Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2012, 114

Русский писатель Шолом-Алейхем

ntemp1

Ключевые слова: Шолом-Алейхем, перевод, автоперевод

 

Александр Френкель

 

РУССКИЙ ПИСАТЕЛЬ ШОЛОМ-АЛЕЙХЕМ

 

Существование «русскоязычного раздела» в обширном и многообразном ли-тературном наследии Шолом-Алейхема никогда не было секретом ни для ис-следователей, ни для читательской аудитории. Более того, в Советском Союзе этот биографический факт, вполне рядовой для еврейского литератора конца XIX — начала XX веков, сделался основанием для выспренней про-пагандистской риторики. Вот образцовый пример — фрагмент из брошю-ры к восьмидесятилетию еврейского классика, юбилею, отпразднованному в СССР с большой помпезностью и ставшему своеобразной «верхней точ-кой» в процессе его официозной канонизации:

Чуждый национальной ограниченности, великий еврейский народный пи-сатель мечтал о том, «чтобы его творчество влилось в могучий океан русской литературы». Ряд крупных произведений написан Шолом-Алейхемом на русском языке. Многие свои рассказы он сам переводил с еврейского языка на русский. В нем жило настойчивое и страстное стремление ознакомить русского читателя с миром идей и чувств обитателей черты оседлости...[1]

 

Расхожая цитата про «океан» здесь откровенно искажена[2], а реальные об-стоятельства сильно преувеличены («крупных», «многие»), но в целом — дей-ствительно писал, переводил, настойчиво стремился ознакомить.

Подобные реляции многократно повторялись в бесчисленных статьях, биографиях, послесловиях и предисловиях, но сами повести и рассказы, на-писанные Шолом-Алейхемом по-русски, что характерно, практически не пе-реиздавались (за редкими исключениями, о которых будет сказано ниже). Остались невостребованными и его автопереводы с идиша — соответствую-щие произведения приходили к русскому читателю в версиях, вышедших из- под пера уже других переводчиков. Или не приходили вовсе.

Скромные художественные достоинства русских текстов Шолом-Алейхема были важной, но, похоже, далеко не главной тому причиной (это под-тверждает отбор тех из них, которые все-таки вошли в «канонический» советский шеститомник). Скрывавшийся за знаменитым псевдонимом ре-альный человек — русифицированный «буржуазный интеллигент» Соломон Рабинович, получивший образование в русской школе, по-русски говорив-ший со своими детьми, да к тому же близкий к сионистскому движению, — плохо монтировался в идеализированный портрет, создаваемый творцами советской еврейской культуры. Шолом-Алейхему, «назначенному на долж-ность» главного дореволюционного предтечи этой культуры, полагалось быть бескомпромиссным борцом за права идиша, языка еврейских трудя-щихся масс. Творчество на языках национальной буржуазии — русском и иврите — усложняло картину и размывало образ. Пропагандистское при-менение «русскоязычным опытам» классика нашлось, но излишне концент-рировать на них внимание не полагалось. Этой странице его наследия над-лежало оставаться «забытой».

Собственно говоря, вся русско-еврейская литература, к которой «русско-язычный Шолом-Алейхем» принадлежал и по формальным признакам, и по существу, оказалась табуированной темой в советском литературоведении. Согласно модели, сложившейся в сталинскую эпоху и продержавшейся вплоть до горбачевской перестройки, братским национальным культурам коммунистической империи следовало развиваться на «языках народов СССР», в номенклатуру которых был зачислен и идиш. Мультилингвизм еврейской культуры, как, впрочем, и любой другой, в такую модель катего-рически не вписывался.

В рамках постперестроечной трансформации отечественной гуманитар-ной науки возродилось и изучение русско-еврейской литературы, «хроноло-гически первой нерусской ветви российской словесности»[3]. Тем не менее рус-ские произведения Шолом-Алейхема как органичная составляющая этой ветви не анализировались и даже не упоминались исследователями, на-сколько мы можем судить, ни разу[4]. Вероятно, имеет место инерция много-летнего идеологического «освоения» и пропагандистского «использования» еврейского классика, возносивших его на недосягаемый пьедестал и выры-вавших из реального исторического контекста. Пришло время вернуть писа-теля в этот контекст — для чего, среди прочего, требуется пристальнее вгля-деться в те страницы его литературной биографии, которые по разным причинам долгое время оставались в зоне умолчания.

 

«ЗАБЫТОЕ» НАСЛЕДИЕ

 

Историки русско-еврейской литературы уже указывали, хотя и осторожно, на то влияние, которое оказал ее основоположник Осип Рабинович (1817— 1869) на классиков еврейской прозы (на идише и иврите), прежде всего — Менделе Мойхер-Сфорима и Шолом-Алейхема. Речь шла как об унаследо-ванных ими у Рабиновича сюжетах, типажах, иронической интонации, так и более широко — о его произведениях как первых образцах еврейского лите-ратурного творчества, стремящегося соответствовать высоким стандартам русской литературы[5].

Однофамилец Осипа Рабиновича, Шолом Нохумович (Соломон Наумо-вич) Рабинович, ставший еврейским классиком под псевдонимом Шолом-Алейхем, никогда не называл среди своих предшественников этого полу-забытого прозаика и публициста, поборника еврейского просвещения (Гаскалы) и противника «жаргона», основателя первого еврейского журнала на русском языке — «Рассвет». В рамках собственной «литературной политики» Шолом-Алейхем предпочитал вести свою творческую генеалогию от фи-гур более значительных — Менделе Мойхер-Сфорима (для чего даже при-думал тому знаменитое прозвище — Der zeyde, Дедушка) и некоторых рус-ских писателей (в частности — Гоголя). Но его произведения, написанные по-русски, с их тематикой, формальными приемами, стилем, оказываются тем «пропущенным звеном», которое неопровержимо выдает в нем прямого продолжателя основанной Осипом Рабиновичем традиции. Карьера русско-еврейского писателя, который на имперском языке творит для европейски образованной еврейской элиты, явно всерьез рассматривалась начинающим литератором Соломоном Рабиновичем на рубеже 1870—1880-х годов, а возможно, и позже.

Судя по автобиографическим заметкам Шолом-Алейхема, сочинять сти-хи, поэмы, романы, драмы по-русски он начал еще в 17-летнем возрасте — су-щественно раньше, чем на идише. Мечтавший о литературной стезе юноша много читал и много писал. «Свои "произведения" я посылал во все еврей-ские и нееврейские [goyishe] редакции (я писал на древнееврейском и рус-ском языках), и редакциям, благодарение Богу, было чем топить печи...» — вспоминал он четверть века спустя[6].

В конце концов один его текст в русско-еврейской прессе все-таки по-явился. В 1884 году в петербургском «Еврейском обозрении», выходившем под редакцией убежденного маскила (сторонника Гаскалы), публициста Лео-на Кантора, был напечатан рассказ «Мечтатели», подписанный подлин-ным именем автора: С. Рабинович. Рассказ, посвященный традиционной для маскилим теме религиозного фанатизма еврейских народных масс, был не ли-шен схематизма и прямолинейной дидактики, но в то же время в нем уже от-четливо звучала характерная для всего творчества писателя ироническая интонация и теплое, сочувственное отношение к героям. Явно гордившийся публикацией в столичном литературном журнале, автор-дебютант восполь-зовался случаем и в своем первом письме к Менделе Мойхер-Сфориму не только представил себя последователем этого признанного мастера «жар-гонно-литературной нивы», но и указал на рассказ «Мечтатели» как на «блед-ный отблеск. прекрасных "Путешествий Веньямина III"»[7].

Но к моменту публикации в «Еврейском обозрении» уже почти год на страницах петербургского еженедельника «Yudishes folksblat» («Еврейский народный листок») печатались рассказы, очерки и стихотворения на идише, подписанные псевдонимом Шолом-Алейхем. Произведения нового автора привлекли внимание еврейских читателей. Карьера «народного писателя» (folksshrayber), творящего на «жаргоне», становилась для Соломона Рабино-вича все привлекательнее.

По стилистическим особенностям к раннему «русско-еврейскому периоду» Шолом-Алейхема можно отнести и две небольшие повести — «Роман моей бабушки» и «Горе реб Эльюкима», опубликованные позже, в начале 1890-х годов, в журнале «Восход», но подписанные, как и рассказ «Мечта-тели», не псевдонимом, уже хорошо знакомым еврейскому читателю, а настоя-щим именем автора. Обе повести затрагивают тему, по понятным личным обстоятельствам особо волновавшую молодого беллетриста, — тему браков, заключенных против воли родителей. Отдельные их герои и сюжетные ходы (сват-неудачник — в «Горе реб Эльюкима»; «вещий сон», в котором покойная сестра «подсказывает» матери «правильного» суженого для дочери, — в «Ро-мане моей бабушки») напоминают позднейшие произведения писателя.

Пожалуй, «Роман моей бабушки» и «Горе реб Эльюкима» — наиболее зре-лые сочинения из всех, написанных Шолом-Алейхемом по-русски. В то же время их автор явно испытывал трудности с тем, что являлось для него важ-нейшим изобразительным средством в произведениях на идише, — речевой характеристикой героев. Большую часть обеих повестей занимают монологи. Традиционную для русско-еврейской прозы проблему — передачу еврейской речи средствами русского языка — писатель решает традиционными же прие-мами. В монологах то и дело мелькают еврейские слова, транслитерирован-ные кириллицей (мегила, зивуг, шидухим, хаци-Элул и др.) и разъясняемые в сносках или скобках; изредка в них звучат еврейские пословицы и идиомы в буквальном русском переводе (тарелочка с неба, твердый еврей, между че-тырьмя глазами — вместо «с глазу на глаз»). Автор — так же как Осип Раби-нович и многие другие русско-еврейские прозаики — явно предполагал, что его читатель знает идиш и способен распознать эти «скрытые знаки» еврей-ской речи[8]. И тем не менее все эти вставки оставались лишь «декоративными элементами» и не решали проблему. Кажется, Шолом-Алейхем сам ощущал, что очень грамотный, правильный, «интеллигентский» русский язык, кото-рым написаны его повести, неорганичен в устах их героев — традиционных евреев из местечек черты оседлости. Несколько раз, употребив тот или иной русский оборот, он даже приводил в скобках его аналог на идише, передан-ный латиницей: «на здравие» (lechaim), «небом благословенная парочка» (Si- wug min haschomaim). Писатель словно подсказывал своему двуязычному чи-тателю, что монологи героев — «на самом деле» лишь перевод.

Обе повести были написаны уже после разорения киевского коммерсанта Соломона Рабиновича и его вынужденного переселения в Одессу. Некоторые подробности появления на свет первой из них сообщает историк и публицист С.М. Дубнов (1860—1941):

В это же лето (1891 года. — А. Ф.) Ш.-А. написал по-русски свою повесть «Роман моей бабушки», которую я редактировал со стороны языка без особенного труда, так как автор довольно хорошо владел русским языком. «Роман» был напечатан при моем посредстве в большом сборнике «Восхода», изданном осенью 1891 г. вместо книжек журнала, приостановленного пра-вительством на полгода[9].

 

В набросках воспоминаний Шолом-Алейхем так характеризовал этот жиз-ненный этап, указывая на себя в третьем лице: «1890—1891 (дела пошатну-лись, писатель перебрался в Одессу) — маленький перерыв для жаргона, пи-сал больше по-древнееврейски. и по-русски.»[10] Некритически восприняв эти заметки, едва ли не все биографы пытались представить его жизнь в Одессе как период активного сотрудничества с местными русскими газе-тами — «Одесским листком» и «Одесскими новостями», где в 1891—1892 го-дах он якобы регулярно публиковал свои фельетоны, очерки и рассказы[11].

Это неточно — ни по хронологии, ни по сути дела. Сотрудничество с рус-скими газетами продолжалось лишь три месяца и вовсе не носило актив-ного и многостороннего характера. К тому же началось оно лишь под самый конец проживания Шолом-Алейхема в Одессе — поздней осенью 1892 года, уже после значимого эпизода в его творческой биографии — неудачной по-пытки возродить ежегодник «Yudishe folks-bibliotek» («Еврейская народная библиотека»). Как известно, вместо полновесного тома писателю удалось из-дать лишь тоненький сборничек «Kol mevaser tsu der yudisher folks-bibliotek» («Предвестник Еврейской народной библиотеки»), целиком составленный из его собственных произведений, среди которых была и подлинная жемчу-жина первая серия писем Менахем-Мендла.

Сотрудничество писателя с «Одесским листком» получилось разовым. В са-мом конце декабря 1892 года в газете появился небольшой очерк «Сто тысяч», подписанный «прозрачным» псевдонимом Сэр (то есть Соломон Рабинович). Очерк был заявлен как начало цикла «Типы малой биржи». Видимо, предпо-лагалось представить читателям целую галерею героев, «подсмотренных», как и Менахем-Мендл, на одесской фондовой бирже. Но план этот остался нереа-лизованным — других текстов Сэра в «Одесском листке» не последовало.

Несколько более продолжительным оказалось сотрудничество с «Одесскими новостями». С ноября 1892 года по январь 1893-го раз в неделю там печатались «маленькие фельетоны» под общим заголовком «Стихотворения в прозе», при-чем их публикация открывалась сообщением от редакции, что представляемые эскизы принадлежат перу «популярного среди евреев народного писателя, из-вестного под псевдонимом "Шолом-Алейхем"», и что они «были, в числе многих других, изданы на еврейском разговорном наречии и переведены для нас самим автором»[12]. Итак, впервые к русскому читателю обращался не русско-еврейский беллетрист Соломон Рабинович, а именно Шолом-Алейхем, «народный писа-тель», то есть писатель, творящий на языке еврейских народных масс. Этот пер-вый в его творчестве опыт автоперевода ниже мы рассмотрим подробнее.

В конце января 1893 года на смену «Стихотворениям в прозе» в «Одесских новостях» пришли «Бабушкины сказки» — еще один цикл «маленьких фельетонов», также подписанных псевдонимом Шолом-Алейхем. Писатель пробовал свои силы в новом жанре — жанре рассказов, стилизованных под еврейские легенды о стародавних временах, польских панах, страшных раз-бойниках и бедных, но благочестивых евреях. Однако после двух «сказок» публикация цикла, явно предполагавшего дальнейшее развитие, оборвалась. Вскоре Шолом-Алейхем с семьей покинул Одессу.

Последний период русскоязычного творчества Шолом-Алейхема относится к концу 1890-х годов. Периодика на идише в Российской империи отсутствует, живущему в Киеве писателю практически негде публиковаться, и он возобнов-ляет сотрудничество с петербургским «Восходом». Речь идет не столько о но-вых произведениях, сколько о новой редакции написанных ранее текстов. Под названием «Сказки гетто» в «Восходе» появляются избранные миниатюры из цикла «Стихотворения в прозе», а в «Хронике Восхода», еженедельном при-ложении к журналу, — две главы значительно переработанных «Бабушкиных сказок». Шолом-Алейхем отослал в столицу и еще один — третий — рассказ из этого цикла. На обложке рукописи имелось некое «неясное указание на определенные условия», выдвигавшиеся автором[13]. Видимо, условия эти ока-зались для редакции «Восхода» неприемлемы, рассказ остался неопублико-ванным, а работа над циклом вновь прервалась, теперь уже окончательно.

По существу, это была последняя попытка Шолом-Алейхема «примерить» на себя «костюм» русско-еврейского писателя. С появлением в 1899 году варшавско-краковского журнала «Deryud» («Еврей») в истории еврейской ли-тературы начался новый этап, «жаргонист» Шолом-Алейхем получил нако-нец постоянную трибуну, для экспериментов с русским языком у него уже не было ни времени, ни, судя по всему, интереса.

В первые годы XX века писатель, пользовавшийся все большей и большей популярностью среди еврейских читателей, по-прежнему мечтал о завоевании и русской аудитории, на сей раз — через посредство различных переводчиков. К этому периоду относятся и его собственные переводческие опыты — в рус-ско-еврейских журналах появляются рассказы Шолом-Алейхема «Наши дети» (из цикла «Тевье-молочник») и «По этапу», переведенные самим авто-ром (эти тексты мы также проанализируем ниже).

Разумеется, перечисленными публикациями далеко не исчерпываются все обращения Шолом-Алейхема к русскому языку[14]. Известно, например, что одно время, в 1901 году, он работал над переводом на русский произведений Менделе Мойхер-Сфорима для инициированной Максимом Горьким антологии[15]; много позже, в 1913—1915 годах, писал по-русски сценарии немых филь-мов по мотивам своих книг[16]. Но эти начинания остались нереализованными, а рукописи — неопубликованными. Кроме того, по-русски написана значитель-ная часть писем Шолом-Алейхема, несколько его автобиографических очерков и мелких журнальных заметок, но эти тексты выходят за рамки нашей работы.

 

ПЕРЕВОДЧИК САМОГО СЕБЯ: «БУКЕТ»

 

Хорошо известно, какое значение Шолом-Алейхем придавал переводам своих произведений на русский язык, как темпераментно и настойчиво он инструктировал многочисленных переводчиков[17], в том числе и своего сына

Мишу[18]. Было бы странно, если бы писатель, имевший столь ясное представ-ление о том, как должны выглядеть русские версии его книг, и к тому же бле-стяще владевший русским языком, не попытался переводить свои сочинения самостоятельно.

Первая в литературной карьере Шолом-Алейхема попытка автоперевода на русский язык оказалась связана с жанром стихотворений в прозе, или, как писатель обозначил его на идише,poezye ongramen (поэзия без рифм). Такое жанровое определение значилось на титульном листе небольшого, изящно отпечатанного сборника «A bintl blumen» («Букет»), вышедшего в Бердичеве в 1888 году и посвященного Шолом-Алейхемом памяти недавно скончавше-гося отца. В сборник вошли миниатюры на темы старости, смерти, бедности, судьбы, дружбы, любви, детства. В письме к своему другу, еврейскому пуб-лицисту и издателю И.-Х. Равницкому, автор сообщал:

 

В память о моем праведном отце, во время шивы (то есть недели после похо-рон. — А. Ф.), когда моя бедная муза оделась в траур, я выбрал из своих раз-думий лучшие, самые дорогие жемчужины и составил из них букет, «A bintl blumen», чтобы возложить на свежую могилу отца, да благословенна его па-мять. Этот букетик содержит в себе стихотворения в прозе на манер Турге-нева и Ги де Мопассана, оригинальная вещь, каковой жаргон еще не слыхал и не видал. Всего восемнадцать маленьких очерков, поэмок, новеллок.[19]

 

Поздней осенью 1892 года тексты именно из этого сборника в собственном переводе на русский язык Шолом-Алейхем и начал печатать на страницах га-зеты «Одесские новости» — в ее постоянной рубрике «Маленькие фельетоны».

Шолом-алейхемовские стихотворения в прозе не привлекли особого вни-мания исследователей творчества писателя. Кажется, единственным, кто всерьез заинтересовался этим циклом (причем как версией на идише, так и версией на русском), был советский еврейский литературовед Арон Воробейчик[20]. В статье под примечательным названием «В забытом уголке», на-писанной в конце 1930-х годов, он утверждал:

 

Здесь ослепительно блеснул чрезвычайный талант Шолом-Алейхема, но почти полностью отсутствовала изюминка шолом-алейхемовской само-бытности — юмор. Этот недостаток, однако, в известной степени компен-сировался тем, что в этих эскизах и этюдах Шолом-Алейхем непосредствен-но проявил некоторые штрихи своего характера, некоторые свои взгляды и некоторые моменты своего мировосприятия, которые порой не так ясно видны в его позднейших классических произведениях, где заразительный звонкий смех едва ли не заглушает душераздирающий стон, где рафини-рованно-ироничная усмешка заслоняет порой сострадание и глубочайшее сочувствие, где внешне комическое присоединяется так часто к трагичней-шим жизнеописаниям. <...> .Шолом-Алейхем скрывал за смехом свое-образный протест против существовавшего порядка в целом и против само-державно-полицейской государственной системы в частности. <.> В шолом- алейхемовских «Стихотворениях в прозе». элемент юмора весьма слаб. Зато раскрывается здесь перед нами полностью Шолом-Алейхем-демократ, гуманист.[21]

 

Воробейчик явно лукавил. Он подробно, не без наблюдательности разби-рал новеллы, в которых присутствовала тема социального неравенства, лишь мельком упоминая или полностью игнорируя другие темы и сюжеты цик-ла. Однако в книге памяти отца отчетливо звучали и палестинофильские мотивы, и даже традиционалистские (последние, используя терминологию русской литературной критики второй половины XIX века, можно было бы назвать «антинигилистическими»). Общественно-политическим взглядам молодого Шолом-Алейхема, нашедшим отражение в восемнадцати новеллах сборника «A bintl blumen» (а позже и в русских «Стихотворениях в прозе»), была свойственна куда большая эклектичность, чем допускал создававшийся советской критикой образ «прогрессивного» писателя — «демократа и гума-ниста». Это было вполне очевидно и идеологам советской еврейской куль-туры. Не случайно в полное собрание сочинений Шолом-Алейхема на идише, к выпуску которого приступило в 1948 году московское издательство «Дер эмес», из восемнадцати стихотворений сборника вошли лишь шестнадцать. За пределами собрания остались новеллы «Yoslpatriot» («Йосл-патриот») и «Di naye velt-firer» («Новые властители мира»), в которых слишком явст-венно слышались националистические и традиционалистские ноты[22].

Но нас интересует не столько идейное содержание сборника, сколько те художественные задачи, которые ставил перед собой писатель.

В письме к С.М. Дубнову сам автор так характеризовал свое начинание:

 

Мое сочинение «Дас бинтл блумен», или «Букет», стихотворения в прозе. первый опыт на еврейском жаргоне писать подобные стихи, доводя язык до совершенства, не прибегая ни к немецким, ни к русским оборотам речи и словам[23].

 

Сегодня, более столетия спустя, еврейский читатель, ознакомившись с этим сборником, сказал бы, что на самом деле в нем все-таки встречаются и немецкие слова, и русские (batsoybert, druzhno, rasporazhenie, zhadnost, dibom и др.). К тому же автор, похоже, опасался, что, «доводя язык до совершен-ства», он делает его малопонятным для современников, а потому порой при-водил в скобках русский эквивалент того или иного еврейского слова: svive (akruzhnost), fortsimer (prikhozhe), а в двух случаях к названиям главок в скоб-ках прилагал их русский перевод, причем набранный кириллицей (вспомним, что обратные подсказки в скобках он давал и читателям своих повестей в рус-ско-еврейских журналах).

Тем не менее в языковом и литературном «строительстве», предпринятом Шолом-Алейхемом, сборник «A bintl blumen» носил этапный характер, ра-дикально расширяя жанровый диапазон «жаргонной» литературы и демон-стрируя широчайшие изобразительные возможности идиша. Сам писатель высоко ценил этот цикл и даже утверждал в одном из писем: «...только там я начинаю писать»[24]. С одобрением встретил необычную «жаргонную» кни-гу и самый влиятельный еврейский литературный критик того времени — С.М. Дубнов[25].

Тем более удивительно, что именно новеллы из сборника «A bintl blumen», являвшиеся, прежде всего, языковым экспериментом на идише, были из-браны Шолом-Алейхемом для первой попытки перевода своих текстов на русский язык. Возможно, он видел в этом продолжение эксперимента пер-вое прямое обращение не к еврейскому и даже не к русско-еврейскому, а к «общерусскому» читателю.

При сопоставлении миниатюр из «Одесских новостей» с их оригиналами в сборнике «A bintl blumen» сразу бросается в глаза, что перед нами не столько перевод, сколько вариации на тему, в лучшем случае — вольный перевод. Почти все они существенно короче соответствующих текстов на идише, автор словно считал русского читателя более подготовленным для восприятия сути той или иной истории; он как будто был уверен, что, в отличие от еврейского читателя, читателю русскому не нужно ничего «разжевывать», а достаточно лишь «намекнуть». К тому же из русских текстов полностью исчезла свое-образная «избыточность речи» — многочисленные повторы, столь характер-ные для многих шолом-алейхемовских персонажей, в том числе, до известной степени, и для лирического героя его «поэзии без рифм». Наконец, из русских текстов оказались «вычищены» все еврейские реалии, исчезли все приметы еврейского быта, персонажи лишились своих еврейских имен и стали безы-мянными.

Наиболее характерна в этом отношении трансформация, произошедшая с рассказом «Hintern himl» («Под небесами»). В русской версии, названной «С высоты небес», shtetl превратился в «городишко», и не просто в «горо-дишко», а в «жалкий городишко»[26], besmedresh — в «Школу», kheyder — также в «школу»[27], более того — в «суровую школу», kheyder-yinglekh — в «малюток», причем — «хилых и несчастных», reb Azriel der shames стал по-русски «учи-телем, нашим деспотом жестоким». Переживания ребенка, впервые в жизни взобравшегося на расположенный вблизи местечка холм, которые в ориги-нальном рассказе занимали большую часть повествования, в переводе ока-зались сведены к двум-трем предложениям. Трогательное, ностальгическое воспоминание о местечковом детстве превратилось в русской версии в абст-рактную схему, прямолинейную и утрированно мрачную, лишенную психо-логизма и иронии. В той или иной степени те же претензии можно было предъявить и остальным новеллам, переведенным автором с идиша.

Возможно, Шолом-Алейхем сам осознал творческую неудачу, постигшую его как переводчика (интерпретатора) своей «поэзии без рифм». Возможно, к такому осознанию его подтолкнула читательская реакция. Вероятнее же, он попросту счел дальнейшую переводческую работу малоинтересной. Так или иначе, после семи «переводных» миниатюр он принялся печатать в «Одес-ских новостях» — под прежним заголовком «Стихотворения в прозе» — но-вые «маленькие фельетоны», в сборнике «A bintl blumen» отсутствовавшие. Всего русская газета опубликовала еще восемнадцать новелл, из которых лишь две представляли собой версии «стихотворений» из еврейского сбор-ника, переработанные к тому же почти до неузнаваемости[28].

Подавляющее большинство этих текстов никогда в авторской версии на идише не публиковалось — ни ранее, ни впоследствии. Это позволило уже упомянутому советскому исследователю Арону Воробейчику предположить, что они изначально писались по-русски. Для такой гипотезы есть и другие основания. Сама динамика работы писателя над газетным циклом «Стихотворения в прозе», когда переведенными (или переработанными) оказались лишь первые девять главок из «A bintl blumen», заставляет предположить, что первоначальный план — последовательно перевести весь сборник — был в определенный момент отменен, а на смену ему пришла идея сочинения ми-ниатюр сразу на русском языке.

Но есть основания и для того, чтобы усомниться в этой гипотезе.

Как и в текстах, переведенных с идиша, в новых «Стихотворениях в прозе» полностью отсутствуют еврейские термины и имена, внешне повествование лишено какой бы то ни было этнической и религиозной специфики. Это ка-жется тем более странным, что под фельетонами в одесской газете стоит под-пись «Шолом-Алейхем», а их автор был представлен аудитории как попу-лярный еврейский «народный писатель». Более того, в значительной части новелл описываются реалии местечковой жизни, традиционный еврейский быт, затрагивается проблема взаимоотношений евреев с христианским насе-лением, но об этом читатель в большинстве случаев может только догады-ваться по косвенным приметам. Так, в миниатюре «Видение», трогательном рассказе ребенка о встрече Субботы в родительском доме, фаршированная щука на столе оказывается единственным прямым указанием на то, что речь идет о еврейской религиозной церемонии. Невольно закрадывается подозре-ние, что первоначально новелла была написана по-еврейски, а при переводе подверглась искусственной «деиудеизации».

В своей статье Воробейчик также высказал предположение, что на тексты Шолом-Алейхема в «Одесских новостях» определенное влияние оказала цензура[29]. Возможно, цензурное давление действительно имело место, ска-завшись, например, в некоторой приглушенности темы антисемитизма, от-кровенно заявленной всего в одной новелле («Первая любовь»)[30]. Но это ни-как не объясняет своеобразной иносказательности «Стихотворений в прозе», того «эзопова языка», который использовал их автор для описания еврей-ского быта. Самоограничения, наложенные на себя Шолом-Алейхемом, опре-деленно носили добровольный характер и отражали его представления о том, как следует обращаться к русскому читателю. Годы спустя в переписке пи-сателя с переводчиками одним из постоянных мотивов станет именно очи-щение русского текста от незнакомых читателям еврейских слов и реалий. Однако радикализма, проявленного Шолом-Алейхемом на страницах «Одес-ских новостей», там уже не будет[31].

Лишь в последней новелле из цикла «Стихотворения в прозе» автор де-лает исключение и указывает еврейское имя своего героя. Воспроизведем эту любопытную миниатюру — русскую версию главки «A hoze a bisl из сбор-ника памяти отца — полностью:

 

И ОН ЧЕЛОВЕК

У порога старой полуразвалившейся Школы сидел старый рабби Янко, еле-еле пробивавшийся подачками бедных, но добрых людей. Как прекрасно светит солнышко! Как ласкательно мягко греют лучи его! Когда пробужда-ется природа, то и рабби Янко хочется приветствовать ее. Когда после дол-гой суровой зимы просыпается весна, то почему и рабби Янко не сказать ей доброго утра?

Вдруг по мягкой пыльной дороге промчалась карета с графским гербом. В ней сидел сам пан комиссар. Карета быстро исчезла, но после нее остался высокий столб густой пыли, на минуту заслонивший пред очами бедного старца столь восхищавшие его лучи солнца, а с ними чудную панораму чуд-ного весеннего утра.

— Какая дерзость со стороны ясновельможного пана! — проворчал рабби Янко себе в бороду и тут же прибавил: — А впрочем, и он человек.[32]

 

Исходная версия новеллы значительно отличается от русской, она лако-ничнее, ироничнее и тоньше. Реплика нищего, остающегося безымянным, сведена в ней лишь к двум словам: «A hoze a bisl («Экая дерзость!»). Писа-тель явно опасался, что метафора самодостаточности еврейского мира, зало-женная в образе нищего, останется непонятной русскому читателю, а потому в переводе и раскрывается еврейское имя героя, и расширяется его реплика[33].

Этой необычной, наиболее «еврейской» из всего цикла новеллой публи-кация «Стихотворений в прозе» на страницах «Одесских новостей», как уже было сказано, завершилась. Но через несколько лет писатель вновь возвра-тился к ним. В двух последних книжках журнала «Восход» за 1898 год по-является двенадцать избранных фрагментов из «Стихотворений».

На сей раз общее название новелл иное — «Сказки гетто»[34]. Отметим: лишь три миниатюры в «Сказках» являются переводами из сборника «A bintl blumen», все остальные взяты из той части газетного цикла, которая, по мне-нию Воробейчика, с самого начала писалась по-русски. Однако в подзаго-ловке публикации обозначено: «С еврейского». Это еще один повод, чтобы поставить гипотезу советского литературоведа под сомнение.

Отобранные для «Восхода» новеллы были подвергнуты автором суще-ственному редактированию и частично переименованы. На сей раз слова «синагога», «хедер», «Талмуд» оказываются дозволенными, а персонажи об-ретают еврейские имена. Безымянный шут из одноименного рассказа стано-вится «реб Файвелем-Бадхеном из Мазеповки» (рассказ теперь называется «Последняя шутка»). Получают имена два соседских мальчика из рассказа «По соседству» — еврейского зовут Мойше-Мендель-Меер-Иосиф, а русского Ваней (и рассказ теперь называется «Ваня»). Рассказ «Видение» пере-именован в «Ангелы мира», а отец героя поет субботнее песнопение не только по-русски, но и по-еврейски: «Schalem Aleichem, malache haschalom — мир вам, ангелы мира.» Полной переработке подвергается рассказ «Ангел смер-ти». Как его версия на идише в сборнике «A bintl blumen», так и русская в «Одесских новостях» представляют собой размышления старика, готовяще-гося к близкому концу. Соответствующий рассказ в «Восходе» — воспоми-нания взрослого о пережитой в детстве болезни, полные тепла и ностальгии по родительскому дому.

По сравнению со «Стихотворениями в прозе» в «Сказках гетто» приглу-шена тема социального неравенства, на первый план выведено столкновение еврейского мира с христианским (в миниатюрах «И он человек», «Ваня», «Первая любовь»). На страницах русско-еврейского журнала Шолом-Алейхем обращается в первую очередь к просвещенной еврейской элите, взгляды и интересы которой требовали особой адаптации цикла. Увы, даже в перера-ботанном виде новеллы, напечатанные «Восходом», остались не лишены стилистических изъянов, сентиментальности и назидательности. Больше автор к ним уже не возвращался.

В отличие от русских «Стихотворений в прозе», столь высоко ценимая Шолом-Алейхемом «жаргонная» «поэзия без рифм» по-прежнему привлекала его внимание. В 1901 году он строит планы: опубликовать десять перерабо-танных фрагментов цикла отдельным изданием, причем «основные моменты каждого рассказа будут иллюстрированы молодыми, весьма одаренными ху-дожниками». В очередной раз он хочет «выпустить такую книгу, какой еще не бывало в нашей еврейской народной литературе»[35]. Проект этот не состо-ялся (скорее всего, по финансовым причинам), но в 1903 году Шолом-Алейхем включил в свое первое собрание сочинений, выпущенное в четырех томах одним из варшавских еврейских издательств, и цикл из десяти миниатюр, оза-главленный на сей раз просто «Blumen» («Цветы»).

В этой окончательной версии цикла жанрового определения «poezye on gramen» уже нет. В подзаголовке значится: «Tsen kleyne mayselekh» («Десять маленьких сказочек»). Тексты теряют, таким образом, свой первоначальный статус языкового эксперимента. Писатель окончательно очищает их от «не-мецких и русских оборотов речи и слов». Еще более важное изменение — бе-зымянное ранее местечко, где протекало детство лирического героя, теперь получило название. В зачине первой новеллы рассказчик сообщает: «Bay undz in Kasrilevke...» («У нас в Касриловке.»). Цикл «официально» включается в круг многочисленных произведений писателя, рисующих образ этого знаме-нитого «литературного местечка».

Из десяти новелл на идише, отобранных Шолом-Алейхемом для серии «Blumen», лишь половина присутствует (причем в сильно отличающихся ва-риантах) среди двенадцати избранных «Сказок гетто» в «Восходе». Практи-чески исчезает из окончательной версии цикла тема столкновения еврейского мира с христианским. Собственно говоря, христианский мир мелькает лишь в новелле «An azes» («Нахальство»), ранее именовавшейся «A hoze a bisl(«Экая дерзость!»), в образе проехавшей мимо нищего еврея графской ка-реты. Но, как мы уже знаем, эта новелла манифестирует не столько столкно-вение двух миров, сколько духовную самодостаточность еврейского мира. Центральной темой цикла становится воссоздание образа утраченного тра-диционного местечка, которое, при всех его недостатках и проблемах, оста-ется для автора предметом ностальгических детских воспоминаний. Ради этого в цикл не только возвращаются три новеллы Koysl maarovi», «Ek velt» и «Avreml») из сборника «A bintl blumen», которые отсутствовали в обеих рус-ских версиях, но и производится обратная комбинация — включаются две новеллы Der oytser» и «Ayngeteylt zikh»), которые отсутствовали в еврейском сборнике и ранее публиковались только по-русски.

Показательна трансформация при переводе с русского на идиш новеллы «Der oytser» («Клад»). Рефрен «Так говорили мне товарищи-дети» заменяется на другой: «Azoy hot men geshmuest bay undz in shtetl» («Так говорили у нас в местечке»)[36]. Изменение рефрена знаменовало окончательное осоз-нание писателем местечка (штетла) как центрального образа своего творче-ства. Архетипический же мотив «поисков клада», представленный в этой новелле столь лаконично и емко, стал одной из многочисленных «частных метафор», вместе составляющих, как писал Дан Мирон, «ту общую мета-фору, которая определяет основные черты классического литературного об-раза штетла»[37].

Такими же предельно компактными «кирпичиками», из которых Шолом-Алейхем строил свою воображаемую «еврейскую страну», Касриловку, стали и все десять новелл из серии «Blumen». После смерти писателя наследники включили их в 8-й том его полного собрания сочинений, озаглавленный ими «Mayses faryidishe kinder» («Истории для еврейских детей»)[38]. Под этой (не вполне точной) «детской» рубрикой новеллы, первоначально бывшие объ-ектом формальных экспериментов начинающего литератора, в том числе и на русском языке, многократно переиздавались, сделавшись неотъемлемой частью «золотого фонда» литературного наследия Шолом-Алейхема. При этом — если гипотеза Арона Воробейчика все-таки верна — перед нами уни-кальный случай: в «золотой фонд» вошли и два текста, первоначально напи-санные по-русски и лишь затем переведенные автором на идиш[39].

 

ПЕРЕВОДЧИК САМОГО СЕБЯ: «ПО ЭТАПУ»

 

Последнее, насколько нам известно, обращение Шолом-Алейхема к пере-воду собственных произведений на русский язык состоялось в 1903 году, когда писатель, в самом расцвете своего таланта, активно сотрудничал с «Derfraynd», первой в России ежедневной газетой на идише, только что ос-нованной в Петербурге[40]. С начала июня и до середины июля он отдельными главами печатает в этой газете большой рассказ (по сути — повесть) «Mitn etap» («По этапу»). Почти одновременно, в июльском выпуске журнала «Книжки Восхода», этот рассказ публикуется и по-русски с пометкой: «Пе-ревел автор».

Нам неизвестны обстоятельства появления на свет этого перевода, но, по-хоже, именно одновременность публикаций была основой договоренности писателя с русско-еврейским журналом[41]. Ради этого «Книжки Восхода» даже прервали печатание его же повести «Мошка-конокрад», начатое в июнь-ском номере и продолженное лишь в августовском[42]. Не исключено, что ради выполнения этого условия Шолом-Алейхему и пришлось самому взяться за русскую версию рассказа. Несомненно, сыграли свою роль и фи-нансовые обстоятельства — автор нуждался в деньгах и рассчитывал на го-норары «Восхода»[43].

Сопоставление рассказа «По этапу» в «Книжках Восхода» с оригиналом на идише показывает, что вновь перед нами — вольный перевод, точнее — свободная авторская версия. Шолом-Алейхем снова пытается адаптировать текст в соответствии с собственными представлениями — очевидно упрощен-ными — о запросах русского читателя, снова прилагает особые усилия, чтобы вызвать у читателя-иноплеменника сочувствие к своим героям — евреям из маленького местечка «черты». Кажется, именно в этой особенности писатель-ского темперамента и состояла главная слабость Шолом-Алейхема-переводчика — оказавшись перед чистым листом бумаги, он начинал обращаться к уже новой аудитории, существенно трансформируя и зачастую разрушая исходный текст[44].

Русская версия рассказа несколько короче еврейской. Из перевода пол-ностью выпущена глава о семье одного из героев — Геноха Блюдолиза (в ори-гинале — Henekh Telerleker). Возможно, текст необходимо было вместить в определенный объем. В то же время автор существенно расширяет пейзаж-ные описания — с одной стороны, великолепия природы, которое наблюдают герои, выйдя из родного местечка; с другой — подчеркнутой убогости ме-стечка, в которое они приходят и которое «как две капли воды» похоже на первое. Описание сельского пейзажа включает и «серебристый купол церкви, предвещавшей близость местечка», — необычный, чтобы не сказать невоз-можный, для классической еврейской литературы образ, в оригинальном рас-сказе на идише, разумеется, отсутствующий[45].

Автор помечает текст перевода и другими «маркерами», которые, как ему кажется, должны найти отклик у русской аудитории, но на деле в повество-вании о жизни евреев «черты» выглядят неорганично. Так, жившего в мес-течке полицейского рассказчик, обитатель того же местечка, именует «наш Лекок», а при описании местного богача цитирует Юлия Цезаря: «Лучше быть первым в деревне.»

Значительные трудности испытывает Шолом-Алейхем-переводчик с рече-вой характеристикой героев, столь мастерски реализованной Шолом-Алейхемом-писателем в рассказе «Mitn etap». Переводчик пытается придумать какой-то ход для передачи речи каждого из персонажей, но его усилия пря-молинейны и не всегда удачны. Косноязычный Генох, в оригинале говоря-щий смешными, путаными фразами, по-русски начинает заикаться. Веселый бедняк Берко, на идише сыплющий остротами и поговорками, в переводе порой переходит на язык древнерусских летописей: «.лопочешь языком, Дурень ты Болванович! Пусть уста твои отверзутся, язык твой да развя-жется и да услышат наши уши речь твою медоточивую», или: «Исполать тебе, друг Генох!»

Обесцвеченной оказывается речь пристава Гамана Ивановича. Этот давно живущий в местечке полицейский изъясняется в рассказе Шолом-Алейхема на смеси русского с искаженным идишем. Но, верный концепции не исполь-зовать в переводах еврейские слова, писатель не решается воспроизвести в русской версии смешные реплики своего героя. Первая реплика пристава: «Ti dumaesh, Yoska, podshmirovat menya tvoimi moesami, znatshit ti groyser mashenik! A nem im a kheyder (то есть: «Ты думаешь, Иоська, подмазать меня твоими деньгами, значит, ты большой мошенник! Взять его в кутузку!») по-русски заменяется лаконичным и скучным: «Взятки, канальи?!..» Вторая ре-плика в переводе вообще исчезает. Лишь для третьей реплики переводчик пытается найти адекватный аналог, передающий «полуеврейский жаргон» пристава. В оригинале Гаман Иванович говорит арестованному им богачу: «Ti poydyosh u menya mit di raglaim («Ты у меня пойдешь ногами!»). Та же реплика в переводе: «Ты у меня, а гройсе файне берье, прогуляешься пешоч-ком!» — неловкая попытка языковой игры, основанной на еврейско-немецкой этимологии русского слова «фанаберия».

Шолом-алейхемовский перевод рассказа «По этапу» нельзя назвать пол-ным провалом. В нем сохранены живость изложения, богатство деталей; несмотря на отдельные стилистические изъяны, он написан сочным рус-ским языком. Тем не менее в творчестве Шолом-Алейхема и эта, и прочие попытки автоперевода остались лишь случайными эпизодами. Задачу под-линного прорыва к русскому читателю писатель возлагал — и вполне обос-нованно — на свое первое собрание сочинений на русском языке, кото-рое вышло в московском издательстве «Современные проблемы» в 1910— 1913 годах. Оказалась включена в это восьмитомное собрание и новая рус-ская версия рассказа «По этапу», аккуратно и полно воспроизводящая ори-гинальную версию на идише. Среди прочего переводчик Юлий Пинус[46] пол-ностью привел в ней и все русско-еврейские реплики пристава Гамана Ивановича, дав к ним пояснения в сносках. Лишь место действия — реально существующее местечко Теплик — он, по требованию автора, переименовал в Голодаевку (в нее же, как известно, превратилась у Пинуса и знаменитая Касриловка)[47]. Следуя традициям русской прозы XIX века, Шолом-Алейхем настоял на том, чтобы в переводах и у героев, и у городов были «говорящие» имена, понятные читателям.

Спустя много лет рассказ «По этапу» пришел к советской аудитории в оче-редной, уже третьей, русской версии — в переводе Михаила Шамбадала[48].

 

ПЕРЕВОДЧИК САМОГО СЕБЯ: ТЕВЬЕ ПРОТИВ ТЕВЕЛЯ

 

В оригинале монологи молочника Тевье, переданные Шолом-Алейхемом, если верить подзаголовкам к ним, «слово в слово», построены на непрерывном цитировании (реальном или фиктивном) библейских и талмудических текс-тов на иврите с их последующим «толкованием» на идише — при обильном использовании еврейских (изредка русских или украинских) пословиц и фра-зеологизмов. Эта изощренная литературная игра, ориентированная на муль-тилингвизм читательской аудитории, в принципе невоспроизводима на дру-гих языках, включая, разумеется, и «задействованные» в ней иврит и русский. Казалось бы, любой «иноязычный» Тевье настолько банализируется, до такой степени теряет глубину и своеобразие, что переводческие усилия изначально обречены на неудачу. В реальности, однако, парадоксальным образом про-исходит обратное. На постсоветском пространстве «Тевье-молочник» в рус-ском, украинском и прочих переводах — наиболее известное и часто переизда-ваемое произведение еврейской литературы. Число переводов книги на языки народов мира исключительно велико и продолжает расти. Множатся кино- и театральные версии «Тевье-молочника», в которых сюжетная канва и образ героя приспосабливаются под решение разнообразнейших (порой диамет-рально противоположных) художественных и общественно-политических за-дач, — бродвейский мюзикл «Скрипач на крыше» представляется при этом далеко не самой радикальной трансформацией шолом-алейхемовского «Тевье»[49]. Возникает даже крамольная мысль, что беспрецедентная популяр-ность героя и его уникальная «пластичность», открытость для все новых ин-терпретаций и адаптаций обеспечены именно колоссальным масштабом «по-терь в переводе».

Обсуждение проблем, связанных с передачей монологов Тевье на других языках, ведется уже более столетия[50]. Начало дискуссии положил в свое время сам автор — в спорах, устных или письменных, с переводчиками книги на иврит (своим зятем И.-Д. Берковичем) и русский (Ю.И. Пинусом). В пе-реписке с Пинусом он высказался и по ключевому вопросу — о цитатах. Рас-сматривая три предложенных переводчиком подхода, Шолом-Алейхем кате-горически отверг первый (транслитерация ивритских вставок латиницей с последующим русским переводом в сносках), второй посчитал возможным (прямой перевод на современный русский язык) и горячо поддержал третий (стилизация с использованием православной Библии, архаичной русской и церковнославянской лексики). В одном из писем, например, он убеждал своего корреспондента:

 

Неужели Вы серьезно думаете преподнесть русской публике какие-то древ- неевр. изречения, хотя бы и латинским шрифтом? Нет, Вы этого не сделаете. Ни одного древнеевр. слова не может быть в рус. переводе. Уж лучше просто по-русски, если не по-древнерусски. Но почему Вы забраковали «Аще»... «Понеже». «Мне отомщение и аз воздам»? <...> Возьмитесь, сколько воз-можно, за славянский, да не очень древний, а просто, вроде: ежели, понеже, аще. <...> Еще раз: «древнеевр.» не надо ни под каким видом[51].

 

О том же шла речь и в другом послании к переводчику:

 

...с идеей древнеславянских изречений я ношусь уже Бог видит сколько. Но никто меня не понимает. Как прекрасно выйдет у Тевеля: .как сказано в Писании: «аще. и т. д.». Разумеется, Тевель врет на каждом шагу. И у Вас он должен врать. Вам придется лишь запастись несколькими богослов-скими сочинениями. В Москве Вы их найдете. В крайнем случае достаньте Псалтырь. Но церковнослав. издания русским шрифтом. Понимаете? Спа-сибо, что Вы натолкнулись на эту мысль. Не слушайте никого. Идиоты те, которые ставят латинским шрифтом талмудические сказания[52].

 

Рекомендации автора с неизбежностью оказали значительное влияние и на Пинуса, и на многочисленных советских переводчиков Шолом-Алейхема, в своей работе так или иначе отталкивавшихся от авторизованного восьми-томного собрания сочинений 1910—1913 годов. Тем не менее «Тевье-молоч- ник» — наглядный пример условности «авторской воли» в переводческой практике. Несмотря на страстные призывы Шолом-Алейхема, версия Пи- нуса, вошедшая в восьмитомник под заглавием «Молочник Тевель и его дочери», использовала все три перечисленных выше подхода[53]. Сочетали раз-личные стратегии и переводы книги, изданные позднее в СССР[54]. Сопостав-ление и критический анализ многочисленных русских «Тевье» представляет собой интересную исследовательскую задачу[55]. Но в рамках нашей темы мы рассмотрим лишь ранний русский вариант одного из его монологов, предло-женный самим автором.

Впервые история Цейтл, старшей из дочерей молочника, под названием «Hayntike kinder» («Нынешние дети») увидела свет в мае—июне 1899 года в не-скольких выпусках еженедельника «Der yud». Два года спустя Шолом-Алей- хем представил ее — в собственном переводе, озаглавленном «Наши дети», — и читателям петербургского русско-еврейского издания «Будущность».

Первое, что бросается в глаза: с воспроизведением библейско-талмудических изречений Шолом-Алейхем-переводчик откровенно не справился. Как правило, Тевель (так зовут героя в авторском переводе) или вообще обхо-дится без цитаты, или же только обозначает готовность к цитированию, но под тем или иным предлогом избегает его, бросая что-нибудь вроде: «Есть на этот счет у нас в Талмуде одно место, прекрасное место! Да жаль, недосуг мне рассказывать». В редких случаях, когда цитата в речи героя все-таки сохра-няется, Шолом-Алейхем приводит ее в переводе на современный русский язык, подчас довольно неуклюжем: «Как и в Писании сказано: "Рахиль, она же над детьми убивается".»[56] Еще реже, два-три раза за весь рассказ, Тевель, на манер своего прототипа Тевье, «толкует» цитируемый фрагмент. Наиболее удачный пример: «Даже в Писании сказано: без хлеба нет и науки, иначе го-воря: голодное брюхо к учению глухо.»[57]

Стремясь компенсировать выхолощенность речи своего героя и как-то «зацепить» русскую аудиторию, переводчик пытается использовать другие средства. С самого начала повествования Тевель обрушивает на читателя подлинный фейерверк русских пословиц и поговорок: без Бога ни до порога; чтоб ему ни дна, ни покрышки; живем, хлеб жуем; бабушка всегда надвое га-дает; назвался груздем, пусть лезет в кузов, и т. д. Изредка в его монологе встречаются еврейские реалии: мазелтов, меламед, хануко, и в то же время — слова, свойственные скорее лексикону русского помещика, а то и городского интеллигента, чем деревенского еврея черты оседлости: молочные скопы, начетчик, папенька, маменька (забавно, что слово «папенька» использует в шолом-алейхемовском переводе и такой персонаж, как мясник Лейзер- Вольф — невежа и грубиян).

Несомненно, автор не мог не понимать, до какой степени Тевель из рас-сказа «Наши дети», балагур и знаток русского фольклора, несоразмерен ори-гинальному Тевье, еврейскому «народному герою», над загадкой которого де-сятилетиями спорят критики, литературоведы и переводчики. Возможно, именно эта очевидная переводческая неудача и привела Шолом-Алейхема к мысли об «архаично-славянской» стилизации цитат — идее, несколько лет спустя изложенной им в эмоциональной переписке с Пинусом. Наиболее последовательной и удачной реализацией этой идеи следует признать пере-вод «Тевье-молочника», выполненный в 1930-е годы Михаилом Шамбадалом и регулярно переиздающийся до сих пор.

 

СУДЬБА «ЗАБЫТОГО» НАСЛЕДИЯ

 

Среди многочисленных юбилейных изданий, увидевших свет в Советском Союзе в связи с пышным празднованием восьмидесятилетия со дня рожде-ния еврейского классика, был и скромный малотиражный сборник, выпущен-ный киевским Государственным издательством национальных меньшинств УССР под непримечательным названием «Повести и рассказы». И по сей день это — единственная попытка собрать воедино все русскоязычное насле-дие писателя. Составители книги — А. Воробейчик, И. Друкер и З. Шнеер (Окунь)[58] — включили в нее все русские тексты Шолом-Алейхема, за исклю-чением повести «Горе реб Эльюкима» и пяти новелл из цикла «Стихотворе-ния в прозе»/«Сказки гетто»[59].

Стилистику безмерной апологетики, в которой написано предисловие к этому сборнику, исчерпывающе характеризует следующий фрагмент:

 

Безукоризненно владея русским художественным словом и имея все воз-можности занять почетное место в русской литературе, Шолом-Алейхем все же посвятил себя еврейской литературе для того, чтобы лучше и шире послужить своим пером трудящимся массам своего народа[60].

 

Даже про автопереводы, явно далекие от совершенства и больше ни разу не переиздававшиеся, в предисловии говорилось: «Они могут служить при-мером того, как надо переводить Шолом-Алейхема»[61].

Подчеркнем, что цитировавшаяся нами статья «В забытом уголке», напи-санная одним из составителей этого сборника, Ароном Воробейчиком, и опуб-ликованная в том же, 1939 году в минском литературном журнале «Shtern», была куда сдержаннее. В ней, анализируя шолом-алейхемовские «Стихотворе-ния в прозе», исследователь даже позволял себе критиковать классика, указы-вать на стилистические шероховатости его русских текстов и прочие недочеты. При этом главная мысль и статьи, и предисловия, разумеется, была общей:

В этих произведениях писатель предстает перед нами как подлинный де-мократ, гуманист. Он полон безграничного сочувствия к бедняку, труже-нику и страстно негодует против социального строя, в котором царят нера-венство, бессердечие и нечестность правящих классов[62].

 

Тем не менее купюры, с которыми цикл оказался представлен в сборнике «Повести и рассказы», определенно мотивировались идеологическими при-чинами, а отнюдь не претензиями к форме[63].

За исключением этого сборника, большая часть русских рассказов и пове-стей еврейского классика никогда не перепечатывалась. Оставив за скобками вопрос о том, насколько заслуженно или незаслуженно это забвение, отметим, что «технически» барьером на пути русских произведений Шолом-Алейхема к массовому читателю явилось — как это ни странно — его шеститомное со-брание сочинений на русском языке, в послевоенные годы трижды выходив-шее в Советском Союзе. Сыграв выдающуюся роль в транслировании творче-ства Шолом-Алейхема, а заодно и еврейской культуры в целом, новому, русскоязычному поколению советских евреев, это собрание стало и непреодо-лимым препятствием для более глубокого и полного освоения его наследия русской аудиторией. Вошедшие в шесть томов и ставшие классическими пере-воды, со всеми их достоинствами и недостатками, вкупе с весьма скупыми и тенденциозными комментариями, составили своеобразный канон «русского Шолом-Алейхема», обеспечивший широкую популярность писателя в СССР, в том числе и у нееврейского читателя. Почти все произведения, не вошедшие в этот канон, остались и доныне закрытыми для читающих по-русски, так же как произведения, в канон вошедшие, оказались для них доступными исключи-тельно в пределах, заданных переводами и комментариями шеститомников[64].

Формирование шолом-алейхемовского канона коснулось и такого марги-нального сегмента его наследия, как сочинения на русском языке. Заключи-тельный том первого издания шеститомника (М., 1959—1961) включал спе-циальный раздел «Рассказы, написанные Шолом-Алейхемом по-русски», который состоял из двух текстов — «Мечтатели» и «Сто тысяч». Примечание к разделу сообщало, что писатель «хорошо знал русскую культуру и был вдохновлен ее демократическими идеалами» и что «первые его произведения были написаны по-русски», но не давало никакого объяснения тому, почему из них оказались отобраны именно эти два.

Очевидно, что отбор этот носил идеологический характер. Рассказ «Меч-татели» явно привлек составителей своим антиклерикальным пафосом. Не случайно вскоре он вышел в свет и отдельной брошюрой в пропагандистской серии «Художественная атеистическая библиотека»[65]. Очерк «Сто тысяч» об одесской бирже был призван засвидетельствовать критическое отношение «писателя-демократа» к миру капитала[66].

Как и все шеститомное собрание сочинений Шолом-Алейхема, сейчас два эти рассказа легко доступны в Интернете. Очередной курьез истории лите-ратуры — по причинам, далеким от оценки художественных достоинств текс-тов, достоянием массового русского читателя стали далеко не самые совер-шенные и интересные произведения, написанные писателем по-русски: наиболее ранний из опубликованных им на этом языке рассказов и газетный очерк из несостоявшегося цикла.

 

ПОСЛЕСЛОВИЕ

 

По большому счету, в качестве русско-еврейского прозаика Шолом-Алейхем не состоялся. Его сочинения на русском языке остались лишь эксперимен-тами молодого литератора, ищущего свой творческий путь. При этом неко-торые из них — давно забытые «Роман моей бабушки», «Горе реб Эльюкима», «Бабушкины сказки» — не лишены художественных достоинств; своей ин-тонацией, отдельными героями и сюжетными ходами они напоминают его позднейшие, классические произведения на идише.

Явно не состоялся Шолом-Алейхем и в качестве переводчика своих про-изведений на русский язык. Строго говоря, его считаные опыты в этой облас-ти — «Стихотворения в прозе», «Сказки гетто», рассказы «Наши дети» и «По этапу» — являются не переводами, а свободными авторскими версиями исходных текстов, существенно отличающимися от оригиналов на идише и несопоставимо уступающими им в выразительности и стилистической отто-ченности. Причину тому следует, вероятно, искать не столько в недостаточ-ной языковой компетенции Шолом-Алейхема, сколько в недостаточном по-нимании им русской аудитории, в упрощенных представлениях о ее запросах и ориентирах[67]. Скорее же всего, природа его литературного дарования по-просту была иной[68].

Еврейский писатель Шолом-Алейхем вошел в русскую литературу в пер-вую очередь благодаря усилиям целой плеяды высококвалифицированных и талантливых переводчиков советской эпохи — Михаила Шамбадала, Якова Слонима и других. В немалой степени именно их находкам и достижениям писатель обязан своей феноменальной популярностью у нескольких поколе-ний русской читающей публики. Именно в их версиях книги Шолом-Алейхема продолжают и сегодня активно переиздаваться в России и на Украине. Тем не менее тексты советских изданий, а в еще большей степени — сопро-вождающие их комментарии, с каждым днем неизбежно и неуклонно уста-ревают. Логика культурного процесса настоятельно требует подготовки но-вых переводов (или новой редакции старых) и составления комментариев к ним, ориентированных на сегодняшнего русского читателя и отражающих современное состояние филологической науки. В свете этой задачи актуаль-ным представляется углубленное изучение и критическое переосмысление всей истории «русского Шолом-Алейхема» — истории, неотъемлемой частью которой являются и его попытки творить по-русски, и его переводческие опыты, и его интенсивная переписка с теми, кто еще при жизни писателя пы-тался дать его замечательным еврейским текстам адекватную и художе-ственно убедительную интерпретацию на русском языке.

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 1

Произведения, написанные Шолом-Алейхемом по-русски

 

а) прижизненные публикации

1. Мечтатели: (Наброски карандашом) / С. Рабинович // Еврейское обозрение. СПб., 1884. Кн. 7 (июль). С. 26—46.

2. Роман моей бабушки: Повесть / С. Рабинович // Восход. СПб., 1891. Кн. 4/9 (апр.—сент.). С. 1—32 (паг. 7-я).

3. Стихотворения в прозе / Шалом Алейхем // Одесские новости. 1892. 7 нояб.; 14 нояб.; 21 нояб.; 28 нояб.; 5 дек.; 12 дек.; 20 дек.; 1893. 9 янв.; 16 янв. Содерж.: I. .Две души; II. Брат в нужде; III. Остерегайтесь воров; IV. Два брата; V. С высоты небес; VI. Мне стыдно; VII. Ангел смерти; VIII. Клад; IX. Шут; X. По-целуй; XI. Вчера и сегодня; XII. Первая ложь; XIII. По соседству; XIV. Раздел; XV. Желтая маска; XVI. Экий нахал!; XVII. Первая любовь; XVIII. А чем он тор-говал?; XXI. Бриллианты; XXII. Учитель — «наш деспот жестокий»; XXIII. Выхо-дим на гавань: (С натуры); XXIV. Кто из этих двух?; XXV. Видение; XXVI. Иов наших дней; XXVII. И он человек.

4. Типы малой биржи. I. Сто тысяч / Сэр // Одесский листок. 1892. 21 дек.

5. Бабушкины сказки / Шалом-Алейхем // Одесские новости. 1893. 23 янв.; 6 февр. Содерж.: I. Пинта-разбойник; II. Чудо-табакерка.

6. Горе реб Эльюкима: (Совершенно невероят. событие) / С. Рабинович // Восход. СПб., 1893. Кн. 2/3 (февр.—март). С. 185—199.

7. Сказки гетто: (С евр.) / Шаломалехем // Восход. СПб., 1898. Кн. 11 (нояб.). С. 32— 39 (паг. 2-я); Кн. 12 (дек.). С. 42—50 (паг. 2-я).

Содерж.: I. Клад; II. Последняя шутка; III. «Ангелы мира»; IV. Ваня; V. В школу, бездельники!; VI. И он человек; VII. Первая любовь; VIII. «Мучитель»; IX. «Ангел смерти»; X. Раздел; XI. Чем он торговал; XII. Поцелуй.

8. Пинта-разбойник: (Быль) / Шолем-Алейхем // Хроника Восхода. СПб., 1899. № 12 (21 марта). Стб. 367—370.

9. Бабушкины сказки. II. Кафтан его сиятельства / Шолем Алейхем // Хроника Восхода. СПб., 1899. № 15 (11 апр.). Стб. 452—455.

10. Наши дети: Рассказ / Шолом-Алейхем; пер. авт. // Научно-литературный сборник «Будущности». СПб., 1901. Т. 2. С. 263—281.

11. По этапу: Рассказ / Шалем-Алейхем; пер. авт. // Книжки Восхода. СПб., 1903. Кн. 7 (июль). С. 91 — 122.

б) посмертная публикация

12.                 Бабушкины сказки. [III.] Дедушкина лошадка // Шолом-Алейхем. Повести и рас-сказы. Киев, 1939. С. 96—103.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1) Редакцией «Одесских новостей» была допущена ошибка в нумерации «Стихотво-рений в прозе» — пропущены номера XIX и XX. В настоящей библиографии со-хранена нумерация оригинальной газетной публикации.

2) В библиографии сохранена вариативность написания литературного имени « Шолом-Алейхем», в конце XIX — начале XX века еще не имевшего устойчивой формы в русском языке.

3) В библиографию не включены рассказы Шолом-Алейхема, публиковавшиеся пе-тербургским еженедельником «Рассвет» в 1909—1913 годах с пометками «Перевод с рукописи» или вообще без указания на факт перевода. По всей видимости, часть этих текстов (а возможно, и все они) были переведены на русский язык сотрудни-ками журнала, а не автором (см. об этом также сноску 59).

 

ПРИЛОЖЕНИЕ 2

Трансформация цикла «A bintl blumen»

 

 

Идиш

Русский язык

Идиш

Русский язык

Идиш

A bintl blumen (1888)

Стихотворения в прозе («Одесские новости», 1892-1893)

Сказки гетто («Восход», 1898)

Blumen (1903)

Повести и рассказы (1939)

Ale verk (1948)

1. Tsvey neshomelekh

1. …Две души

-

7. Tsvey neshomelekh

+

+

2. Nekhtn un haynt

11. Вчера и сегодня

-

-

+

+

3. A hoze a bisl! (Экая дерзость!)

27. И он человек

6. И он человек

5. An azes

+

+

4. Okh letsoro (A bruder in noyt)

2. Брат в нужде

-

-

+

+

5. Der malkhamoves

7. Ангел смерти

9. «Ангел смерти»

10. Malkhamoves

-

+

6. Ikh shem zikh

6. Мне стыдно

-

8. Ikh shem zikh

+

+

7. Hintern himl

5. С высоты небес

5. В школу, бездельники!

1. Funem barg Sinay

+

+

8. Tsvey brider

4. Два брата

-

-

+

+

9. Hit zikh far ganovim! (Остерегайтесь воров!)

3. Остерегайтесь воров

-

-

+

+

10. Ikh velzikh on dir noykem zayn!

-

-

-

-

+

11. Yosl patriot

-

-

-

-

-

12. Oyf viderzen!

-

-

-

-

+

13. Umglik

-

-

-

-

+

14. Dos porfolk

-

-

3. Avreml

-

+

15. Koysl maarovi

-

-

2. Koysl maarovi

-

+

16. Ek velt

-

-

9. Ek velt

-

+

17. Loz zayn morgn

-

-

-

-

+

18. Di naye velt-firer

-

-

-

-

-

-

8. Клад

1. Клад

4. Der oytser

+

+

-

9. Шут

2. Последняя шутка

-

+

+

-

10. Поцелуй

12. Поцелуй

-

-

-

-

13. По соседству

4. Ваня

-

+

+

-

14. Раздел

10. Раздел

6. Ayngeteylt zikh

+

+

-

15. Желтая маска

-

-

+

+

-

16. Экий нахал!

-

-

+

+

-

17. Первая любовь

7. Первая любовь

-

-

-

-

18. А чем он торговал?

11. Чем он торговал

-

+

+

-

21. Бриллианты

-

-

-

-

-

22. Учитель – «наш деспот жестокий»

8. «Мучитель»

-

+

+

-

23. Выходим на гавань

-

-

+

+

-

24. Кто из этих двух?

-

-

+

+

-

25. Видение

3. «Ангелы мира»

-

-

-

-

26. Иов наших дней

-

-

+

+

 



[1] Брусиловский Р. Шолом-Алейхем (1859—1939). Одесса, 1939. С. 10—11.

[2] Цитата про «океан» бесконечно воспроизводилась в раз-личных модификациях и стала едва ли не обязательным атрибутом советских биографий Шолом-Алейхема. При этом текст, из которого она была позаимствована, в ори-гинале, на русском языке, никогда не публиковался, что и создавало благоприятную почву для искажений. Речь идет о письме Шолом-Алейхема к близким друзьям, На-талье Евсеевне и Моисею Савельевичу Мазор, от 25 янва-ря (7 февраля) 1909 года. Впервые письмо было опублико-вано в переводе на идиш в одном из юбилейных изданий, посвященных все тому же восьмидесятилетию писателя (см.: Sovetishe literatur. Kiev, 1939. № 3/4. Z. 273—274), и впоследствии неоднократно перепечатывалось — также на идише. На самом деле по-русски соответствующее выска-зывание выглядело так: «Ах, кабы да вынырнуть в океане русской литературы!» Не будет лишним уточнить, что этому в письме предшествовали не менее эмоциональные слова Шолом-Алейхема о скудости гонораров в еврейских изданиях — в контексте его повествования о своем слож-ном финансовом положении, а отнюдь не о творчестве. Оригинал письма хранится в рукописном отделе Инсти-тута русской литературы (Пушкинского Дома) в Санкт- Петербурге: Ф. Р III. Оп. 1. № 2262. Л. 29 (далее при ци-тировании документов из этого фонда: ИРЛИ).

[3] Маркиш Ш. О русскоязычны и русскоязычных // Литера-турная газета. 1990. 12 дек. Статья в «Литературной газе-те», из которой нами позаимствована эта формула, стала первой публикацией о русско-еврейской литературе в «пе-рестроечной» советской печати и представляла собой при-зыв снять с темы негласное табу. В последующие годы ее автор, живший в эмиграции филолог и литературовед Ши- мон Маркиш, опубликовал в российской периодике не-сколько обстоятельных работ по данной проблематике (см., например: Маркиш Ш. Русско-еврейская литература: пред-мет, подходы, оценки // НЛО. 1995. № 15. С. 217—250).

[4] Почти парадокс: в хрестоматию русско-еврейской литера-туры, вышедшую из печати десятилетие назад, вошло бо-лее двух десятков авторов, куда менее значительных, чем Шолом-Алейхем. Многие из них, как и он, писали на не-скольких языках (С. Фруг, С. Ан-ский, М. Рывкин и др.); некоторые, как и он, оставили в литературе на идише более заметный след, чем в русскоязычной (Я. Ромбро, М. Ри- весман). Оказался представлен в хрестоматии — и это по меньшей мере дискуссионно — даже Бабель. Шолом- Алейхем остался за ее пределами (см.: Родной голос: Стра-ницы русско-еврейской литературы конца XIX — начала

XX в. / Сост. Ш. Маркиш. Киев, 2001). Еще один характер-ный пример: в недавней обзорной публикации по истории русско-еврейской литературы упоминается повесть некоего С. Рабиновича «Роман моей бабушки», при этом автор статьи даже не подозревает, что перед ним ранний шолом- алейхемовский текст на русском языке (см.: Хазан В. Рус-ско-еврейская литература XIX в. // История еврейского на-рода в России. М.; Иерусалим, 2012. Т. 2. С. 486).

[5] См.: Маркиш Ш. Осип Рабинович // Вестник Еврейского ун-та в Москве. М.; Иерусалим, 1994. № 2(6). С. 119, 137— 138, 154; Чернин В. «Многого реб Хаим-Шулим и не разоб-рал»: Идиш как субстрат русского языка Осипа Рабино-вича // Лехаим. М., 2006. № 12. С. 61.

[6] Sholem-Aleykhem. Tsu mayn biografye // Sholem-Aleykhem. Ale verk. Nyu-York: Folksfond, 1923. Band 27. Z. 278. Не-сколько искаженный русский перевод этих заметок см.: Шолом-Алейхем. Собр. соч.: В 6 т. М., 1971 — 1974. Т. 1. С. 34 (здесь и далее цитаты даются по этому изданию).

[7] Dos Sholem-Aleykhem-bukh. Nyu-York, 1958. Z. 190—191; также: Шолом-Алейхем. Собр. соч. Т. 6. С. 645.

[8] О многочисленных кальках и буквальных переводах с идиша в повести Осипа Рабиновича «История о том, как реб Хаим- Шулим Фейгис путешествовал из Кишинева в Одессу, и что с ним случилось» (1865) см.: Чернин В. Указ. соч. С. 64. Ср. также с использованием схожих приемов в «Одесских рас-сказах» И. Бабеля («я делаю конец моей жизни» и др.).

[9] Дубнов СМ. Воспоминания о Шолом-Алейхеме и его ли-тературная переписка // Еврейская старина. Пг., 1916. Т.9. Вып. 2/3. С. 231.

[10] Dos Sholem-Aleykhem-bukh. Z. 6.

[11] Утверждения такого рода см., например: Reyzen Z. Leksi- kon fun der yidisher literatur, prese un filologye. Vilne, 1929. Band 4. Shp. 680; Dos Sholem-Aleykhem-bukh. Z. 363; Крат-кая еврейская энциклопедия. Иерусалим, 2001. Т. 10. Стб. 32; Шолом-Алейхем. Собр. соч. Т. 1. С. 11; Т. 6. С. 773.

[12] Одесские новости. 1892. 7 нояб.

[13] Vorobeytshik A. In an opgelegn vinkele // Shtern. Minsk, 1939. № 3/4. Z. 109. Рукопись третьей, не опубликованной «Вос-ходом» главы «Бабушкиных сказок» хранилась во Все- украинском музее еврейской культуры им. Менделе Мой- хер-Сфорима, открытом в Одессе в 1927 году и бесследно исчезнувшем во время войны. Текст этой главы, называв-шейся «Дедушкина лошадка», был опубликован в сборни-ке русскоязычных произведений Шолом-Алейхема «По-вести и рассказы» (Киев, 1939).

[14] Список известных нам художественных текстов, написан-ных Шолом-Алейхемом на русском языке, включая и ав-топереводы, см. в Приложении 1. В составленном самим писателем перечне периодических изданий, где он печа-тался, кроме одесских русских газет упоминались и киев-ские — «Киевское слово» и «Киевские вести» (см.: Dos Sholem-Aleykhem-bukh. Z. 8). О каких именно публика-циях шла речь, имелись ли в виду оригинальные русские тексты или же переводы с идиша, выполненные сотрудни-ками этих газет, — на эти вопросы еще предстоит ответить исследователям.

[15] См.: Sholem-Aleykhem. Oysgeveylte briv. Moskve: Der emes, 1941. Z. 117 (рус. пер.: Шолом-Алейхем. Собр. соч. Т. 6. С. 575). Переводы предназначались для антологии еврей-ской литературы, которую планировало выпустить кни-гоиздательское товарищество «Знание» в Петербурге, но различные обстоятельства воспрепятствовали осуществ-лению этого проекта.

[16] См. об этом: Kotlerman B. «In kinematograf ligt a groyse tsu- kunft» oder Sholem-Aleykhems letste libe // Afn shvel. Nyu- York, 2011. № 350/351. Z. 13—18.

[17] Наиболее рельефно подход Шолом-Алейхема к перево-ду его произведений на русский язык раскрывается в об-ширной переписке с Ю.И. Пинусом, до сего дня опубли-кованной лишь частично, причем преимущественно — в переводе на идиш (см.: Briv fun Sholem-Aleykhem. Tel- Aviv, 1995. Z. 513—520, 522—523, etc.), и лишь три письма — в оригинале, по-русски (см.: Nit farefntlekhte briv fun Sholem-Aleykhemen // Shtern. Minsk, 1936. № 5. Z. 63— 65). В настоящее время эта переписка хранится в руко-писном отделе Института русской литературы (ИРЛИ. № 2331—2453). Ее анализ см.: Erik M. Sholem-Aleykhem un zayn iberzetser // Tsaytshrift. Minsk, 1931. Band 5. Z. 79— 88 (2-te pag.); Holdes O. Sholem-Aleykhems a bintl briv // Sovetish heymland. 1964. № 2. Z. 133—139; Serebryani Y. Vegn Sholem-Aleykhems briv tsu Yu. Pinusn // Ibid. 1966. № 10. Z. 136—137; Idem. Sholem-Aleykhem vegn kinstlerishe iberzetsungen // Ibid. 1970. № 12. Z. 164—170.

[18] См. публикацию писем Шолом-Алейхема к сыну: Почти семейная хроника / Подгот. текста Х. Бейдера // Вестник Еврейского ун-та в Москве. М.; Иерусалим, 1993. № 2. С. 197—201.

[19] Sholem-Aleykhem. Oysgeveylte briv. Z. 46.

[20] Воробейчик Арон Ицкович (1893—1942) — педагог, лите-ратурный критик, литературовед, научный сотрудник Все- украинского музея еврейской культуры им. Менделе Мой- хер-Сфорима в Одессе. Погиб на фронте. Подробнее о нем см.: Боровой С. Воспоминания. М.; Иерусалим, 1993. С. 176; Roznhoyz M. Bibliografye // Sovetish heymland. 1986. № 7. Z. 153—154; Солодова В.В. Создатели Музея еврейской культуры // http://www.migdal.ru/migdal/events/science- confs/6/18436.

[21] Vorobeytshik A. In an opgelegn vinkele. Z. 92—95.

[22] См.: Sholem-Aleykhem. Ale verk. Moskve: Der emes, 1948. Band 2. Z. 239—252, 338—345.

[23] Шолом-Алейхем. Собр. соч. Т. 6. С. 671.

[24] Sholem-Aleykhem. Oysgeveylte briv. Z. 117 (рус. пер.: Шолом- Алейхем. Собр. соч. Т. 6. С. 574).

[25] См.: Критикус [Дубнов С.М.]. О жаргонной литературе во-обще и о некоторых новейших ее произведениях в част-ности // Восход. СПб., 1888. № 10. С. 21—22 (паг. 2-я).

[26] В первых же двух предложениях этого текста прилага-тельное «жалкий» используется трижды: «В том жалком городишке, где прошло мое жалкое детство. жалкий мученик суровой школы.» Сознательное педалирование жалости явно играет с Шолом-Алейхемом-переводчиком злую шутку. Впрочем, подобные стилистические изъяны, встречающиеся и в других «Стихотворениях в прозе» на страницах «Одесских новостей», так же как и в «Сказках гетто» в «Восходе», свидетельствуют скорее об авторской торопливости, чем о недостаточном владении русским словом.

[27] Примечательно, что возникающую при таком переводе проблему омонимии Шолом-Алейхем пытается решить графически. Слово «Школа» в значении «синагога» (рас-пространенное словоупотребление в русском и украин-ском просторечии черты оседлости) он пишет с заглавной буквы, а «школа» в значении «хедер» — со строчной.

[28] Таблицу, представляющую трансформацию цикла «A bintl blumen» на протяжении многих лет, см. в Приложении 2.

[29] См.: Vorobeytshik A. In an opgelegn vinkele. Z. 108—109. Кон-кретных доказательств этого влияния исследователь, од-нако, не привел, хотя и работал в архиве с документами одесского цензурного ведомства. Другая статья Воробей- чика, полностью основанная на этих документах, содержит ценные сведения об одесском периоде жизни и творчества Шолом-Алейхема (см.: Idem. Sholem-Aleykhem un di odeser tsarishe tsenzur // Sholem-Aleykhem: Zamlbukh fun kritishe artiklen un materialn. Kiev, 1940. Z. 165—175). Из нее, в част-ности, мы узнаем, что осенью 1892 года писатель, одновре-менно с сотрудничеством в местной русской прессе, пред-принимал также значительные, но безуспешные усилия, чтобы получить разрешение на издание в Одессе ежеднев-ной газеты на идише. Несколькими месяцами ранее там же, в Одессе, он опубликовал на идише брошюру по профи-лактике холеры. Если добавить к этому уже упомянутый нами сборник «Kol mevaser tsu der yudisher folks-bibliotek», то придется признать: обозначение Шолом-Алейхемом это-го периода своей жизни как «перерыва для жаргона» было некоторым преувеличением.

[30] Отметим: новелла «Первая любовь» не вошла ни в одно из тех двух советских изданий (на русском языке и на идише), где воспроизводился цикл «Стихотворения в прозе» (см. Приложение 2).

[31] Так, например, в письме от 3(16) июля 1910 года Шолом- Алейхем инструктировал Пинуса по поводу перевода од-ного из рассказов: «Прошу избегать терминов вроде tfiln, mezuze, shishi, maftir, minkhe, yoyre deye, bier, shulkhn-orekh, tones, ato-horeyso и т. п. Обходите их как-нибудь общими местами. Только shive zitsn Вы должны в выноске или при-мечании объяснить, в чем состоит этот обычай. Словом — Вы должны помнить, что Вы переводите меня для русских, для неевреев» (ИРЛИ. № 2376. Л. 16—17). Три месяца спу-стя, 10 октября, уже по другому поводу он повторяет ту же мысль: «Помните раз навсегда, что Вы переводите для ино-племенников, хотя бы нашими читателями были 99% [ев-реев]!» (ИРЛИ. № 2409. Л. 6—7). В еще одном письме к Пи- нусу встречаем: «По возможности избегайте др.-евр. слова, как "кадиш", "кидуш", "йорцайт" и т. п.» (ИРЛИ. № 2451. Л. 1). Подобные инструкции находим и в переписке Шо- лом-Алейхема с другим переводчиком — Абрамом Дерма- ном (см.: Briv fun Sholem-Aleykhemen // Sovetish heymland. 1966. № 1. Z. 146).

[32] Одесские новости. 1893. 16 янв.

[33] В более поздней русской версии этой миниатюры реплика героя окажется еще пространнее: «Какая дерзость со сто-роны ясновельможного пана! — проворчал рабби Янко себе в бороду. — Разве нельзя ездить потише в такое утро? — И тут же прибавил: — А впрочем, и он человек. Верно — спешит» (Восход. СПб., 1898. Кн. 11. С. 39. Паг. 2-я). Справедливости ради отметим, что бесконечно пра-вивший свои тексты Шолом-Алейхем и в окончательной версии на идише вложит в уста нищего дополнительное восклицание: «A bisl a hoze! An azes fun a graf («Экая дер-зость! Нахальство со стороны графа!»).

[34] Шолом-Алейхему явно нравилось использование в рус-ских переводах его произведений слова «гетто» для обо-значения еврейского мира черты оседлости (сто лет спустя, в свете трагического опыта XX века, подобное словоупо-требление уже вряд ли покажется русскому читателю удачным, но тогда оно было достаточно распространен-ным). Так, по поводу названия первого тома своего собра-ния сочинений на русском языке он писал переводчику Ю.И. Пинусу в письме от 3 января 1910 года: «Было бы хо-рошо "Дети гетто", так меня предупредил (опередил. — А. Ф.) мой английский коллега Зангвиль» (ИРЛИ. № 2331.

Л. 3—4). Имелся в виду одноименный роман английского писателя И. Зангвиля, неоднократно публиковавшийся в переводе на русский. В конце концов для первого тома со-брания сочинений Шолом-Алейхем остановился на назва-нии «Дети "черты"».

[35] Sholem-Aleykhem. Oysgeveylte briv. Z. 116 (рус. пер.: Шолом- Алейхем. Собр. соч. Т. 6. С. 574).

[36] Воробейчик трактовал эту трансформацию так: «Добро-душно-насмешливая констатация взрослым наивного дет-ского легковерия. поменялась на горько-ироническую. констатацию местечкового идиотизма!» ( Vorobeytshik A. In an opgelegn vinkele. Z. 104). Оставаясь пленником упро-щенного социологического подхода, советский литерату-ровед видел в Шолом-Алейхеме только критика социаль-ных отношений в традиционном еврейском обществе и не хотел признать, что цикл лирических новелл «Blumen» ме-нее всего подходит для такой трактовки.

[37] Мирон Д. Литературный образ штетла // НЛО. 2010. № 102. С. 125.

[38] См.: Sholem-Aleykhem. Ale verk. Nyu-York: Folksfond, 1918. Band 8. Z. 201—223.

[39] Курьезно, что высоко ценимый автором цикл «Blumen», имевший к тому же «русские корни», остался тем не менее практически неизвестен русским читателям. Шолом- Алейхем планировал включить его перевод в свое первое собрание сочинений на русском языке (см. об этом, напри-мер, в его письме к Пинусу от 1(14) марта 1910 года: Shtern. Minsk, 1936. № 5. Z. 63). Однако по каким-то при-чинам в окончательный состав собрания эти новеллы не вошли. Крайне несовершенные русские переводы (факти-чески — подстрочники) девяти миниатюр из цикла «Blu- men», выполненные неким Иосифом Краснянским, были опубликованы в 1910 году в Одессе в трех брошюрах — «С горы Синая», «Два казака» и «Мой поклонник» — из серии «Дешевая еврейская библиотечка». Сборники эти явно появились на свет без разрешения автора (см., напри-мер, открытое письмо Шолом-Алейхема с протестом про-тив незаконного издания в Одессе русских переводов его произведений: A briv fun Sholem-Aleykhemen // Gut mor- gen. Odes, 1910. 17 may). Больше в переводе на русский язык цикл «Blumen», насколько нам известно, никогда не печатался.

[40] Об истории этого издания и сотрудничестве с ним Шолом- Алейхема см.: Френкель А.С. Восхождение и закат «Дер фрайнд» — первой в России ежедневной газеты на идише (1903—1914) // Архив еврейской истории. М., 2011. Т. 6. С. 104—122.

[41] Редакции различных изданий, как на идише, так и русско- еврейских, боролись между собой за право первой публи-кации новых произведений самого популярного еврей-ского автора, который, со своей стороны, пытался угодить всем и вся. Несколько лет спустя, в 1908 году, подобная комбинация — одновременная публикация оригинала и перевода — стала основой договоренности Шолом-Алей- хема с редакциями газеты «Der fraynd» и журнала «Еврей-ский мир» (см. об этом в переписке писателя: Шолом- Алейхем. Собр. соч. Т. 6. С. 697—704, 768).

[42] Повесть Шолом-Алейхема «Мошка-конокрад» печаталась в «Книжках Восхода» в переводе некоего или некоей О. Л. (вероятно, Ольги Лоевой — жены писателя) с помет-кой: «Перевод с рукописи под редакцией автора». На иди-ше «Moshkele ganev» публиковался в мае—июне того же, 1903 года варшавско-краковским еженедельником «Yudishe folks-tsaytung». Тут тоже, по сути, можно говорить об одно-временном появлении на свет оригинала и перевода.

[43] См. об этом, например, в его переписке: Sholem-Aleykhem. Oysgeveylte briv. Z. 128.

[44] Сходный процесс происходил и при подготовке первого собрания сочинений писателя на русском языке. Пере-писка Шолом-Алейхема с Пинусом свидетельствует, что автор неоднократно присылал переводчику новые версии своих рассказов на идише (или отдельных фрагментов из них), специально предназначенные для русского издания.

[45] О «радикальной иудаизации образа» восточноевропей-ского местечка и представлении его как исключительно еврейского поселения в произведениях классиков новой литературы на идише и иврите см.: Мирон Д. Указ. соч. С. 116-125.

[46] Пинус Юлий Иосифович (1884 — после 1950) — уроже-нец Шклова, врач, выпускник медицинского факультета Московского университета. В 1910—1913 годах переводил на русский язык произведения Шолом-Алейхема, Менде-ле Мойхер-Сфорима и Ицхока-Лейбуша Переца для мос-ковского издательства «Современные проблемы». Позже отошел от переводческой деятельности, поселился в Ца-рицыне (ныне Волгоград), работал детским врачом. Под-робнее о его биографии см.: Erik M. Op. cit. Z. 79—80; Serebryani Y. Vegn Sholem-Aleykhems briv tsu Yu. Pinusn. Z. 136—137; Burg Y. A zeltener mentsh // Sovetish heymland. 1973. № 5. Z. 138—140.

[47] Впервые мысль о замене в русском тексте Касриловки на Голодаевку прозвучала в письме Шолом-Алейхема к Пи- нусу от 1(14) марта 1910 года (см.: Shtern. Minsk, 1936. № 5. Z. 63). В ходе дальнейшей переписки писатель неодно-кратно напоминал переводчику о важности этой замены. Включение в один том с касриловским циклом рассказа «По этапу» потребовало, по мнению автора, перенесения и его места действия в Голодаевку. Например, в письме от 12(25) июля 1910 года Шолом-Алейхем писал: «.остается еще об-ратить В[аше] внимание на "По этапу", что, хотя он и в от-дельной графе (т. е. в отдельном разделе тома. — А. Ф.) у Вас. тем не менее он нарушит гармонию, если Вы вместо "Голодаевки" поставите "Теплик". Значит, надо этот рассказ приноровить к Голодаевке.» (ИРЛИ. № 2382. Л. 31).

[48] См.: Шолом-Алейхем. Собр. соч. Т. 2. С. 112—142.

[49] Интересное сопоставление трех кинематографических версий «Тевье-молочника», включая российский фильм «Изыди!» (1991), см.: Frieden K. A Century in the Life of Sholem Aleichem's Tevye. Syracuse, N.Y., 1997.

[50] См., например, недавнюю публикацию: SchwarzJ. Speaking Tevye der milkhiker in Translation: Performance, Humour, and World Literature // Translating Sholem Aleichem. History, Politics, and Art / Ed. by G. Estraikh et al. London, 2012. P. 199—214.

[51] Письмо Шолом-Алейхема Ю.И. Пинусу от 8 января 1910 года (ИРЛИ. № 2332. Л. 14—14 об.).

[52] Письмо Шолом-Алейхема Ю.И. Пинусу от 16 февраля (1 марта) 1910 года (ИРЛИ. № 2339. Л. 25—27).

[53] Критический анализ этого перевода, а также его сопостав-ление с двумя более поздними русскими версиями см.: Erik M. Op. cit. Z. 83—84.

[54] Можно говорить о пяти советских версиях русского «Те- вье»: переводе нескольких глав С. Гехтом под редакцией

И. Бабеля (1926—1927), работах анонимных одесских пе-реводчиков под редакцией Н. Осиповича (два варианта: 1929, 1931) и, наконец, переводах М. Шамбадала (ранний, весьма несовершенный вариант: 1929; «классический» ва-риант: 1937).

[55] Отдельные аспекты русских переводов произведений Шо- лом-Алейхема, в том числе и «Тевье-молочника», обсуж-дались в ходе дискуссии, развернувшейся на страницах журнала «Советиш геймланд» (см.: Dubinski M. Sholem- Aleykhems frazeologizmen in der rusisher iberzetsung // So- vetish heymland. 1968. № 1. Z. 137—143; RokhkindS. Tsu der teme: Sholem-Aleykhem in rusisher iberzetsung // Ibid. № 7. Z. 155—156; Maydanski M. Tsu vayterdiker farfulkumung // Ibid. № 11. Z. 147—151).

[56] В синодальном переводе Библии соответствующее место звучит так: «Рахиль плачет о детях своих» (Иеремия 31:15).

[57] Более точный перевод талмудического изречения, которое цитирует Тевье: «Если нет хлеба — нет Торы» (Авот 3:21; пе-ревод приведен по изданию: Пиркей Авот. Поучения отцов / Соврем. коммент. Р.П. Булка. М.; Иерусалим, 2001. С. 91).

[58] Друкер Ирме (1906—1982) — еврейский прозаик. Шнеер (Окунь) Залман (1892—1952) — еврейский фольклорист, драматург, прозаик.

[59] В сборник вошли также три рассказа Шолом-Алейхема (включая и главу из повести «Песнь песней»), напечатан-ные в 1911 — 1913 годах петербургским русско-еврейским еженедельником «Рассвет» с пометками «Перевод с руко-писи» или вообще без указания на факт перевода. По мне-нию составителей, во всех трех случаях речь идет о перево-дах, выполненных самим автором. Этот вывод не пред-ставляется достаточно обоснованным — по крайней мере, в «Рассвете» никаких указаний на сей счет нет. Из переписки писателя известно, что он часто высылал переводчикам ру-кописи своих еще не опубликованных произведений.

[60] Предисловие // Шолом-Алейхем. Повести и рассказы. Киев, 1939. С. 7.

[61] Там же. С. 15.

[62] Там же. С. 11.

[63] Судя по всему, напечатать все или почти все русские тексты Шолом-Алейхема в переводе на идиш планировало московское издательство «Дер эмес», после войны зате-явшее полное собрание сочинений писателя в двадцати то-мах. Восемнадцатый том анонсировался издателями под названием «Произведения, написанные на других языках, фрагменты, эскизы, планы». Но в ходе позднесталинской кампании по ликвидации еврейских культурных институ-ций в СССР решением ЦК ВКП(б) от 25 ноября 1948 го-да издательство было закрыто. Выпустить успели только первые три тома амбициозного проекта. Из написанного Шолом-Алейхемом по-русски в них вошел (в переводе на идиш Шмуэля Росина) лишь цикл «Стихотворения в про- зе»/«Сказки гетто», причисленный к разделу поэтических произведений и представленный, как и в сборнике «Пове-сти и рассказы», со значительными купюрами (см.: Sholem- Aleykhem. Ale verk. Moskve: Der emes, 1948. Band 2. Z. 346— 356). Как уже было сказано, с купюрами вошла в это со-брание и исходная версия цикла на идише — «A bintl blu- men» (см. сноску 22, а также Приложение 2).

[64] Наглядный пример того, как современный русский фило-лог оказывается заложником этой ситуации, являет собой недавняя попытка проанализировать «шолом-алейхемов- ский подтекст» в рассказах Бабеля (см.: Жолковский А.К.

Роман с гонораром (Бабель и Шолом-Алейхем) // Жол-ковский А.К. Полтора рассказа Бабеля. М., 2006. С. 149— 167, 257—263). Справедливо указав, что Бабель был зна-ком с книгами еврейского классика в оригинале и считал их русские переводы плохими, Жолковский тем не менее пытается выявить интертекстуальные связи произведений Бабеля именно с переводами (вплоть до сопоставления лексики!). При этом весьма скудный реальный коммента-рий в русских изданиях Шолом-Алейхема оставляет мно-гие его намеки, прозрачные для еврейских читателей на-чала XX века (включая, разумеется, и Бабеля), абсолютно непонятными для исследователя. Так, рассматривая рас-сказ «Эсфирь», он не догадывается, что имеет дело с тра-диционной для Шолом-Алейхема темой: брак, заключае-мый по сговору родителей. Ошибочно отнеся трагическую развязку истории на счет проделок юного рассказчика, ис-следователь объявляет его «главным злодеем сюжета» и на этом ложном основании строит весь дальнейший анализ. «Непрозрачной» для Жолковского оказывается и повесть Шолом-Алейхема «Мой первый роман» (см. об этом: Дым- шиц В. Честный обман и обманчивая честность // Народ Книги в мире книг. СПб., 2007. № 69. С. 10—11).

[65] Точнее, атеистическая брошюра включала два рассказа еврейского писателя — «Мечтатели» и «Царствие небес-ное» (см.: Шолом-Алейхем. Царствие небесное. М.: По-литиздат, 1964).

[66] Рассказ «Мечтатели» включался также во 2-е (1971—1974) и 3-е (1988—1990) издания Собрания сочинений Шолом- Алейхема на русском языке. Рассказ «Сто тысяч» — лишь во 2-е.

[67] Кажется, Шолом-Алейхем и сам догадывался об этом. По крайней мере, в его переписке с Пинусом, наряду с много-кратными призывами помнить, что переводы предна-значены для иноплеменников, звучит и еще один мотив: для оценки работы переводчика важно «показать готовый к печати перевод настоящему "гою"» (ИРЛИ. № 2453. Л. 2 об.).

[68] Вопрос о том, насколько состоялся Шолом-Алейхем в ка-честве переводчика на идиш произведений русских писа-телей, например — Л.Н. Толстого и В.Г. Короленко, оста-ется за рамками нашего обсуждения.

Версия для печати