между вырождением индивидуального тела и всего общества. В русском же национализме Ковалевский увидел альтернативу повсеместной деградации, вызванной развитием цивилизации. Заключительная часть посвящена потенциальной важности наследия Ковалевского для современной России.
Статья Риккардо Николози «Преступный тип, Ламброзо и русская литература. Нарративные модели изображения врожденной преступности и атавизма в Российской империи 1880 – 1900 годов» посвящена повествовательному потенциалу теории Ломброзо об атавизме и врожденной преступности в контексте теории вырождения и формам его реализации в русской литературе конца XIX века. Разительные совпадения между наукой и литературой в сфере криминальной антропологии и дискурса о вырождении позволяют рассматривать повествовательность как «эпистемологический мост» между научным и литературным дискурсами. На примере одного из судебно-психиатрических анализов П. Ковалевского показано, что концепция вырождения немыслима в отрыве от собственной нарративной стратегии. В русской литературе автор выделяет три нарративные модели: вне-криминально-антропологическую, анти-криминально-антропологическую (А. Свирский, Л. Толстой) и крипто-криминально-антропологическую (В. Гиляровский, Ф. Достоевский); две последние анализируются в отдельных частях статьи.

 

ПОСТКОЛОНИАЛЬНОСТЬ И ИМПЕРСКОСТЬ В ЛИТЕРАТУРЕ

Составитель блока Наталья Полтавцева

Репрезентация постколониальных идей и идеологий в литературных текстах – тема крайне обширная, поэтому в этом блоке она ограничена одним специфическим ракурсом. Если обычно постколониальный дискурс понимается как оппозиция доминирующему имперскому дискурсу, как бунт против него и его преодоление, то в статьях этого блока показано, что реальные взаимоотношения между постколониальностью и имперскостью могут быть гораздо сложнее и запутаннее. Все три исследования, представленные в блоке, показывают, что традиционные терминологические оппозиции «имперское vs. антиколониальное», «колонизация vs. деколонизация», «национализм vs. интернационализм», «националистическая vs. имперская идентичность» и др. описывают проблему неполно, не учитывают множества нюансов и сложных взаимных переплетений тех тенденций, которые постулируются как противоположные.
В статье Гасана Гусейнова «Русское, советское и иное в послесталинском национальном дискурсе: Предварительные заметки» рассматривается пример ранней антиглобалистской почвеннической реакции на интернационализацию культуры, или ранний мультикультурализм. На примере книги «Мой Дагестан» в переводе Владимира Солоухина и собственного творчества последнего анализируется формирование советского постколониального дискурса.
В статье Тамары Гундоровой «Транзитная культура и постколониальный ресентимент» предложена постколониальная интерпретация ресентимента как одного из «орудий культуры» и ключевого понятия феноменологии после Ницше. Рассматривая ресентимент как отличительную черту транзитной культу­ры, автор обращает внимание на актуальность этого понятия для анализа колониального протеста, революций, войн и бунтов. В статье делается акцент на такие особенности ресентимента, как экзистенциальная зависть к бытию Другого, телесное расщепление субъекта, вытеснение объекта зависти и его подмена образными замещениями. В аспекте постколониальной критики анализируется европейский ресентимент Анджея Стасюка в форме «идеальной картографии» и топос «зависти к истории» Юрия Андруховича.
В статье Натальи Полтавцевой «Динамическая модель (пост)колониальных исследований: социокультурная парадигма конфликта как формы социального взаимодействия» предпринята попытка на материале прозы XX века (Гилберт Кит Честертон, Владимир Маканин) реконструировать в рамках парадигмы постколониальных исследований различные вариации модели конфликта как формы социального и культурного взаимодействия. Динамика такого конфликта (на примере отображения войны в творчестве Маканина и Честертона) будет прослежена в культурно-антропологическом разрезе внутри большого культурного стиля Модерна.

 

ПОСТКОЛОНИАЛЬНОСТЬ ПОСТСОВЕТСКИХ ЛИТЕРАТУР:
КОНСТРУКЦИИ ЭТНИЧЕСКОГО

Составители блока Клавдия Смола и Дирк Уффельман

Блок посвящен постсоветским литературам, которые концептуализируются как постколониальные, хотя такая концептуализация представляет собой открытую методологическую проблему. В блоке исследуется творчество писателей так называемого «внутреннего зарубежья» имперской и постимперской России, произведения которых репрезентируют взгляд Другого. Попытки этих писателей пережить распад прежней идентичности колонизированного субъекта сочетаются с желанием переизобрести собственную утраченную традицию или коллективную субъектность. Отмечается, что бывшие колонизованные субъекты пытаются преодолеть травму, вместе с тем воспроизводя ценности и риторику своих колонизаторов, разделяя «общий язык» имперского сознания.
В статье Клавдии Смолы «Постколониальные литературы Севера: автоэтнография и этнопоэтика» анализируются поздне- и постсоветские литературы Севера на русском языке. Совмещая нативное письмо с автоэтнографией, а миф с куль­турным переводом, тексты коренных авторов находятся одновременно внутри и вне русского и советского способа «говорения», обнаруживая тем самым двойственность, свойственную постколониальным литературам. Этнические литературы анализируются как особого типа свидетельства, в которых амбивалентная, расщепленная субъективность (имплицитного) автора и героев проявляется на уровне риторики, тропов, аргументативной структуры и идеологического «дизайна». Исследование примыкает как к советологическим, так и к постколониальным исследовани­ям последних лет, заинтересованным в дискурсивном формировании социальной, политической и культурной субъективности.
Блок продолжает статья Кирилла Корчагина ««Когда мы заменим свой мир…»: ферганская поэтическая школа в поисках постколониального субъекта», в которой речь идет о том, что ферганская поэтическая школа — одно из наиболее заметных явлений в постсоветской поэзии. Представители этой школы (Шамшад Абдуллаев, Хамдам Закиров и близкий к ним Ха­мид Исмайлов) в начале 1990-х годов предложили проект пересоздания узбекской литературы. Этот проект был связан с изобретением нового типа субъективности, который по целому ряду черт может быть сближен с субъективностью постколониальной. В статье рассматриваются три предпосылки для конструирования такого субъекта: переосмысление узбекской литературы как части мировой и связанная с этим «самоэкзотизация», особый режим визуальности, определяющий для текстов представителей ферганской школы, и поиск новой языковой идентичности — более космополитичной, чем та, которую могли предложить узбекский язык и узбекская литература. Эти три темы рассматриваются на материале ташкентского журнала «Звезда Востока», отдел поэзии которого в 1991—1996 годах возглавлял Шамшад Абдуллаев.
В статье Дирка Уффельманна «Игра в номадизм, или Постколониальность как прием (случай Ильдара Абузярова)» творчество И. Абузярова представлено как яркий пример постколониальной поэтики в произведениях этнически нерусских российских писателей. На примере повести «Чингиз-роман» автор исследует постколониальное восприятие посткоммунистической действительности, уделяя особое внимание изображению подчиненной маскулинности под маской кочевой культуры. Разграничив практи­ку кочевничества и постструктуралистскую номадологию и указав на возможность двойного прочтения «Чингиз-романа», Уффельманн анализирует игровой подтекст повести, в которой кочевник помещен в современные условия. Интертекстуальное измерение позволяет соотнести Абузярова со скифской темой в русской культуре, выявить литературность мотивов кочевничества и заключить, что постколониальность — это один из приемов, используемых нерусскими авторами в посткоммунистической России.
В статье Станислава Львовского «Дети равнины: Герман Садулаев как постсоветский и (пост)колониальный писатель» рассмотрены тексты Германа Садулаева, чья проза представляет собой яркий пример постколониального письма в постсоветской литературе. В фокусе статьи — в основном ранние произведения писателя: сборник повестей и рассказов «Я — чеченец!» (2006) и роман «Шалинский рейд» (2010). Хотя рассмотренные тексты носят несомненные признаки постколониальности, и протагонисты, и фигура повествователя в прозе Садулаева обнаруживают более сложную внутреннюю структуру, нежели в классических постколониальных произведениях, что связано, среди прочего, с тем, что его проза отражает тесное переплетение постсоветского и постколониального.

Раздел «Библиография» содержит ряд рецензий на книги последних лет, посвященные проблематики империи, а в разделе «Хроника научной жизни» представлен обзор конференции «Отзвуки империи. Постколонии коммунизма» (2016).