Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Архив:

2017
1 2 3 4
2016
1 2 3 4
5 6
2015
1 2 3 4
5 6
2014
1 2 3 4
5 6
2013
119 120 121 122
123 124
2012
113 114 115 116
117 118
2011
107 108 109 110
111 112
2010
101 102 103 104
105 106
2009
95 96 97 98
99 100
2008
89 90 91 92
93 94
2007
83 84 85 86
87 88
2006
77 78 79 80
81 82
2005
71 72 73 74
75 76
2004
65 66 67 68
69 70
2003
59 60 61 62
63 64
2002
53 54 55 56
57 58
2001
47 48 49 50
51 52
2000
41 42 43 44
45 46
1999
35 36 37 38
39 40
1998
29 30 31 32
33 34
1997
22 23 24 25
1996
14
НЛО представляет 143 номер

В центре внимания № 143 «НЛО» – статьи, основанные на докладах конференции «Ложь как фактор социальной жизни: практики и тексты», состоявшейся в Европейском университете в Санкт-Петербурге 27 – 29 мая 2016 г. и организованной совместно с «Новым литературным обозрением». Конференция стала первой из серии «Социальные и гуманитарные науки сегодня: антропологический поворот?» и была посвящена проблематике лжи в исторической, социологической и культурологической перспективах. «Ложь» в проблематизации докладчиков имела самые разные облики: от архаических ритуальных практик до легитимизируемых государством проектов, от милых деталей «невинной» моды до глобального переписывания история. Номер открывается подборкой по мотивам конференции, а закрывается – отчетом о ней.
Антропологическая проблематика, заявленная в этом блоке, продолжается в двух других блоках – «Дискурсы доместикации – 2» (продолжение блока из № 132 «НЛО») и «Советские вещи: друзья, враги, предатели».

 

ЛОЖЬ КАК СОЦИАЛЬНЫЙ ФАКТОР: ПРАКТИКИ И ТЕКСТЫ

Подборка состоит из двух блоков. В первом блоке «Археология улик» представлены статьи, которые обращают внимание читателя на очевидные, но малозаметные детали нашей повседневной культуры, позволяющие понять, как устроена реальность, скрытая от глаз ее современников. Во втором блоке «Литература социалистического реализма: новый договор между автором и читателем?» собраны статьи, которые проблематизируют образы, стратегии и психологические мотивы смыслопроизводства в соцреалистической литературе и советских экранизациях.

I. АРХЕОЛОГИЯ УЛИК

В статье Карло Гинзбурга «Читая историю между строк: Непреднамеренные открытия» рассматривается категоризация исторических свидетельств на намеренные (жития святых, мемуары) и ненамеренные (финансовые документы, монеты, фрагменты керамики), предпринятая Марком Блоком в «Апологии истории». Роль историка сравнивается с ролью сыщика, который должен восстановить картину происшествия по следам и уликам. Также прослеживается траектория возникновения и развития такого подхода на примере его «первооткрывателей» – знаменитых философов истории, таких как Папенбрук, Мабильон и Бофорт, начиная с XVII века. Автор останавливается на проблеме антикварного дела, подчеркивая его важность для установления исторической истины, а также анализирует затрагивающие эту проблему работы Арнальдо Момильяно, выявляя параллели между его эссе и трудами Блока.
Статья Эдуарда Вайсбанда «В борьбе за переписывание идеологии русского футуризма: младоформалисты, «некий А. Дымшиц» и Гулливер о военных статьях Маяковского» посвящена анализу националистической идеологии русского футуризма (будетлянства), выразившейся, среди прочего, в военных статьях В. Маяковского 1914 года. В статье рассматривается противоречивое обсуждение этих статьей в Советском Союзе и в эмиграции в связи с их (неполной) републикацией в первом Полном собрании сочинений поэта в 1930-х годах. В частности, рассматривается содержание статей Маяковского «Россия. Искусство. Мы» и «Будетляне (Рождение будетлян)», не включенных в первое Полное собрание сочинений поэта, в контексте неославянофильских взглядов В. Хлебникова и ура-патриотизма начала войны. В статье обсуждаются дискурсивные практики марксизма и формализма, направленные на преуменьшение значения национализма в идеологии раннего футуризма: марксистское перекодирование националистических заявлений в классовые или социалистические и формалистское «вытеснение» важных идеологических аспектов раннего футуризма за счет фокусирования внимания исключительно на эстетических/литературных рядах. Такие «апологетические» практики, преобладавшие в Советском Союзе, сопоставляются с подходом Вл. Ходасевича, который, напротив, гиперболизировал националистические проявления у раннего Маяковского для дискредитации его творчества.
В статье Алексея Попова «Lost in translation: гиды-переводчики «Интуриста» и оправдание советской действительности» охарактеризована деятельность советских гидов-переводчиков, связанная с презентацией советской действительности иностранным туристам в 1960—1980-е годы. На основе комп­лекса новых источников, в том числе мемуаров и интервью гидов, автор пытается показать, что инфор­мационно-пропагандистская деятельность «Интуриста» заключалась в устном и письменном воспроизведении основных тезисов тоталитарного дискурса, в котором оппозиция «правдивый» / «ложный» заменялась оппозицией «правильный» / «неправильный». Это приводило к активному заполнению «интуристовского» документооборота ритуализированными формами речи, из-за чего описания пребывания иностранных туристов в СССР переставали отвечать критериям проверки на истинность и ложность.

 

II. ЛИТЕРАТУРА СОЦИАЛИСТИЧЕСКОГО РЕАЛИЗМА: НОВЫЙ ДОГОВОР МЕЖДУ АВТОРОМ И ЧИТАТЕЛЕМ

В статье Бориса Гаспарова «Социалистический реализм в метафизическом измерении (Возможна ли ложь художественного вымысла?)» речь идет о том, что художественное произведение по своей природе является актом творческого вымысла. Позиция автора метафизически внеположна по отношению к миру, являющемуся его создани­ем. Какой бы ни была эмпирическая недостоверность художественного повествования, ее нельзя назвать «ложью» в моральном смысле, ибо вымысел изначально легитимен в рамках художественного творчества. Ложь искусства социалистического реализма — не в эмпири­ческой неправдивости ситуаций и характеров, а в отказе считать изображенное актом худо­жественного творчества. Потеря читательской «вненаходимости» по отношению к изображенному миру лишает социалисти­ческ­ий реализм морального иммунитета, свойст­венного всякому художественному вымыслу.
В статье Марка Липовецкого «Метаморфозы Мюнхгаузена» рассматриваются метаморфозы обра­за Мюнхгаузена в советской и постсоветской культуре: от пересказа Чуковского и «Возвращения Мюнхгаузена» С. Кржижановского до фильма М. Захарова по пьесе Г. Горина и образа «коллективного Мюнхгаузена» в культуре 2000—2010-х. Являясь воплощением самодостаточной лжи, Мюнхгаузен позволяет переформулировать представление о том, что является правдой. Активность обращений к этому образу свидетельствует о своеобразном кризисе правды, когда в обществе утверждается убежденность в том, что поиски правды бесплодны и разрушительны и что сама правда принесет больше бед, чем комфортная ложь, и т.п. Вместе с тем, в каждом «возвращении Мюнхгаузена» происходит переработка социального отчаяния в источник личной свободы, что, в свою очередь, может интерпретироваться как сигнал приближающихся социальных потрясений.
В статье Марии Майофис «Общество по борьбе с ханжеством: Об одной незамеченной тенденции в литературе 1950-х годов» на основании новонайденных архивных документов в статье реконструирована целостная эстетическая и социальная концепция детской литературы, стоявшая за публичными выступлениями 1953—1957 годов писательницы, критика и редактора Лидии Чуковской (1907—1996). Эта концепция опиралась на представление о «правде» как о синониме психологической достоверности и ставила целью преодолеть отчуждение, создаваемое клишированными ментальными конструкциями социалистического реализма. В статье показано, что книга «В лаборатории редактора» (1960) синтезировала вырабатывавшиеся в течение 1950-х годов мысли Чуковской о литературе и будущем советской культуры в виде утопической концепции литературной редактуры как способа со­циально-моральной терапии постсталинского общества. Эта концепция оказала заметное воздействие на нескольких молодых писателей «от­тепели». В приложении к статье публику­ют­ся три ранее неизвестных авторских конспекта речей, произнесенных Чуковской на литературных дискуссиях 1950-х годов.

 

СОВЕТСКИЕ ВЕЩИ: ДРУЗЬЯ, ВРАГИ, ПРЕДАТЕЛИ

Составители блока Александра Архипова и Сергей Неклюдов

Советские люди 1970–1980-х годов наполняли свою жизнь однотипными вещами (селедка под шубой по праздникам, чай в граненом стакане, треугольный пакет молока) и так же регулярно мечтали о престижном и недостижимом: американских джинсах, жвачке с Микки-Маусом и сигаретах «Мальборо». Интерпретация недостижимости престижных вещей силами как советской пропаганды, так и неподцензурного фольклора конвертировала желанность в опасность, окружающую тех, кто все-таки рискнет и приобретет такие вещи: вши, зашитые в джинсах, лезвия в жвачке. При этом возникает фигура контрагента – американца или еврея, который таким образом вредит советским обывателям. Необходимость и тем более сложность «доставания» подобных вещей приводила к конструированию нарративного поля, в котором тяга к таким вещам оправдывалась или наоборот, демонстративно отрицалась, порождая специальный дискурс о вреде погони за западными вещами. Непрестижные вещи тоже подлежали интерпретации: они, вовлеченные в прагматику советской повседневности, начали переосмысляться в 1980–1990-е годы. Возникли этиологические тексты, раскрывающие «правду» об их происхождении и создании, а также скрытом послании, который «создатель» таких вещей зашифровал в них. Таким образом, в 1990-е годы советские повседневные и, как правило, непрестижные вещи получили новую культурную биографию, гиперсемиотизированную в некоторых своих аспектах.
Статья Александры Архиповой и Елены Михайлик «Опасные знаки и советские вещи» пытается реконструировать процесс гиперсемиотизации, в 1930-е годы превративший предметы советской повседневности в актуальных или потенциальных носителей вредоносных вражеских знаков. Охота за вымышленным сообществом массового троцкистко-бухаринского подполья, попытки блокировать коммуникацию со стороны этого подполья, стремление исключить саму возможность двусмысленного прочтения любых советских текстов и изображений породили ситуацию, когда объектом символической антисоветской порчи мог оказаться любой предмет и советский мир превратился в текст, пораженный вражеским вирусом.
Продолжает блок статья Александры Архиповой, Анны Кирзюк и Алексея Титкова «Чужие отравленные вещи», которая посвящена позднесоветским городским легендам об опасности чужих вещей. Такие нарративы формировались в трех дискурсах (идеологическом, квазимедицинском и фольклорном) и отражали сложный комплекс значений, связанных в советской культуре с западной, публичной и «властной» вещью (недоступность, запретность, престиж, страх).
Статья Анны Кирзюк «Три черных «Волги»: Молчание и страх в советских городских легендах» посвящена городским легендам об опасной черной «Волге», которые циркулировали в 1950–1980-е годы в СССР и странах соцлагеря. В статье выделяются три типа сюжетов, анализируется исторический контекст их возникновения, сравниваются их семантика и прагматика. Предлагается гипотеза, согласно которой два специфически советских сюжета были связаны с опытом сталинских репрессий.
Статья Галины Юзефович ««Стыдливый консюмеризм»: Потребительский невроз в «потребительском раю» Советской Прибалтики». Многие вещи, недоступные на территории остального Союза, в Прибалтике 1960–1980-х годов были легальны и распространены. Это касалось разных сфер потребления – начиная с информации и заканчивая так называемыми «промтоварами». Однако в силу ограниченности прибалтийских благ отношение к ним со стороны приезжих потребителей – по большей части представителей разных типов советской интеллигенции – на протяжении всей советской эпохи оставалось амбивалентным и сложным.
Завершает блок статья Марии Волковой «За гранью стакана: Идеальные вещи в постсоветской «советской утопии»». В 1980–2000-е годы появляются нарративы о хороших советских вещах, репрезентирующие правильную советскую систему потребления. Наибольшее их количество посвящено граненому стакану, представления о котором изоморфны утопическим представлениям 1920-х годов о «правильных вещах»: они приписывают стакану функциональность, делающую его общественно полезным.

 

ДИСКУРСЫ ДОМЕСТИКАЦИИ – 2

Составитель блока Константин А. Богданов

В обыденном словоупотреблении понятие «доместикация» (от лат. domus – «дом» и притяжательного форманта -ticus) связывается с одомашниванием животных или растений. Но как эпистемологически определить в этом случае процесс доместикации: указывает ли она на окультуривание природы или на оприроднивание самой культуры? Или сама дихотомия Природы и Культуры обнаруживает в этом контексте сбои, обязывающие искать ей эпистемологические (и терминологические) замены? Доместикация указывает на все то, что – вне смыслоделения на Природу и Культуру – служит «домом» для человека. В этом «доме» природное оказывается основой и продолжением культурного, а не тем, что культуре противостоит. При этом в «дом» Культуры включается и все то, что волнует, тревожит человека, заставляет его чувствовать свою беспомощность перед Природой – например, столкновение со смертью или с «монструозностью», – и перед неизбежным течением времени – в частности, взаимодействие с собственным историческим прошлым. В процессе доместикации все эти явления становятся «знакомыми», «прирученными», с которыми можно «обращаться» без вреда для себя и даже использовать их в свою пользу. Но они же и очерчивают явным образом ту границу, которой можно мысленно охватить «общее пространство» человека и – в расширительном смысле – всего того, что имеет к нему то или иное «(по)стороннее» отношение.
Статья Михаила Шишкина-мл. «Возвращение домой к богу: К истории одомашнивания загробной жизни» рассматривает образ дома в качестве репрезентации загробной жизни в широкой перспективе западной культуры Нового времени; исследуются история появления метафоры, ее внутреннее устройство и функциональность. Анализу подвергается также ироническое прочтение метафоры, при котором она теряет свое «утешительное» значение, но продолжает использоваться для обозначения смерти и умирания.
В статье Анник Морар «Одомашнить Иного: Показ монстров в России» рассматривается малоизученный, однако характерный компонент развлекательной культуры со времен Кунсткамеры до конца XIX века, а именно показы уродов (или скорее «монстров») в России. Если в основе просветительского проекта Петра I лежало желание представить публике курьезные, удивительные, а также «монструозные» феномены, то распространение «демонстрации монструозного» в разных городских культурных пространствах придало этому явлению новые формы и значения, которые анализируются в статье. Противоположные, на первый взгляд, подходы или «очеловечивания», или «озверения» монстра в конечном счете свидетельствуют о настойчивых попытках либо одомашнить, либо укротить Иного, воплощением которого является монстр.
В статье Любови Бугаевой «American Girl как проект доместикации истории» рассматривается American Girl – успешный коммерческий проект, включающий в себя не только одноименную куклу размером 46 см, но и фильмы, интерактивные повествования, видео- и компьютерные игры, а также многочисленные предметы одежды, мебели и т.п. Основная задача проекта – создать условия, в которых современная девочка-предтинейджер может как бы «увидеть» события исторического прошлого, почувствовать, «каково это» – быть маленькой американкой, например в 1904 году в Нью-Йорке или во время Американской революции в Виргинии. В статье исследуется стратегия введения истории в домашнее пространство ребенка, сделавшая проект American Girl одним из наиболее удачных с точки зрения интимизации чужого опыта и доместикации истории.

 

СОЦИОЛОГИЯ ЧТЕНИЯ

Статья Натальи Самутиной «Практики эмоционального чтения и любительская литература (фанфикшн)» посвящена проблематике эмоционального чтения в цифровую эпоху. Материалом для изучения читательских стратегий служит любительская онлайн-литература (фанфикшн) и конкретно русскоязычное фанфикшн-сооб­щество по «Гарри Поттеру». Распространенные в пространстве фанфикшн читательские стратегии ставятся в контекст современных теорий эмоционального чтения, показывающих культурно-историческую генеалогию дихотомии критического (дистанцированного) и эмоционального (вовлеченного) чтения в культуре модерна. На ряде конкретных примеров в статье описываются «эмоциональные ландшафты» чтения фанфикшн, анализируются специфика и задачи вовлеченного чтения
В статье «Современная поэзия и «проблема» ее нечтения: опыт реконцептуализации» Евгения Вежлян рассматривает возможности социоло­гической концептуализации поэзии как отдельного, вычленяемого внутри пространства литературы и имеющего свои собственные закономерности существования феномена. При этом, учитывая синхронные процессы деиерархизации и децентрализации, затронувшие литературу, он обращается к альтернативным более привычному бурдьёвистскому «полево­му», структурному подходу к теориям и мето­дологиям. Отказываясь от поиска эссенциалистски понятого «читателя поэзии», автор рассматривает различные, эмпирически выявленные режимы чтения поэзии.

 

CLOSE READING

В статье Романа Кацмана «Иерусалим: диссипативный роман Дениса Соболева» рассматриваются поэтические и идейные особенности романа Дениса Соболева «Иерусалим» (2005) на фоне непрекращающихся попыток переосмысления жанра рома­на в постсоветской литературе и преодоления рамок постмодернистского мышления. К обсуждению привлечены также культурологи­ческое исследование Соболева «Евреи и Европа» и хайфские сказки.

 

Раздел «Хроника современной литературы» содержит рецензии на книгу Бориса Останина «Схемы, мифы, догадки, истории на каждый день 2017 года» и поэтический сборник Марии Степановой «Spolia».
Раздел «Библиография» содержит блок, посвященный когнитивному подходу в гуманитарных науках. Денис Ахапкин и Любовь Бугаева обозревают сборники и монографии, вышедшие за последние 5 лет, – по когнитивному литературоведению и когнитивному киноведению соответственно.
В «Хронике научной жизни» публикуется отчет о XXIV Банных чтениях («Стратегии культурного сопротивления и автономизации в закрытых сообществах», 2016).