Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2012, 115

Поэтика vs. Политика

(повороты XX века)

 

Ключевые слова: ХХ век, филология, поэтика, политика, социология, антропология культуры

 

В. Ю. Вьюгин

 

ПОЭТИКА VS. ПОЛИТИКА (ПОВОРОТЫ ХХ ВЕКА)

 

В дискуссии об «антропологическом повороте», развернувшейся на страни-цах «Нового литературного обозрения», речь шла о многом: о вероятной его невостребованности «людьми, системой которых является академизм», при том что последний противопоставляется точке зрения, «которую можно обо-значить как субъективистскую»; о важности исследования «человека»; о кри-зисах в науке; о самом антропологическом повороте, о литературоведении и литературоцентризме, которые должны наконец отказаться от своих «царст-венных» позиций, и т.д. и т.п.1 Дискуссия носит прогностический характер и в качестве рефлексии по поводу метода, безусловно, очень интересна. Для филолога — думается, в первую очередь потому, что положение именно этой дисциплины в кругу других трактующих «человека» наук подвергается наи-большему сомнению.

Не осмеливаясь судить о будущем литературоведения, я подумал, что рав-ным образом небесполезно посмотреть, как складывались отношения между ним и другими науками в недавнем прошлом. Поскольку тема неохватна, со-средоточиться лишь на одном показательном аспекте мне представилось и возможным, и необходимым. Так возникли два полюса сопряжения: с одной стороны, — в качестве предельного выражения идеи эстетической имманент-ности (автономности, самодостаточности...) — в широком смысле «форма-лизм» и поэтика, с другой, как один из критериев полного развенчания этой автономности, — политика и дисциплины «гуманитарного цикла», которые в первых рядах, еще до ныне объявленного «анропологического поворота», принимали участие в этом затяжном конфликте на правах не только «наук», но и, по крайней мере в СССР, проводника государственной воли.

Разумеется, этот разговор нескончаем, что вынуждает ограничиться од-ними фактами, упуская из виду массу других, оставляя без подробного рас-смотрения множество имен и концептуально значимых вещей. Впрочем, в мире полифонических иерархий, каковым ныне представляется область гу-манитарного знания, иначе вряд ли может быть. Каждый из нас обладает собственным опытом чтения, а границы корпуса обязательной и канониче-ской литературы, по счастью, пока весьма подвижны. Мы будем попеременно обращаться то к общим и очень абстрактным моментам, то к частностям и случайностям, не пытаясь их выстроить в стройную пирамиду или причинно-следственную цепь. Цель состоит в актуализации нескольких «зон» — в боль-шей степени с оглядкой на ситуацию в России, — где давал о себе знать оче-редной «поворот» гуманитарной мысли.

 

ОТ ПРОТИВОСТОЯНИЯ К СМЕШЕНИЮ

 

«Формализм», который с успехом громила провластная критика в СССР, к концу ХХ века оказался чуть ли не единственным направлением отече-ственной теории, четко различаемым в хронологии литературоведческих тен-денций и учений2. К началу 1930-х годов в Советском Союзе с успехом была «преодолена» противопоставляемая ему «вульгарная социология»3, а между тем социологический взгляд на вещи наряду с антропологией и историей культуры до сих пор доминирует на общем рынке гуманитарного знания.

Несмотря на внутреннюю противоречивость, которая со временем стано-вится все более ясной, «формализм» вызвал громкий резонанс благодаря ма-нифестируемой им сосредоточенности на «форме» и отвлеченности от «со-держания», как бы их ни понимать. За это его превозносили последователи и критиковали противники, в том числе со стороны как «вульгарной», так и «цивилизованной» европейской социологии и антропологии.

В ХХ веке социология как новая общественная дисциплина прежде других противопоставила себя формализму как «чистому» литературоведению. Причем речь идет о конкретных практиках гуманитарного знания, за кото-рыми стояли не только свои институты и политика, но и свой терминологи-ческий аппарат, свои приемы описания, предпочтения в выборе аспектов. Вместе с тем, с точки зрения истории и географии гуманитарного знания, пе-рекрывающей границы отдельно взятого государства и его официальной идеологии, между формализмом и его критиками всегда существовали как свои очевидные зоны конфликта, так и менее явные области взаимодействия. Конечно, главными для тех же социологов искусства оставались принципы, противостоящие имманентной истории форм, однако «техника» вообще (и поэтика и лингвистика как инструментарий, позволяющий разобраться в социальных аспектах искусства, в частности) привлекалась ими с самого на-чала. Так, В.Ф. Переверзев в знаковом очерке «Творчество Достоевского», впервые вышедшем в 1912 году и переиздававшемся при советской власти, отказывая в жизнеспособности эволюционной схеме, по которой стиль Го-голя выводится из стиля Пушкина, а специфика Достоевского из гоголев-ской, все же не минует внимательнейшего исследования (заимствуя его же термин) «архитектуры» романов писателя как таковой4. Уместно в связи со сказанным вспомнить и «Формальный метод в литературоведении: крити-ческое введение в социологическую поэтику» (1928) П. Медведева как одну из попыток увязать две научные стратегии, с одной стороны, откровенно от-вергая формализм, а с другой — все же «снимая» и согласуясь с ним5. Адап-тация же формалистами концепций, заимствованных из психологии6 или со-циологии7, ныне, в свою очередь, тоже не является тайной8.

По прошествии времени в наших представлениях слишком многое поме-нялось. Теперь не совсем ясно, насколько формализм был формалистичен, а его оппоненты — «содержательны», насколько и в чем конкретно они сами себя друг другу противопоставляли: вокруг слишком много было политики. Однако хаос все же оставил после себя несколько идей, которые их как-то маркируют и между собой разводят. Вряд ли можно считать случайностью, что именно эти идеи не только «откладываются» в книгах по истории кри-тики и теории литературы, но и по-прежнему играют свою роль — может быть, не всегда столь провокационную — в более поздних попытках рассуж-дать о самой литературе.

В риторической войне, объявленной марксизмом искусствоведческому формализму и авангардному искусству, под «содержанием» прежде всего мыс-лились продуцируемые определенными экономическими условиями идео-логия, политика и классовое сознание, что, конечно, далеко не равнозначно представлениям о «содержании» в до- и внемарксистской логике, философии и поэтике. Но как раз благодаря такой легитимизируемой властью реинтерпретации абстрактные академические категории обрели в СССР силу полити-ческого оружия. Что бы ни понималось в данном контексте под «формой», это слово ассоциировалось и с конкретными именами, стилями, самим образом жизни в искусстве, и с совершенно определенным набором привычек, спосо-бов об искусстве рассуждать. Поскольку противопоставить всему этому, кроме прямых репрессий, можно было лишь другое искусство и другие дискурсы эстетики и формы, круг «форма — содержание», «поэтика — политика» не мог не замкнуться. Они вольно или невольно оказались взаимосвязанными.

 

НЕ НОВО, НО АКТУАЛЬНО: ПОЛИТИКА И ПОЛИТИКИ

 

Конечно, взаимозависимость политики и поэтики никак нельзя назвать све-жей темой, хотя и признать, что она превратилась в трюизм, пока не получа-ется. Аристотель, открывая свой знаменитый трактат определением полити-ческого, противопоставляет собственную трактовку той, согласно которой всякое властное отношение, характерное для людей, политично9, — считается, что он полемизирует здесь с Платоном10. Для Аристотеля политическим яв-ляется только самое важное, обнимающее все остальные «общение». Именно оно представляет собой государство. Исходя из этой антитезы, в контексте современной социальной и культурно-антропологической литературы, ка-жется, не Стагирит, а Платон одерживает верх. Политики тела11, прикосно-вения12, дружбы13, радости14, городской красоты15 и, наконец, «сексуальная политика мяса»16 без проблем преодолевают демаркационные линии, наме-ченные Аристотелем17.

Победа многочисленных политик над единой Политикой специфическим образом характеризует как саму антропологию, так и общество, где индиви-дуальное, интимное и обыденное столь же «научно привлекательно», сколь коллективное и правительственно-сакральное. Представить себе современ-ные гуманитарные исследования вне политического измерения чрезвычайно сложно, какую бы область человеческой жизни они ни затрагивали.

При взгляде на советскую литературу приходится говорить о категориче-ском подчинении и безоговорочном вовлечении в политику (в аристотелев-ском смысле) тех практик, которые еще недавно мыслились относительно свободными от нее и, несмотря на долгую традицию открытой цензуры, са-мостоятельными. Утилитарность или, говоря иначе, «орудийность»18 совет-ского искусства, провозглашаемая на протяжении всех лет существования строя, выражалась в первую очередь доктриной партийности литературы, возводимой к известной работе Ленина «Партийная организация и партий-ная литература» (1905)19, но также и знаменитой формулой Маяковского «к штыку приравнять перо» и бесконечными другими редупликациями ленин-ской идеи как чисто декларативного, так и практического характера20.

Конечно, сама идея родилась задолго до классиков марксизма, а тем более основателей советского государства. На заре современной политологии Ж. Бо- ден в своем «Методе легкого изучения истории», уделяя лишь толику внима-ния литературе, приговаривал последнюю к беспрекословному подчинению целям идеального государства21, и данная часть его проекта определенно со-гласовывалась с представлениями «древних»22. Трудно предположить, что только в ХХ веке или только в СССР желаемая утопия превратилась в дей-ствительность, однако сталинские 1930-е годы, вне всяких сомнений, явились апофеозом политизации эстетического.

В СССР институт искусства, несомненно, находился в зависимом поло-жении по отношению к политическим инстанциям. В условиях, когда писа-тель уже не мог, повторяя слова Ленина, «просто пописывать», а читатель «просто почитывать», им обоим оставалось лишь выбирать, быть «орудием», приравняться к «штыку» или оказаться напротив штыка, в лучшем случае став изгоем. Лучанарский еще скромничал, говоря в 1930 году: «Для нас воп-рос о литературе есть на три четверти (выделено мною. — В.В.) вопрос о ли-тературной политике, о деятельности нашего класса как сознательной, орга-низованной силы в области литературы, для того чтобы использовать этот социальный фактор»23.

Далеко не каждому крупному мастеру, даже несмотря на его большое желание, удавалось удержаться на плаву при советской власти и тем более подняться на пьедестал. Объяснять же карьерные скачки и падения только логикой политических группировок, личной местью или симпатией вож-дя удается далеко не всегда. «Персоналии» зачастую оказывались менее значимы, чем производимый ими художественный продукт. Например, «са-моустранение» большого автора лишь освобождало от необходимости с ним считаться: как известно, самоубийство певца революции Маяковского было немедленно объявлено противоречащим логике того, что он делал как лите-ратор, и мотивировалось нелепым стечением сугубо личных обстоятельств. И напротив, не всякая художественная продукция признавалась годной в ка-честве «орудия» классовой борьбы. При всей своей нелюбви к «формализму» именно политики в данном отношении оказывались к форме очень чутки.

«Микстура» под условным названием «политическая эстетика» или «эсте-тическая политика» была прописана ХХ веку во многом благодаря марк-сизму: «ленинскому», «троцкистскому», «сталинскому», «классическому», «ортодоксальному», «вульгарному», «ревизионистскому», «западно-акаде-мическому»... — во всем множестве его изводов и разветвлений. Ленинское «учение» задолго до известных западных работ 1960-х годов успешно разру-било культуру по классовому принципу. Что, правда, не обернулось поли-тико-репрессивными последствиями для всего в ней внепролетарского, ведь в противном случае пришлось бы отказаться действительно от всего.

Дело касалось не только эфемерностей культурного наследства. Из данной теоретической дихотомии вытекало затруднение самого что ни на есть прак-тического и жизненно важного характера. Если искать скрытые практические мотивы за идеологическими манифестациями и политическими действиями, одна из негласных задач последователей Ильича должна была состоять в том, чтобы риторически «снять» бросавшийся в глаза парадокс, когда эксплуата-торы, пусть и революционно настроенные, исправно и, главное, сознательно «служили» эксплуатируемым, занимая при этом почетные места в социаль-ной иерархии: революционные лидеры и образованные «спецы», включая «инженеров человеческих душ», по обыкновению, как известно, имели со-мнительное классовое происхождение. На рубеже второго и третьего деся-тилетия ХХ века именно кампания против Переверзева, если говорить о связке «искусство — социальное происхождение», болезненно обнажила это противоречие: как может дворянин, сын банкира, семинарист, граф и т.п. вы-ражать точку зрения рабочего класса?24 В центре дискуссии оказалась опас-ная дилемма — можно ли, «осознав» марксистскую «истину», освободиться от греха классового рождения?25

«Вульгарность» В.Ф. Переверзева, его «союзников» и последователей за-ключалась, согласно восторжествовавшей генеральной линии, в отказе при-знавать возможность активного вмешательства в законы литературы, пони-маемой как социальный процесс. Луначарский ставил в вину Переверзеву утверждение, которое метафорически излагал так: «Можно быть ботани-ком, но нельзя быть садовником»26. Обновленная марксистская мысль упре-кала вульгарный социологизм в пассивности, созерцательном позитивизме27, настаивая на потенциале социального действия. Насколько теории исто-рика литературы соответствовали данному стереотипу, вопрос отдельный. Так или иначе, «спец» Переверзев хорошо сыграл роль оппонента, хотя бы и фантомного.

 

МАРКСИСТЫ: ЭСТЕТИКА ПРОТИВ СОЦИОЛОГИИ

 

В многомерной ситуации, сложившейся вокруг Переверзева, в который раз обнажилось сцепление научной и чисто политической аргументации, столь действенное при низвержении доминирующей научной парадигмы. В связи с этим пример знакового посредника между советским и западным марксиз-мом (и к тому же сына директора крупного банка) Г. Лукача28, думается, вполне показателен. Его голос в «дискуссии» был далеко не последним.

Философа Лукача, как и других, не устраивали пассивность формализма и социологии. Он, как известно, с адресацией к Гегелю претендовал на некий новый отнологизм, где, с одной стороны, форма и содержание диалектически неразделимы, а с другой — форма развивается по объективным законам и не-зависимо от сознания художника29. Претензии представителей столкнув-шихся направлений носили бы вполне концептуальный характер, если бы не политика. Онтологизм Г. Лукача, исполнявшего на текущий довольно крат-кий момент функцию «ортодокса»30, был надежно ею прикрыт. Так что при обсуждении его статьи о романе для «Литературной энциклопедии», где од-ним из приглашенных оказался Переверзев, критика в основном сводилась к добиванию усомнившегося в Лукаче Переверзева, а отнюдь не к анализу самого доклада Лукача. Политичность литературы и литературной критики в качестве аргумента манифестировалась в первую очередь. Е.Ф. Усиевич сразу после выступления прародителя и бывшего представителя «перевер- зианства» (Переверзев на этой же встрече от «переверзианства» отказался) заявила: «РАППовская критика, разбив переверзевщину политически и ор-ганизационно, не смогла довести до конца критику основ этой антимарк-систской теории»; «...методологические установки В.Ф. Переверзеза — вещь опасная и приводящая к совершенно определенным политическим выводам...»31, — разумеется, выступление подкрепляла ссылка на инструкции главного, а может, и единственного в СССР политика тов. И.В. Сталина32. Иными словами, в Советском Союзе политичность искусства, его формы и содержания, никогда не была тайной.

 

А ТАМ, НА ЗАПАДЕ...

 

Для западной науки середины ХХ века политичность искусства раскрылась тоже во многом благодаря марксистам. Представителям Франкфуртской школы33 (можно долго обсуждать, насколько реальны и существенны здесь были интеллектуальные связи с марксистами из СССР34, включая Г. Лу- кача35), как известно, влияние политики на интеллектуальную сферу вообще представлялось величиной доминантной.

Заняв должность директора франкфуртского Института социальных ис-следований в январе 1931 года, М. Хоркхаймер противопоставил свою буду-щую деятельность современному социальному позитивизму и эмпиризму36. Несмотря на то что Хоркхаймер прежде всего имел в виду участников Вен-ского кружка37, ситуация отчасти напоминает дискуссию о вульгарном социо-логизме в России. Критика политического квиетизма, ассоциировавшегося с позитивизмом, была неотъемлемой частью академической деятельности франкфуртцев38.

Так, у В. Беньямина, который «вводит» «в теорию искусства новые по-нятия», отличающиеся «от более привычных» «тем, что использовать их для фашистских целей совершенно невозможно», «однако они пригодны для фор-мулирования революционных требований в культурной политике»39, искус-ство и политическая борьба поставлены в прямую взаимозависимость. Его приговор современному искусству однозначен: «В тот момент, когда мерило подлинности перестает работать в процессе создания произведения искус-ства, преображается вся социальная функция искусства. Место ритуального основания занимает другая практическая деятельность: политическая»40. М. Хоркхаймер и Т. Адорно в «Диалектике просвещения», отождествляя биз-нес с политикой и декларируя замену искусства культиндустрией, пишут: «Представление о стиле как о чисто эстетической закономерности является обращенной в прошлое романтической фантазией. В единстве стиля <...> на-ходит свое выражение в каждом из обоих случаев различная структура соци-ального насилия»41.

Схожим образом размышлял Хоркхаймер еще в «Искусстве и массовой культуре», объясняя, в частности, популярность искусства в тоталитарных государствах активностью пропаганды, а в «демократическом мире» — дея-тельностью власть имущих и влиянием секретной полиции42. Г. Маркузе в «Эстетическом измерении...», играя с парадоксами политики и эстетизма, говорит о призванности искусства быть революционным и, утверждая, что «политический потенциал искусства лежит только в его собственном эсте-тическом измерении», отдает предпочтение Рембо и Бодлеру в сравнении с Брехтом43. Для «диалектичного» Т. Адорно, доказывающего иллюзорность автономии художественного произведения и его социальный характер, по-литическая сторона искусства не является ее неотъемлемым атрибутом44, но искусство для него, несомненно, включено в политику. Он, например, объ-ясняет нововведения Шёнберга, связанные с камерной формой квартета, про-водя аналогию между симфонией с ее предрасположенностью к большим за-лам и парламентом45. Политически подходит Адорно к фигуре дирижера, ко-торый «символизирует власть, господство и своим костюмом — одновременно одеждой господина и циркового шталмейстера, размахиваю-щего плетью, — и одеждой обер-кельнера»46. А фатальное значение «Мей-стерзингеров» Р. Вагнера Адорно видит в том, что они «одурманили целую нацию, — своим лживым идеализированным образом, миражом, своей мни-мой просветленностью, эстетически — в социальных условиях либерализма — предвосхищая те преступления, которые позже совершили эти люди, по-литические преступления против человечества»47.

Напоминая о том, что по поводу культуры и политики все члены школы придерживались в общем схожего мнения, Л. Левенталь в беседе с Х. Дубилем (1979) выделяет вопрос о положительной и отрицательной политической эф-фективности искусства. Вспоминая тезис В. Беньямина об эстетизации поли-тики при фашизме, а также о равной политизации искусства при коммунизме, он настаивает на том, что настоящее искусство (противоположное политизи-рованному) всегда является посланием сопротивления и созидательного про-теста против социальных невзгод48. Общая интенция Франкфуртской школы с очевидностью содержала сильнейший идейный заряд. При ее огромном влиянии на ХХ век не удивляет то обилие работ, посвященных дилемме «по-литика и эстетика», которое появилось уже позже, с ее закатом.

В то же время нельзя обойти и тот вклад, который внесли М. Фуко с его лозунгом «власть есть везде» или же Ж. Делёз и Ф. Гваттари. Если отноше-ния власти в систематике марксистов тяготели к строго иерархическому по-рядку, а политика мыслилась как дело государственное, то у Делёза и Гват- тари она выглядит совсем по-другому. Основываясь на метафоре ризомы, противопоставляемой единому «корню» (иерархии), авторы «Тысячи плато» под политикой понимают всякое отношение доминирования и подчинения вообще. Даже маленький Ганс — герой психоаналитического сочинения Фрейда, где описывается семейная ситуация, — постоянно совершает именно политический выбор49. В том же ключе они определяют «политику науки», где, что свойственно любой вещи, есть и безумие, и наведение порядка: «"Политика науки" как раз и обозначает такие внутренние для науки потоки, а не только лишь внешние обстоятельства и государственные факторы, воз-действующие на нее извне и вынуждающие создавать тут атомные бомбы, там транскосмические программы и т.д.»50. «Прагматика — это политика языка»51, — утверждают они, приводя в качестве иллюстрации Ленина и его «пластичное» отношение к лозунгам, исходящее из конкретного политиче-ского положения. Делёз и Гваттари, правда, имеют в виду при этом любую прагматическую ситуацию, а не только ту, в которой пребывает «профессио-нальный политик»52. Они говорят о политиках семейных пар, для них «лицо» — тоже политика. И вообще, перешагивая социальность политики, они констатируют: «До бытия имеет место политика»53.

Политику «меньшинств», пытающихся распространить свое влияние и стать «большинством», Ж. Делёз противопоставляет политике «сопротивле-ния» Фуко, которому принадлежит классический анализ микровласти54 и не без прямого влияния которого начиная с последней трети ХХ века множатся различного рода не совсем политические в привычном смысле слова поли-тики. Фуко тоже сталкивает Политику и политики: «Ведь отношения власти существуют между мужчиной и женщиной, между тем, кто знает, и тем, кто не знает, между родителями и детьми, внутри семьи. В обществе имеются ты-сячи и тысячи различных властных отношений, а значит, отношений силовых и, следовательно, существует множество мелких противостояний, в некото-ром роде микросражений. И если верно, что этими малыми отношениями власти руководят, индуцируя их, крупные органы государственной власти или великие институты классового господства, то все-таки необходимо ска-зать, что и в обратном смысле всякое классовое господство или государст-венная структура могут функционировать должным образом, только если в самой их основе существуют эти малые отношения власти»55. Наконец, опре-деленной суммой размышлений Фуко о соотношении власти и культуры можно считать его же фразу, выбранную позже в качестве названия сборника его поздних интервью и эссе «Политика истины», вышедшего на английском языке56. Среди понимаемых разнопланово политических отношений, ко-нечно, оставлено место и искусству...

Обзор проблематики, которая уже давно стала достоянием подробнейших университетских курсов, можно было бы продолжать довольно долго, уточ-няя детали и добавляя подробности. Без всяких притязаний на тотальность формулы — подобной той, что выводят Делёз и Гваттари: «Абсолютно не-обходимы неточные выражения, дабы обозначить что-либо точно»57, — по чисто прагматическим соображениям приходится довольствоваться «ризоматической» реконструкцией некоторого бурления идей. В любом случае очевидно, что в нем потерялись и «формализм», и когда-то мощное, «насле-дующее» ему структуралистское движение, наряду с «новой критикой», тоже сдвигавшей баланс к имманентности литературы как эстетического объекта... Однако есть один момент, который вряд ли стоит игнорировать.

 

ПРОБЛЕМА РАЗЛИЧИЯ

 

Если философия и перестала претендовать на роль генератора фундамен-тальных идей, то, имея в виду по меньшей мере XX век, она все же остается областью, где они находят свою сгущенную репрезентацию. Мне кажется, что и в споре об «антропологии культуры», и в предшествующих спорах одна ка-тегория особенно значима. «Различие» в буквальном смысле стало титуль-ным словом для философии, истории культуры и социологии второй поло-вины ХХ века58. С конца 1950-х годов столь непохожие друг над друга М. Хайдеггер, Ж.-Ф. Лиотар, Ж. Деррида, Ж. Делёз, П. Бурдьё, Н. Луман (либо, как в последнем случае, их издатели), не боясь повторений, упорно выносят его в заглавия книг59. Было бы, вероятно, преувеличением сказать, что «философия различия» заняла место философии тождества и противо-речия, — скорее, оно до сих пор пустует. Но сам факт символичен. Вопрос «быть или не быть?» для гуманитарной науки в ХХ веке в каком-то смысле действительно трансформировался в вопрос «различать или не различать?».

Дело не в философских спорах об «отнологической» или «гносеологиче-ской» природе различия, теперь уже вряд ли интересных, и не только в от-влеченной методологии, хотя она важна, — окруженный множеством импликатур, тот же вопрос, различать или не различать, что различать и каким образом, обусловливает форму и место отдельной практики в социальной структуре, определяет ее престиж и, более того, на институциональном уровне устанавливает, достойна ли она существования и поддержки60. Ни ис-кусство, ни политика, ни дисциплины, призванные или «желающие» ими за-ниматься, не составляют исключения из правила. Институциональное и ме-тодологическое в их отношениях, как и везде, тесно связаны. Но как раз по-этому в том, чтобы отделять одно от другого, есть свои выгоды.

Даже если пренебречь эстетикой, равно как и поэтикой, размышляя об ис-кусстве, мы все равно рано или поздно вернемся к опыту, который ими на-коплен. Случай с финалом такого знакового социологического труда, как «Различие: социальная критика суждения» П. Бурдьё, в своей полемике на-правленного против «чистой эстетики» Канта, здесь особенно демонстрати-вен. Положив своей целью окончательно разрушить эстетику, Бурдьё допол-няет английский перевод своей книги заключением, по которому его крайне легко заподозрить в отходе от первоначальных нигилистических установок61.

Социология, как известно, вообще не чужда «филологическому мышле-нию». Социологам, например (хотя, конечно, не только им), приходится при-бегать к контент-анализу, лишь между прочим замечая его сходство с привыч-ным для литературоведения анализом мотивным или — для лингвистики — лексико-семантическим62. Родственная «поэтике» «риторика», судя по назва-ниям многочисленных трудов по социологии, истории культуры и политики, в последние двадцать-тридцать лет тиражируется беспрерывно. В конце кон-цов, подобно литературной критике и истории, социология, повторяя слова одного из ее высокопоставленных представителей, нарративна, интерпрета-ционна, дескриптивна, аллюзивна, риторична и, главное, должна быть таковой (эта характеристика прозвучала из уст президента Южного социологического общества Виргинии Дж. Рида, ознаменовав собой в том контексте поворот от эмпирико-статистических методов к теоретическим исследованиям)63.

Так называемая «чистая эстетика» (допуская, что она вообще когда-либо существовала) в ХХ веке себя решительно скомпрометировала, но специ-фику самой сферы эстетического с вытекающей необходимостью релевант-ного дискурсивного окружения, классификационного инструментария и тер-минологии игнорировать сложнее. Можно сказать, что искусство лишь «конструируется» нами, но трудно отвергнуть мысль о том, что такая «кон-струкция» закреплена историей и имеет свой устойчивый «субстрат». Стрем-ление же выделять искусство из общего ряда неминуемо приводит к поиску его собственных черт и закономерностей и в том или ином синонимическом обличье к тому, что издавна называется эстетикой и поэтикой...64

При концентрации на поэтике (или истории литературы) тем более важно отгородиться от той благостной (совершенно несходной с беньяминовской и зиберберговской) «эстетизации», которая популярна теперь в отношении к истории русской литературы ХХ века. Эта крайность полностью пренебре-гает политикой и идеологией и всеми теми выгодами, которые дает выход за пределы имманентной «эстетической истории». После того как отечествен-ная гуманитарная наука открыла для себя русское зарубежье и получила возможность свободно обсуждать запрещенные имена, стремление создать новую картину национальной культуры приводит к удивительной гармони-зации абсолютно несовместимых в истории стихий. «Симулякры» М. Шо-лохова — если иметь в виду только литературу, — И. Шмелева, М. Булга-кова, А. Платонова, И. Бродского, А. Фадеева, Б. Пильняка, Е. Замятина, М. Горького и Вс. Иванова, В. Набокова и А. Солженицына, А. Ахматовой и Д. Бедного... вдруг инкарнируются в новой реальности, где нет места ни по-литическому, ни идеологическому, ни «атеистически-религиозному» разме-жеванию, не говоря уже о противоречиях в рамках самой эстетики. В погоне за благополучной — «культурной» — историей пафос всеобщей консолида-ции пришел на смену лозунгам о классовой борьбе, а борьба за власть внутри артистических корпораций, словно ее никогда и не было, свелась к сюжету подавления всех деятелей искусства некоей абстрактной «авторитарностью» даже тогда, когда сам деятель с очевидностью ее и представлял.

Уход от политики в поэтику, в «структуры», стихосложение, стилистику, синтаксис, метрику подкреплен серьезной научной традицией, не миновав-шей и СССР, где он стимулировался еще и элементарным неприятием ком-мунистического догматизма. Однако это не относится к сложившемуся умильному положению дел. Конфликт между политикой (социологией, ант-ропологией и т.п.) и поэтикой («чистой» эстетикой и историей литературы) и связь между ними имеет смысл четко обозначить уже поэтому.

Постоянно размываемые границы между гуманитарными дисциплинами в ХХ веке оставались границами, покуда их хотелось по тем или иным при-чинам замечать. Только это заставило как появиться, так и исчезнуть «фор-мализм», «вульгарную социологию», пришедший ей на смену «отнологи- ческий эстетизм», который тут же был разоблачен политически; также и искусство утратило свою автономность, сливаясь либо с политикой, либо с повседневностью... По аналогии, думается, любой «поворот» в гуманитар-ной сфере в принципе описывается в категориях различия и различения. «Воля к различию», конечно, в свою очередь обусловлена какими-то суще-ственными для индивида социальными причинами, и судьба литературове-дения (искусствоведения, эстетики) в данном отношении нисколько не от-личается от судеб других дисциплин. Оно живо, покуда востребовано, продается, служит и т.д. В этом смысле выгода от фундированного социально «субъективизма» (либо «конструктивизма», в противоположность «эссенциализму») действительно очевидна. Ведь он отвергает гегемонию какой-то одной-единственной науки. Лучше различать, чем оставлять нечто без вни-мания, пусть даже ради того, что признается ныне существенным. Интересно столкновение и сосуществование разных дисциплинарных подходов к «че-ловеку» — в некоей общей дискуссии на неких общих площадках обсужде-ния, а не диктатура одного из них, в какой бы форме она ни выражалась. Та-ким образом, на фоне междисциплинарного объединения «гуманитариев» под знаком очередного поворота желательно сохранить и их специализацию.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1) См. особенно дискуссию вокруг статьи Н. Поселягина «Антропологический пово-рот в российских гуманитарных науках» в 113-м номере «НЛО».

2) Рядом с формализмом в качестве экспортно-конкурентного товара должна быть упомянута диалогическая критика М. Бахтина. Показательна в данном отношении хронологическая шкала теоретического критицизма, представленная, например, в «Словаре литературных терминов» М. Абрамса, где русский формализм откры-вает список современных течений и главенствует на протяжении 1920—1930-х го-дов. Согласно ему, диалогическая критика в 1980-е годы доминирует наряду с но-вым историзмом иculturalstudies (AbramsM.H.Aglossaryofliteraryterms. 7 ed. Fort Worth: Harcourt Brace College Publishers, 1999. P. 320). Этакартинанеособенноотличаетсяотпредставленнойв«The Cambridge History of Literary Criticism» (Vol. 9. Cambridge, UK; NewYork: CambridgeUniversityPress. 2008).

3) Уже к середине 1930-х годов различие между одинаково враждебными новой сталин-ской культуре формалистами и «социологами», будь то Переверзев или Лифшиц, не проводилось (об этом см., например: Ленерт Х. Судьба социологического направления в советской науке о литературе и становление соцреалистического канона: переверзевщина / вульгарный социологизм // Социалистический канон. СПб., 2000. С. 336).

4) Прежде чем заявить о Достоевском как о поэте города и «упаднического мещанст-ва», Переверзев тщательно анализирует влияние на него стиля и поэтики Гоголя — в их противоречии пушкинским. Переходя далее к своей, по сути, социопсихологической «характерологии» героев Достоевского, а затем к общей оценке его творче-ства в терминах религиозной политики (православие против католицизма) и, если можно так выразиться, «романтического антропологизма», противопоставляющего русскую смиренность западной гордыни, он предварительно декларирует принцип единства и взаимозависимости формы и содержания: «Новые формы требуют но-вого содержания, как новое содержание требует новых форм»; «Стиль Достоев-ского — совершенно новый вид стиля, гармонирующий с новым содержанием» (Пе-реверзев В.Ф. Творчество Достоевского: Критический очерк. М.: Современные проблемы, 1912. С. 60, 75).

5) Д. Хейлукладывает «Волошинова/Бахтина» врамки «социальногоформализма» (Hale D. Social Formalism: The Novel in Theory from Henry James to the Present. Stan-ford: StanfordUniversityPress, 1998).

6) Эту преемственность недавно продемонстрировала И.Ю. Светликова (Светлико- ва И.Ю. Истоки русского формализма: традиция психологизма и формальная школа. М.: Кафедра славистики университета Хельсинки; Новое литературное обозрение, 2005).

7) О заимствовании «умеренными формалистами» социологических идей говорит, например, А. Дмитриев в статье «"Академический марксизм" 1920—1930-х гг.: за-падный контекст и советские обстоятельства» (НЛО. 2007. № 88. С. 24).

8) Даже у О. Ханзен-Лёве, книга которого ориентирована на выявление системы рус-ского формализма без особой претензии на междисциплинарность, исходя из ис-тории эстетических идей, вначале возникает психологический термин «восприя-тие», а в конце, применительно к быту — социологический анализ. Получается, что сам формализм в чистом виде как бы и не существовал. В только что вышедшей книге о формалистах Я. Левченко, переводя разговор о методе формализма в сферу поведения интеллектуалов в переломную эпоху, пишет: «Всестороннее изучение в аспекте истории науки <...>, идеологии, политики прошло множество этапов, но неизменно давало повод говорить о нехватке теории в рамках формалистского про-екта» (Левченко Я. Другая наука: Русские формалисты в поисках биографии. М.: Изд-во Высшей школы экономики, 1912. С. 9).

9) «Неправильно говорят те, которые полагают, будто понятия "государственный муж", "царь", "домохозяин", "господин" суть понятия тождественные. Ведь они считают, что эти понятия различаются в количественном, а не в качественном от-ношении» (Аристотель. Политика // Аристотель. Собр. соч.: В 4 т. М.: Мысль, 1983. Т. 4. С. 376).

10) Тамже. С. 760.

11) От, например, однойиздавнихкнигН. Хенли(HenleyN.Body politics: power, sex, and nonverbal communication. N.Y.: PrenticeHall, 1977) до десятков текстов послед-них двух десятилетий. Само понятие, столь характерное для феминистического дискурса, часто возводят к метафорике М. Фуко (см., например:PundayD.Fou- cault'sBodyTropes// NewLiteraryHistory. 2000. Vol. 31. № 3).

12) Manning E. Politics of touch: Sense, movement, sovereignty. Minneapolis: University of Minnesota Press, 2007.

13) Семинар Ж. Деррида 1988—1989 гг. и книга под тем же названием:DerridaJ.Poli- tiques de l'amitie: Suivi de L'oreille de Heidegger. Paris: Galilee, 1994.

14) Marcus L. The politics of mirth: Jonson, Herrick, Milton, Marvell, and the defense of old holiday pastimes. Chicago: University of Chicago Press, 1986.

15) Bogart M. The politics of urban beauty: New York& its Art Commission. Chicago: Uni-versity of Chicago Press, 2006.

16) Adams C.J. The sexual politics of meat: a feminist-vegetarian critical theory. 20th anni-versary ed. NewYork; London: Continuum, 2010.

17) Популярность формулы давно перешагнула границы литературы научного харак-тера. Можновспомнитьхоррор-фантасмагориюК. Баркера(Barker C. The Body Politic // Barker C. Books of Blood. London: Weidenfeld& Nicolson, 1986. Vol. IV), где реализуется старая антропологическая метафора «человек как государство», альбом группы новой волны « Рефлекс» « Политика танца» 1982 года или, при слу-чайном выборе из многого, совсем недавний роман Ж. Кармайкл(CarmichaelG. ThePoliticsofLove (NoireFever). ParkerPublishing, LLC, 2007), сюжет которой строится на внезапном подчинении политических соображений силе страсти.

18) Аристотель противопоставляет активную деятельность (praktikon) деятельности продуктивной (poetika). Первая — удел зодчих, господ, вторая — работников, ра-бов, то есть орудий (Аристотель. Политика. С. 381).

19) Где он, в частности, писал: « Издательства и склады, магазины и читальни, библио-теки и разные торговли книгами — все это должно стать партийным, подотчетным. За всей этой работой должен следить организованный социалистический проле-тариат, всю ее контролировать, во всю эту работу, без единого исключения, вносить живую струю живого пролетарского дела, отнимая, таким образом, всякую почву у старинного, полуобломовского, полуторгашеского российского принципа: писа-тель пописывает, читатель почитывает» (Ленин В.И. Полн. собр. соч. М.: Гос. изд. политич. лит-ры, 1960. Т. 12. С. 101 — 102).

20) Для детской советской литературы оружейную метафорику возводят к статье Л. Кормчего «Забытое оружие», опубликованной в «Правде» в 1918 году (см., на-пример: Хеллман Б. Детская литература как оружие: творческий путь Л. Кормчего // Убить Чарскую: парадоксы советской литературы для детей (1920—1930-е гг.). СПб.: Алетейя, 2012).

21) «Гражданский порядок определяет и развитие литературы, например толкователей закона Божьего или законов человеческих или тех, кого древние называли софи-стами, а позднее стали называть грамматиками, философами и математиками. Древние совершенно справедливо называли эту сферу архитектоникой, потому что она предписывает законы всем мудрецам во всех областях знания таким обра-зом, чтобы их деятельность была направлена на общее благо, а не на причинение смут и нанесение ущерба государству» (Боден Ж. Метод легкого познания исто-рии / Пер. М.С. Бобковой. М.: Наука, 2000. С. 29).

22) «Не дело основателей самим творить мифы, им достаточно знать, какими должны быть основные черты поэтического творчества, и не допускать их искажения» (Платон. Государство // Платон. Собр. соч.: В 4 т. М.: Наука, 1944. Т. 3. С. 142).

23) Заключительное слово А.В. Луначарского на семинаре Института красной про-фессуры 5 июня 1930 г. // Контекст. 1972: Литературно-теоретические исследо-вания. М.: Наука, 1973. С. 324.

24) Потенциальный ответ на вопрос, каким образом граф может служить революции, конечно, был дан В.И. Лениным в «Лев Толстой как зеркало русской революции», но его риторику в определенный момент классовой борьбы и институциональной перетряски явно потребовалось оживлять и подогревать.

25) «Первое открытое и решительное выступление против П. было сделано тт. Луна-чарским и Лебедевым-Полянским на московской конференции словесников в на-чале 1929. Осенью 1929 на пленуме правления РАПП также была развернута кри-тика переверзевской системы в выступлениях Л. Авербаха и Ю. Либединского. Вскоре после пленума РАПП, в конце 1929, началась дискуссия в Институте лит-ры, искусства и языка Комакадемии» (Михайлов А. Переверзев Валериан Федо-рович // Литературная энциклопедия: В 11 т. Т. 8. М.: ОГИЗ РСФСР, Гос. словарно-энцикл. изд-во «Сов. энцикл.», 1934. С. 501—502.

26) Заключительное слово А.В. Луначарского на семинаре Института красной про-фессуры... С. 325.

27) В качестве предшественников Переверзева Луначарский упоминает О. Конта и Бюхнера.

28) А. Дмитриев пишет: «Новая же установка философии 1920-х годов на онтологию <... > была в марксистской философии реализована Лукачем, Коршем <... > и под-хвачена затем молодыми Гербертом Маркузе и Теодором Адорно» (Дмитриев А. «Академический марксизм» 1920—1930-х годов. С. 20).

29) Из многочисленных писаний Лукача сошлемся на его краткую, однако четко вы-ражающую эту идею и укорененную именно в советском контексте журнальную статью: Лукач Г. К проблеме объективности художественной формы // Литера-турный критик. 1935. № 9.

30) Решительно невозможно понять, почему Жданова, например, считают «ортодок-сом», а Лукача нет: Ежов сменил в свое время Ягоду, Берия — Ежова, но и тот, и другой, и третий в конкретный момент исполняли свою роль. В любом случае оста-новимся на том, что «ортодоксальный» в 1930-е годы марксизм — это марксизм, дозволяемый Сталиным, то есть понятие весьма изменчивое и требующее учета конкретной исторической ситуации, вплоть до года и месяца.

31) Проблема теории романа (Доклад Г. Лукача в секции литературы Института фи-лософии Коммунистической академии (автореферат) // Литературный критик. 1935. № 2. С. 236).

32) Сам Лукач не скрывал своей точки зрения на отношение политики к эстетическим спорам. Например, в связи с дискуссией об экспрессионизме он писал: «Можно ли признать нашу дискуссию чисто литературной? Я думаю, что нельзя. Я думаю, что борьба между двумя литературными направлениями и их теоретическими об-основаниями не вызвала бы такого большого интереса, такого широкого отклика, если бы последние итоги этой дискуссии не имели значения для политической проблемы...» (Лукач Г. Спор идет о реализме // Интернациональная литература. 1938. № 12. С. 186).

33) В литературе вообще отмечается, что «именно искусство привлекло основные ин-теллектуальные энергии и дарования западного марксизма»(AndersonР.Conside-rationsonWesternMarxism. London: VersoEditions, 1989. P. 76).

34) Родственность между советской «еретической» социологией и западной социоло-гией, философией и антропологией культуры была видна «истинным» марксистам. М.А. Лифшиц в разоблачительной статье «Вульгарная социология» без колебаний устанавливает общность, если не преемственность, между Н.А. Рожковым, В.Ф. Пе- реверзевым, А.А. Богдановым, М.Н. Покровский, В.М. Фриче, В.М. Шулятиковым с их, по словам Лифшица, «наивным фанатизмом вульгарной социологии» и — про-пуская ряд имен — К. Мангеймом, М. Хоркхаймером, А. Хаузером, М. Фуко и Маклюэном (Лифшиц М.А. Собр. соч.: В 3 т. М.: Изобразительное искусство, 1986. Т. 2. С. 236, 243, 244 и др.). И ныне, точнее с 1990-х годов, «вульгарный социологизм» Переверзева смело реабилитируется именно в связи с интересом «зарубежных ис-следователей к социологическим методам в русском литературоведении» (напри-мер: Николаев ПА. Русская классика в оценке историко-социологического литера-туроведения 20-х гг. (В.Ф. Переверзев ) // Классика и современность / Под ред. П.А. Николаева и В.Е. Хализева. М.: Изд-во МГУ, 1991. С. 6).

35) Традиционно эту причастность Лукача к началу Франкфуртской школы и даже ка-кое-то влияние, оказываемое на первых порах, берут в расчет (см., например:Botto- moreT.TheFrankfurtSchoolanditscritics. London: Routledge, 2002. Р. 29—30;HowA. Criticaltheory. Houndmills; Basingstoke; Hampshire; New York: Palgrave MacMillan, 2003. Р. 19—21, идр.). Однако, согласно другой точке зрения, Франкфуртская школа и концепции Лукача представляют собой две ветви западного марксизма (Дмит-риев А.Н. Марксизм без пролетариата: Георг Лукач и ранняя Франкфуртская школа (1920—1930-е годы). СПб.: Изд-во Европ. ун-та в Санкт-Петербурге; М.: Летний сад, 2003. С. 12). Судя по наблюдениям Мартина Джея, вовлеченность в практическую политику, скорее, заставляла Лукача от своих взглядов отрекаться, чем на кого-то влиять (JayM.Thedialecticalimagination: ahistoryoftheFrankfurtSchoolandtheIn-stituteofSocialResearch(1923—1950). London: Heinemann, 1976. P. 4, 36 и др.). В то же время имя Лукача звучит у Джея постоянно.

36) Как пишет Т. Боттоморе по поводу соприкосновений между Хоркхаймером и Лукачем в вопросе о социальной пассивности и активности, первый не принял вывода второго о том, что революционная партия должна пробудить правильное классовое сознание у пролетариата, и «тем не менее сходство в их позициях есть»(Botto- moreT.TheFrankfurtSchoolanditscritics. P. 17).

37) Ibid. Р.15.

38) Ibid. Р. 28.

39) Беньямин В. Произведение искусства в эпоху его технической воспроизводимости: Избранные эссе. М.: Медиум, 1996. С. 16.

40) Там же. С. 28.

41) Хоркхаймер М, Адорно Т.В. Диалектика Просвещения: Философские фрагменты / Пер. с нем. М. Кузнецова. М.; СПб.: Медиум; Ювента, 1997. С. 162.

42) «Supply and demand are no longer regulated by social need but by reasons of state» (HorkheimerM. Critical theory: selected essays / Translated by Matthew J. O'Connell and others. New York: Continuum Pub. Corp., 1982. P. 290).

43) Marcuse H. The aesthetic dimension: toward a critique of Marxist aesthetics. Boston: Beacon Press, 1978. P. X—XIII.

44) Адорно пишет: «Общественные конфликты, классовые отношения выражаются в структуре произведений искусства; политические позиции, с которыми соотносятся произведения искусства, напротив, являются эпифеноменами (побочными явле-ниями), в подавляющем большинстве случаев за счет тщательной проработки про-изведений искусства и в конечном счете содержащейся в них общественно значимой истины» (Адорно Т.В. Эстетическая теория. М.: Республика, 2001. С. 335). Однако это не мешает ему заключить: «Если в искусстве нельзя безоговорочно и бесцере-монно интерпретировать формальные характеристики политически, то тем не менее ни один его формальный элемент не лишен содержательных вкраплениий, которые имеют связь с политикой» (Там же. С. 368). Или: «Печать, которую политические направления накладывают на музыкальные, часто не имеет ничего общего с музыкой и ее содержанием» (Адорно Т.В. Избранное: социология музыки. М.; СПб, 1999. C. 62).

45) Там же. С. 85.

46) Там же. С. 96.

47) Там же. С. 147.

48) LowenthalL. Critical theory and Frankfurt theorists: lectures, correspondence, conver-sations. New Brunswick, N.J.: Transaction Books, 1989. P. 128—129.

49) ДелёзЖ., ГваттариФ.Тысячаплато: Капитализмишизофрения / Пер. Я.И. Свирского. Екатеринбург: У-Фактория; М.: Астрель, 2010. С. 25.

50) Там же. С. 241.

51) Там же. С. 137.

52) Там же. С. 137—138.

53) Там же. С. 335.

54) Не так давно проблема политики в ее движении от идей Маркса до философии Делёза была детально проанализирована, например, в работе Н. Тоберна:Tho- burnN.Deleuze, Marxandpolitics. London; NewYork: Routledge, 2003. Кроме про-чего, Н. Тоберн рассматривает и это различие в отношении между политиками Фуко и Делёза (Ibid. P. 41—46 и др.).

55) Фуко М. «Власть и знание»: беседа с Ш. Хашуми // Фуко М. Интеллектуалы и власть: Избранные политические статьи, выступления и интервью. М.: Праксис, 2005. С. 289.

56) Foucault M. The Politics of Truth / Ed. S. Lotringer, L. Hochroth. NewYork: Semib-text(e). 1997. Сама фраза взята из текста Фуко «Что такое критика?» (1978), транс-крипциякоторогобылаопубликованав: Bulletin de la Societe Frangaise de Philo- sophie. 1990. Vol. 84. № 2. Р. 35—63.

57) Делёз Ж., Гваттари Ф. Тысяча плато. С. 36.

58) Так, в отзыве на сборник работ Н. Лумана с говорящим названием «Теории раз-личия: переписывая описания современности» видный немецкий социолог Д. Бек- кер, подводя итоги, настаивает на том, что теория различия является ядром пост-модернистского мышления(LuhmannN.Theoriesofdistinction: redescribingthedescriptionsofmodernity/ Ed. byW. Rasch. Stanford, Calif.: Stanford University Press, 2002, задняяобложка).

59) Heidegger M. Identitat und Differenz. Pfullingen: Neske, 1957;DerridaJ. L' Ecriture et la difference. Paris: Editions du Seuil, 1967;Deleuze G. Difference et repetition. Paris: Presses Universitaires de France, 1968;Bourdieu P. La distinction: critique sociale du jugement. Paris: Editions de Minuit, 1979;LyotardJ.-F. Le differend. Paris: Editions de Minuit, 1983;Luhmann N.Theories of distinction... (2002), — собственно, это те имена и тексты, которые и связывают с так называемой «философией различия».

60) Связь эпистемологического и социального измерения демонстративно подчерки-вается, например, Н. Луманом. Редуцируя логическое понятие «интенции» Гус-серля к простому установлению различия, которым сознание оправдывает обозна-чение, размышление и желание что-либо обозначить, Луман не медлит перевести проблему из логико-философского плана в социальный, говоря о том, что различие (которое прежде было ключом к поиску единства мира или абсолютного духа, а теперь перестало быть таковым) является результатом формы социального диф-ференцирования(LuhmannN.Theoriesofdistinction... P. 45, 74—75).

61) Избегая долгих экскурсов, упомянем в этой связи лишь статью Д. Лосберга с трудно передаваемым по-русски названием «Дерриданский Кант Бурдьё: эстетика отвергающей эстетики»(LoesbergJ.Bourdieu's Derrida's Kant: The Aesthetics of Re-fusing Aesthetics // Modern Language Quarterly. 1997. 58. № 4). Как видно уже из подзаголовка, нарочитый отказ от эстетики, по мысли Лосберга, остается не чем иным, как все той же эстетикой. Ясно, что такое прочтение «Социальной критики суждения» не исчерпывает всего спектра мнений по поводу «искусствоведения» Бурдьё, но определенно отражает его часть. Социологи, правда, констатируют, что чтению Канта сам Бурдьё совершенно справедливо, с противопоставляемых кан-тианским социологических позиций, уделял не слишком много внимания, и не ре-комендуют читать «Различие...» «несоциологически»(Geldof K. Authority, Reading, Reflexivity: Pierre Bourdieu and the Aesthetic Judgment of Kant // Diacritics. 1997. Vol. 27. №. 1. P. 30).

62) Контент-анализ, вчастности, возводятквышедшемув 1932 годуклассическомуука-зателюфольклорныхмотивовC. Томпсона(Krippendorff K. Content analysis: an in-troduction to its methodology. 2nded. ThousandOaks, Calif.: Sage, 2004. P. 107). Тради-ционно разделяя два аспекта контент-анализа, количественный (в современной форме — компьютерный) и качественный, К. Криппендорф констатирует, что «ин-терпретационный», то есть качественный, подход к контент-анализу уходит корнями в социальные науки, критическую теорию, однако первым по порядку среди «трех источников» называет опять-таки теорию литературы (Ibid. P. 17). Инесмотря на то, что, по Криппендорфу, «современный контент-анализ превосходит традиционные понятия о символах, содержании и интенциях» (Ibid. P. XVIII), сам он не избегает привычных для семиотики, герменевтики, литературной и арт-критики терминов.

Собственно контент-анализ критикуется за разрыв между его количественной и качественной сторонами внутри самой социологии(BruceS, YearleyS.TheSageDictionaryofSociology. London; ThousandOaks, Calif.: Sage, 2006. Р. 48), которая все больше склоняется к интерпретационному подходу и «нарративизируется».

63) ReedJ.S. On Narrative and Sociology [Presidential address to the Southern Sociological Society, Norfolk, Virginia, April 14, 1989] // Social Forces. 1989. Vol. 68. № 1. P. 2 и др.

64) Абсолютно противоположную точку зрения — имея в виду исследования по рус-ской литературе, вышедшие относительно недавно, — высказывает М. Берг в «Литературократии»: «В литературе, порождающей символические ценности, дей-ствуют процедуры обмена и конкуренции, а то, что в филологии понимается под поэтикой, художественным приемом, традицией и т.д., является аргументами в борьбе за признание, успех, доминирование» (Берг М. Литературократия: Про-блема присвоения и перераспределения власти в литературе. М.: НЛО, 2000. С. 5). Спору нет, поэтика может рассматриваться как средство для очень разных целей, от доминирования до сублимации, однако она не перестает быть от этого сама со-бой. Но главное даже не в этом. В конце концов, исходя из предлагаемой логики, разве предпочтение, отдаваемое социологическому методу, нельзя рассматривать как аргумент «социологов» против «филологов» и прочей ветхости в той же самой борьбе за власть? Перед нами, скорее, две конкурирующие пресуппозиции, две ак-сиомы, равноценные в своей собственно логической бездоказательности и само-довлеющие в оформляемых ими областях знания и идеологии.

В свете современной полемики между эстетическим подходом к реалиям искус-ства и политико-социальными интерпретациями интересны попытки их объеди-нить. Например, М. Вартофски ставит задачей примирить крайности, показав, что корни кризиса, поразившего современный «арт-мир», лежат, с одной стороны, в от-носительно автономной диалектической истории искусства и художественной формы, а с другой — в его «политэкономии». Разделение этих сторон, по его мнению, ведет либо к упрощенной и односторонней формалистской эстетике, либо к столь же упрощенной «экономистической» и вульгарной социологии искусства(Wartof- skyM.W.ThePoliticsofArt: The Domination of Style and the Crisisin Contemporary Art// The Journal of Aesthetics and Art Criticism. 2993. Vol. 51. № 2. P. 217 и др.).

Версия для печати