Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2015, 1(131)

Культура и политика языка - четверть века на службе контроля

(Рец. на кн.: Gorham M.S. After Newspeak: Language Culture and Politics in RUssia from Gorbachev to Putin. Ithaca; L., 2014)

 

Gorham M.S. AFTER NEWSPEAK: LANGUAGE CULTURE
AND POLITICS IN RUSSIA FROM GORBACHEV TO PU-TIN.
— Ithaca; L.: Cornell University Press, 2014. — 234p.

Майкл Горэм — известный американский исследователь русского языка и об-щественно-политического дискурса советского века и первых постсоветских де-сятилетий. Профессор-филолог университета во Флориде, Горэм работает как социальный антрополог: он опирается в своей научной работе и на анализ когни-тивных последствий встречи с русским языком советской и постсоветской эпох у американских бакалавров и магистров, и на исследовательские дискурсы руси-стов России и европейских стран. Этот антропологический сдвиг в фокусе инте-реса к предмету позволил М. Горэму создать своеобразную методологическую и теоретическую платформу для исследования русского языка переходных эпох, которая представляет не меньшую ценность, чем непосредственные выводы из материалов исследования.

Так, препарируя трудный материал послед-них советских и первых постсоветских лет Рос-сии, Горэм должен думать одновременно о трех--четырех плохо совместимых сущностях — о дидактическом аспекте, т.е. об адресате своих разработок — американских тинейджерах-студентах, для которых «перестроечный» СССР, «постперестроечная» и, наконец, «постсовет-ская» Россия — невероятная и мрачноватая эк-зотика; о российских коллегах — исследовате-лях, поэтах, друзьях, которые, собственно, не только по-своему изучают, но и порождают, и воспроизводят этот дискурс; о международной профессиональной среде, у которой формиру-ется общий язык описания и осмысления новой России и ее политического языка; наконец, о со-всем новых россиянах, ровесниках его амери-канских студентов, «расшифровка» взаимодей-ствия которых друг с другом сама становится новой антропологической задачей. Задачей не только для преподавателя и его студентов, но и для тех институтов, которые сейчас и в близком будущем должны будут вступать в общение не только на личном или групповом, но и на межгосу-дарственном уровне.

До какой степени различение всех названных адресатов исследования важно для Горэма и является постоянным предметом рефлексии и интроспекции, видно по его ответам на анкету «Антропологического форума»[1]. В этих ответах наш ав-тор останавливается на специальных трудностях, с которыми ему приходится сталкиваться при формировании и практической реализации курса «под невин-ным названием “Россия сегодня”». Несмотря на очевидные требования к такому качеству, как достоверность, исследователю-преподавателю приходится в учеб-ных целях деформировать предмет своего исследования, «олеографируя» его. Объясняя, почему, условно говоря, эстетика «Кировского балета» всегда побеж-дает эстетику «Митьков», Горэм пишет: «[я] обнаружил, что излишнее внимание к любым из этих относительно недавних интеллектуальных течений быстро на-талкивается на сопротивление студентов, которые демонстрируют гораздо более низкий уровень толерантности по отношению к субъективности, маргинальности и амбивалентности, чем их учителя. В конце концов, они желают знать о Москве и Петербурге, о жизни и взглядах “обычных русских”, а кроме того, им нужны од-нозначные ответы и четко выстроенные нарративы, которые придают смысл не-редко запутанной реальности. Когда подчас я чувствую, что эта ситуация доводит меня до отчаяния (когда этот весьма консервативный подход отчасти оказывается укорененным в стоячей воде стереотипов и своей, и чужой культуры), я смотрю на нее как на некую здоровую педагогическую проверку реальностью, как на при-зыв быть критичным по отношению к новым интеллектуальным направлениям и их значимости для получателя конечного продукта; я стараюсь во всяком случае строго подходить к описанию основания использования теоретических моделей вообще, а также индивидуальных моделей»[2].

С той же основополагающей трудностью — невозможностью для исследова-теля представлять добытое новое знание о культуре чужой страны как, по умол-чанию, более близкое его студентам, чем официальная культура изучаемой страны, — сталкиваются и исследователи в самой России, где к моменту выхода большой новой книги Горэма о постсоветском языке «После новояза. Языковая культура и языковая политика от Горбачева до Путина» вехи господствующего дискурса — как официального, так и массового — оказались снова, после неболь-шого перерыва, переставлены в пользу «Кировского балета» и против «очерни-тельской деятельности» условных «Митьков». Вот почему, попутно решая две задачи — исследовательскую и просветительскую, — Горэм и нуждается в антро-пологической теории, которая позволила бы понять не только языковую поли-тику и политику языка в России, но и, хотя бы эскизно, нынешний лингвокуль-турный статус изучаемой страны.

Новую книгу Горэма я воспринимаю как итоговую для целого научно-иссле-довательского десятилетия, которое началось с выдающегося исследования «входа» в советский русский язык в рамках двух международных проектов жи-вого текущего русского и его возможного будущего, которые осуществлялись под эгидой Бергенского университета в нулевых и в самом начале 2010-х гг. (про-ектами «Landslide of the Norm: Linguistic Liberalization and Literary Development in the 1920s and 1990s» (2005—2008) и «The Future of Russian: Language Culture in the Era of New Technology» (2008—2012) руководила профессор Бергенского университета Ингунн Лунде; по итогам работы было выпущено несколько книг; конференции и панели, организованные участниками проектов, мало-помалу приобрели измерение, которому можно дать эпитет вполне оксюморонный: из-мерение индивидуально-глобальное. От Западного побережья США, через Шот-ландию, Норвегию, Германию до России и Японии небольшая группа специали-стов, удовлетворяя частный исследовательский интерес, проводит конференции и семинары, но результат этой работы может со временем оказаться не менее по-лезным для миллионов людей, когда те без гнева и пристрастия приступят к серь-езному анализу происходившего с их языком и культурой во второй половине XX и в начале XXI в.

Первое крупное исследование, вышедшее одиннадцать лет назад в издатель-стве Университета Северного Иллинойса[3], Горэм посвятил эпохе «входа» носи-телей русского языка в советскую эпоху. На протяжении нескольких десятилетий эта тема разрабатывалась в соседствующих, но враждебных, если не взаимо-исключающих, дискурсах. Одни сосредоточивались на проблеме ликвидации безграмотности, гигантских образовательных усилиях, которые дали Советской России (и затем СССР) в высшей степени противоречивую языковую политику, итогом которой стал современный сложный статус русского языка как государст-венного, литературного в нескольких странах — наследницах СССР, языка диа-споры, наконец, языка всемирной Сети — как в Рунете, так и за пределами его. К дискурсу обогащения, роста и расширения примыкает, но и противостоит ему, дискурс разоблачения «деревянного» идеологического языка как погубителя высокой культуры и одного из главных источников исторического поражения Советского Союза как последней исторической фазы Российской империи. На-конец, третий дискурс, и в нем работает и его определяет, в частности, между-народная исследовательская группа с базой в Норвегии, в дискуссиях с которой вырастали и книги Горэма, это определение места русского языка как культурно--политического феномена в контексте развития других мировых языков, носители которых были участниками сопоставимых государственных и социальных катак-лизмов. Эти катаклизмы вызываются тем и сами вызывают то, что иногда обо-значают как «кризис идентичности». Став непосредственным свидетелем такого кризиса в позднем СССР и в первые постсоветские годы России, Майкл Горэм в главных своих статьях стремится показать прямую связь дискурсов идентич-ности на входе в эпоху в 1920-х и на выходе из нее в 2000-х[4].

В своей книге о «культуре языка и политике голоса в революционной России» Горэм сумел блестяще показать разнонаправленность устремлений ранней язы-ковой политики большевиков и их культурных попутчиков. С одной стороны, мы видим здесь Горького, который пытается оснастить босяков языком Толстого, с другой — спор Наркомпроса и Пролеткульта о сравнительных достоинствах и недостатках образовательного и культурного языков старой России, с третьей — реальный язык партийно-чекистских функционеров, которые постепенно внед-ряют тот «деревянный» язык, что несколько десятилетий был чаще мантрой всех критиков советского, чем предметом анализа и научного изучения и критики[5]. Предметом интереса для автора становится носитель языка, представленный в двух ипостасях: первая — это носитель языка как субъект речевой деятельности и творчества, вторая — носитель языка как объект идеологического воздействия со стороны авторитетных лиц или институций.

Даже эскизно представленный контекст появления новой книги Горэма поз-воляет лучше увидеть, что в основе исследовательской стратегии автора — стрем-ление сохранить равновесие в двойной фокусировке — и на языке политической жизни, политической действительности, данной в речевом поведении ее участ-ников, и на политике языка, или культурной политике, с ее институтами авто-ритетности и претензиями на формирование новой идентичности. Избранный отрезок времени — четверть столетия, прошедшая от короткой горбачевской пе-рестройки, или последнего эпизода истории советского языка, до втрое более про-должительного путинского отрезка постсоветской истории. В книге, правда, не-сколько слабее представлено важное ельцинское десятилетие, но, возможно, и в этом есть своя логика: первое десятилетие почти абсолютной свободы слова в России отмечено не просто слабой институционализацией политики языка, но даже, скорее, временным пренебрежением самой этой сферой культуры и поли-тики со стороны активистов общественно-политической арены.

Начав с представления темы, возникшей на пересечении идеологии, озабо-ченности речевым обликом человека и техники воспроизводства языкового стандарта, Горэм дает общий очерк «советского наследия» в языке, в особенности показывая смещение центра тяжести с «политической» на «культурную» кор-ректность. Эпоху «гласности» как создание возможности для торжества «здра-вого смысла» над «идеологией» Горэм называет «революцией» и на протяжении первой четверти книги хорошо показывает, как наивный «инструментализм» в языковой политике (особенно с. 61—74) помешал демократическим силам пре-одолеть собственный словесный фетишизм, несмотря на возможность атаковать старых «аппаратчиков» по всему фронту.

Одержав риторическую победу над позднесоветской «гласностью» в августе 1991 г., демократы попали в ловушку, которую остроумно описал А. Алтунян в ра-боте, цитируемой М. Горэмом: «Оппозицией “гласности” стало не молчание, как это было при Горбачеве, а, скорее, свобода слова»[6]. С этой развилки, по-видимому, и предлагает Горэм описывать фазу культурно-языковой «деградации» (varieties of language degradation), которая, собственно, и привела к финальной фазе пост-советской эпохи, которая с неимоверным трудом находит (или попросту не на-ходит) не только тонкие инструменты самоанализа и исторической критики, но и простейшие инструменты самоописания.

Горэм считает закономерным, что на смену идеализированному представле-нию позднеперестроечного времени о способности свободного языка как носи-теля здравого смысла автоматически очистить и все общество, и каждого человека от ошибок минувшей эпохи придет вполне солдафонская уверенность многих в необходимости «проконтролировать все процессы» — и формирования нужного человека, и строительства правильного общества, и организации духовных инте-ресов. Путинский отрезок русской истории отмечен поэтому столкновением еще более противоречивых и разнозаряженных дискурсов, разбору которых посвя-щена вторая половина книги. Здесь предложен тонкий анализ языковой поли-тики на разных уровнях: ограничительных законов о языке, попыток впрыскива-ния церковного элемента в гражданский дискурс, возрождения, казалось бы, давно отгремевших баталий вокруг «языкознания» (вроде «демарризации» и «ремарризации», с. 28—35, 194), «плебеизации» политического дискурса и одновре-менного «повышения требовательности к речи наших людей».

Книгу завершает разбор первых последствий встречи современной России с новыми технологиями. Чем больше номинальное стремление официальных авторитетов обеспечить контроль над хотя бы некоторыми внешними прояв-лениями своеволия и свободы, тем «больше ада»: на деле руками троллей, спаме-ров и тому подобных акторов блогосферы воспроизводятся тот самый хаос и та самая какофония социальной атомизации, от которой предостерегают общество власти. При этом сам язык политики становится языком угроз и насилия, на фоне которых традиционные контрастные мотивы русского языкового дискурса — нормы и творческого обновления, «богатства» и нежелания перемен, «могуще-ства» и вульгарной беспомощности, «величия» и мелочной регламентации со сто-роны законодателей, «свободы» и страха перед свободой — выглядят все более карикатурно.

Чрезвычайно полезным у Горэма для носителей русского языка мне кажется анализ рефлективных и интроспективных практик, наблюдаемых в российских СМИ, а именно в том их сегменте, который с начала 1990-х гг. привлек россий-ских филологов к работе с перегруженным эмоциями слушателем и читателем. Разбор авторских стратегий ведущих радиопередач Ольги Северской, Марины Королевой, Ксении Лариной, а также авторов книг о языке Максима Кронгауза, Михаила Эпштейна, Алексея и Елены Шмелевых хорошо сочетается с портретом собирательного русского политика — носителя языка, не предполагающего ис-пользования в диалогическом режиме. Возможно, введение книг Горэма в обиход несколько более широкой читающей публики в России само стало бы событием в жизни русского языка конца постсоветской эпохи.

Трогательное приложение к книге адресовано, скорей всего, американским студентам автора: это русско-английский словарик пословиц и поговорок о языке, извлеченных из одной раннеперестроечной книги. Есть там и такая замечательная рекомендация: «Ешь больше, а говори меньше». Майкл Горэм подарил нам книгу, в которой много, очень много пищи для размышлений. Правда, и говорить о ней будут еще долго.


[1] Образование в антропологии и социальных науках // Антропологический форум. 2012. № 3. С. 34—39 (http:// ecsocman.hse.ru / data/2 012/04/23/1271942714/03_01_ forum_k.pdf).

[2] Там же. С. 35.

[3] Gorham M.S. Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutionary Russia. DeKalb, Ill.: Northern Illinois University Press, 2003. 277 p.

[4] См., например, его статью: Language Culture and Identity in Post-Soviet Russia: Economies of Mat [Obscenity] // So-viet and Post-Soviet Identities / Ed. M. Bassin and C. Kelly. Cambridge, UK: Cambridge University Press, 2012. P. 237— 253. См. также содержательную рецензию на эту книгу: Поселягин Н. Национальные идентичности и идентифика-ция национального // НЛО. 2013. № 121.

[5] См.: [Рецензия Полли Джонс (в пер. Марии Маликовой) на книги: Corney F.C.Telling October. Memory and the Ma-king of the Bolshevik Revolution. Ithaca: Cornell UP, 2004; Gorham M.S. Speaking in Soviet Tongues. 2003] // Антро-пологический форум. 2006. № 4. С. 356—361. См. также нашу статью о сравнении языковых проблем советской интеллигенции 1920-х и 1990-х гг.: Gusejnov G.Sprachprobleme der russischen Intelligenzija (ein Vergleich der 20-er und 90-er Jahren) // Jenseits des Kommunismus. Sowjetisches Erbe in Literatur und Film. Berlin: Verlag Berlin, 1996. S. 35—48.

[6] Алтунян А.Г. «Политические мнения» Фаддея Булгарина: идейно-стилистический анализ записок Ф.В. Булгарина к Николаю I. М.: Изд-во УРАО, 1998. С. 136.

Версия для печати