Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2012, 113

Письмо в редакцию

ntemp1

ПИСЬМО В РЕДАКЦИЮ

 

Появление в 112-м номере «НЛО» статьи Александры Ранневой о жанровой при-роде и культурном генезисе русской ЛГБТ-литературы не могло меня не пора-довать: в 1995 году, начиная выпускать первый в России альманах гей-литера-туры «РИСК», я мог только мечтать об аналитических материалах на эту тему, довольствуясь в действительности брюзжанием рецензентов «Знамени». Содер-жание этой статьи, однако, вызвало у меня тяжелое недоумение — и не потому, что при кратком изложении истории русской ЛГБТ-литературы (о правомерно-сти термина несколько слов ниже) госпожа Раннева сумела без упоминания о первом российском издании, посвященном этой литературе, обойтись.

Общая концептуальная рамка статьи задана рубрикой, в которую эта статья, как в гетто, помещена: «Культура родом из субкультуры». Только этой априорной рамкой можно объяснить поистине святую простоту использованного в статье зачина: оказывается, вопрос о том, «присуща ли творчеству гомосексуалов худо-жественная ценность», впервые сформулировал некто Александр Кириченко в 2000 году. Можно было бы предположить, что этот новаторский вопрос был спе-циально сформулирован к столетию смерти Оскара Уайльда (поскольку 94-летие выхода романа Михаила Кузмина «Крылья» — дата некруглая), — но это, ко-нечно, иллюзия: просто господина Кириченко интересовало не вообще творчество гомосексуалов, а, как видно из последующей цитаты, «литература в гей-Рунете», то есть только «культура родом из субкультуры». К гей-литературе эта пробле-матика имеет косвенное отношение — но самое прямое к общей для русской ли-тературы рубежа веков проблеме Интернета как альтернативного литературного пространства, обитатели которого в массе своей не были подключены к простран-ству профессиональной литературы ни организационно, в аспекте предполагае-мых стратегий легитимации, ни, что гораздо важнее, идейно и эстетически, по-скольку не знали и не понимали, что вообще в современной им литературе делается, а собственные способы письма вырабатывали на основании, в луч-шем случае, поверхностно усвоенного Серебряного века. Отчаянное «литература в гей-Рунете имеет место быть» — не более чем частная вариация повсеместно раздававшегося в 2000 году «литература в Рунете имеет место быть», но спустя больше чем десятилетие мы уже знаем, что эта «литература в Рунете» (осозна-вавшая себя как некоторая особая сущность и требовавшая соответственного при-знания) ограничилась делегированием считаных авторов-одиночек в различные субполя профессиональной словесности, а остальной ее поток был канализирован сайтами со свободной публикацией (про крупнейший из которых, Стихи.ру, се-годня уже мало кто помнит, что его прародительницей была «Голубая волна», сайт-спутник первого российского сетевого ЛГБТ-проекта Gay.ru). Порази-тельно, однако, что применительно к одной отдельно взятой области литературы вот этот дискурс толпы неофитов, с появлением Интернета ринувшихся созда-вать собственную литературу с нуля, на месте, которое они по недоразумению со-чли пустым, до сих пор кажется кому-то вменяемым и заслуживающим предъ-явления где-либо, кроме как на том же сайте Стихи.ру.

Проблема со статьей Ранневой не в том, что она описывает культуру родом из субкультуры (при том, что само перерастание субкультурных явлений в обще-культурные в статье как раз и не показано: напротив, истории Ранневой про неких «прекрасных поэтов», «публиковавшихся в самиздате, а в последнее время пере-шедших на паралитературный формат публикаций на Lib.ru и в LiveJournal.com», намекают ровным счетом на то, что субкультура осталась субкультурой, а гей-ли-тература как интегральная часть большой литературы возникла и питается из иных источников). Проблема в том, что она и описывает то, что описывает, в си-стеме понятий и представлений, существующих внутри этой субкультуры. Не случайно в связи с этим научный базис статьи расположен на уровне школьной программы (именно оттуда, вероятно, почерпнуто Ранневой методологическое убеждение насчет того, что «литературоведение умеет определять художест-венную ценность исследуемых текстов») и популярных энциклопедий. Трудно воспринимать всерьез рассуждения Ранневой о том, что «для изобразительного искусства характерны тематические жанры — совокупность произведений, объ-единенных общим кругом тем или предметов изображения (исторический, ани-малистический, батальный жанр, марина, портрет, пейзаж, натюрморт и т.д.); в музыке, наоборот, важнее оказываются различия по форме (опера, симфония, сюита, соната, канон, вариация, дуэт и т.д.)», а раз так — то и в литературе ничто не воспрещает выделять жанры по тематике и, следовательно, позиционировать ЛГБТ-литературу как жанр (и ссылка на источник: Литературный энциклопеди-ческий словарь. М.: Советская энциклопедия, 1987. С. 107). Глупо было бы по по-воду этой святой простоты потрясать именами Фрейденберг и Гачева, напоми-нать, что размышлениям Жуковского о том, что «в поэзии древних предмет владычествует стихотворцем, в поэзии новых место предмета по большей части заступает сам стихотворец», исполнилось 200 лет, или сетовать, что автор статьи не задумывается об исторической эволюции понятий, которыми оперирует, и го-тов пользоваться идеей жанра в понимании нормативной эстетики — в сегод-няшней ситуации, когда от нормативной эстетики не осталось почти ничего, а от жанровой устойчивости — очень немного. Но ведь госпожа Раннева тут же кон-вертирует эту методологическую девственность в полновесные частности, относя к ЛГБТ-литературе, между прочим, «Вадима Степанцова, часто упоминающего в своих стихах сексуальные меньшинства». Признаюсь, я давно не следил за твор-чеством Вадима Степанцова и смутно подозреваю, что он попал в статью по ошибке, вместо Всеволода Емелина, у которого, как отмечал недавно Вячеслав Курицын, «число ревниво изображенных пидарасов и пидоров (этими надуман-ными неологизмами Емелин последовательно замещает более привычное русско-му уху слово "гей") в стихах неприлично велико. Именно эту категорию граждан Емелин сознательно стремится пнуть побольнее, в то время как более опасные (в смысле возможности физической критики в рыло) скинхеды и ваххабиты вы-ведены амбивалентнее, что ли. Нет, последним тоже достается изрядно, но сложно не заметить, что любимый конек нашего автора — именно гомосексуа- лизм»[1]; если так, то тематический принцип жанрообразования в трактовке гос-пожи Ранневой сулит нам немало дальнейших открытий — например, богатую мысль об антисемитской литературе как поджанре литературы еврейской. Зато за пределы жанра Раннева требует вывести «те произведения, где размываются границы "я" автора и героя», — и тут я тоже не поручусь, что в точности она имеет в виду, но, похоже, ЛГБТ-литературе придется поступиться кое-каким набором авторов, про которых прежде ошибочно думали, что ими в значительной степени сама эта литература и создана, — в диапазоне от Гертруды Стайн до Евгения Ха-ритонова. Но удивляться не приходится: ведь к субкультуре гей-Рунета ни Стайн, ни Харитонов, увы, не относятся: просто не дожили. В то же время буквально в соседних предложениях статьи ЛГБТ-литература определяется как «воплоще-ние гомосексуального дискурса», что гораздо ближе к истине — но только дискурс не определяется предметом высказывания: для того чтобы воплотить гомосек-суальный дискурс (что бы это ни значило), недостаточно ни писать на гомо-сексуальные темы, ни быть гомосексуальным самому (и коллизия авторов-гомо- сексуалов, которые описывают своих героев-гомосексуалов в рамках строго гетеросексуального, чтоб не сказать — гетеросексистского, дискурса, многократно обсуждалась в литературе — на таких, например, хрестоматийных образцах, как «Комната Джованни» Болдуина). О том, что именно в статье понимается под го-мосексуальным дискурсом, Раннева умалчивает, но проговорка насчет того, что «первые произведения на русском языке, в которых манифестирован гомосексу-альный дискурс, были написаны в XIX веке», не позволяет надеяться на то, что у нее есть на этот вопрос какой-либо осмысленный ответ, — независимо от того, имеются ли в виду юнкерские поэмы Лермонтова, гоголевские «Ночи на вилле» или что-нибудь еще из ранних манифестаций темы сексуального или эмоцио-нального однополого влечения в русской литературе.

Вообще разговор про дискурс совершенно не вяжется с самим феноменом, ко-торый Раннева берется обсуждать. Дело в том, что термин ЛГБТ, объединяющий лесбиянок, геев, бисексуалов и трансгендеров, произведен вполне определенным дискурсом, а именно — правозащитным: права всех четырех социальных групп так или иначе ущемлены в гетеросексистском обществе и потому требуют за-щиты. Объединить термином «ЛГБТ-литература» тексты, затрагивающие дан-ную тему, технически возможно, хотя и, как показано выше, вполне бессмысленно (при том, что культурологическое и социологическое осмысление образов ЛГБТ в литературе — задача вполне насущная, но для нее как раз интереснее всего при-влечение максимально широкого материала, вплоть до, к примеру сказать, «Сти-листа» Александры Марининой и «Целибата» Наталии Бабасян, которые, не-смотря на важное место в них гомосексуальной темы, даже Александра Раннева, вероятно, по ведомству ЛГБТ-литературы числить не станет). Но дискурсивно, по способу выстраивания групповой идентичности, никакой общности Л, Г, Б и Т просто нет. Я готов поверить госпоже Ранневой на слово, что на «тематических» сайтах со свободной публикацией рубежа 1990—2000-х, в самом деле, Л-, Г-, Б- и Т-литература существовали в одной обойме, а потом «произошла "диверсифика-ция" lgbt-литературы — разделение на две независимые ветви, геевскую и лес-бийскую», но этот факт имеет отношение только к истории этих сайтов, а не к ис-тории литературы: Михаилу Кузмину не требовалось «диверсифицироваться» от Софьи Парнок, а Евгении Дебрянской — от Евгения Харитонова, и если иссле-дователи, может быть, и обнаружат post festum какое-то дискурсивное родство между этими или иными авторами, работавшими с гомосексуальным дискурсом в большой литературе, то по типологическим, а не историческим причинам.

Необходимо остановиться и на втором термине, который Раннева хотела бы ввести, — «сапфическая нота». Этот стыдливый жест переименования лесбийской литературы очень ясно отсылает к фарисейским, ханжеским тенденциям, которые (вопреки широкому общественному мнению на сей счет) в российской геевской и особенно лесбийской субкультуре весьма распространены, — в этом отношении крайне симптоматично настойчивое открещивание Ранневой от феминизма, «ко-торый современные критики и литературоведы легковерно принимают за лес-бийский <дискурс>» и который, по мнению Ранневой, характеризуется «"дисморфоманией", то есть преувеличенной рефлексией по поводу телесности и телесного низа» (слово «дисморфомания» означает, прямо скажем, нечто совсем другое, а феминизм с его пафосом проблематизации культурных ролей и куль-турных кодов, веками принимавшихся за естественные и единственно возмож-ные, принимают за «преувеличенную рефлексию по поводу телесности» только самые легковерные критики и литературоведы). С не меньшей отчетливостью это переименование выявляет пассеистский, идеологически и эстетически ультра-консервативный характер означенной субкультуры. Название «сапфическая нота» дважды, обоими словами отсылает в прошлое: не только к Сапфо, но и к «парижской ноте» (которая и сама уже в значительной степени была настроена пассеистски). И это не случайно — ведь, по мнению Ранневой, «так называемые авторы-традиционалисты, отдающие приоритет работе над планом содержания, оказываются самой большой и наиболее репрезентативной частью "ноты". В слу-чае же с авторами-формотворцами исследователь каждый раз рискует: поскольку план содержания для таких авторов вторичен, многие из них склонны заполнять его — по остаточному принципу — постструктуралистскими и феминистскими клише». Представление о том, что авторы, работающие над литературной формой, пренебрегают содержанием, тогда как авторам, занятым проблемами содержания, недосуг заниматься всякой там формой, тоже, вероятно, позаимствовано автором статьи из какого-нибудь литературного справочника советских времен. В дей-ствительности, как мы знаем (на протяжении последнего столетия, со времен Шкловского и компании), необходимость новой формы начинает ощущаться ав-торами тогда, когда прежняя, подвергшаяся автоматизации, уже не может выра-зить некоторое сущностно важное для них (например, в силу новизны или непро-работанности в культуре) содержание. За те 20 лет, о которых шла речь в статье Ранневой, в русской литературе появилось несколько значительных авторов, у которых вот это сущностно важное содержание включает в себя вопросы геевской, лесбийской, бисексуальной или трансгендерной идентичности. И во-просы о том, отчего героизация субмиссивного, страдательного начала в лирике Александра Анашевича тесно связана с гендерной инверсией и порождает специ-фическую разновидность «поэзии грамматики», а постмодернистская пансексу- альность в духе новейших queer-концепций реализуется у Вадима Калинина пре-имущественно с опорой на жанровые модели фольклорного и мифологического происхождения (включая сюда и постфольклорные жанры вроде анекдота), о том, как и для чего Гила Лоран сталкивает в своих балладах гомоэротические мотивы с этноконфессиональными (еврейскими и иудейскими), а Ксения Маренникова последовательно монтирует свою лесбийскую любовную лирику по компози-ционным принципам видеоклипа, — эти и другие вопросы о соотношении фор-мальных и содержательных аспектов в творчестве ведущих поэтов и прозаиков, работающих с ЛГБТ-темами, заслуживают серьезного внимания и ждут своих ис-следователей, в задачи которых будет, вероятно, входить и попытка извлечения из этого весьма разнородного материала некоторого единого гомосексуального дискурса, или геевского и лесбийского дискурсов, или нескольких разных гомо-сексуальных дискурсов (в соответствии с классической и провокативной идеей И.С. Кона о том, что существует не столько единая гомосексуальность, сколько разные гомосексуальности). Но когда Александра Раннева, на протяжении всей статьи звавшая на помощь культурологов, заключает ее призывом обнаружить у «ЛГБТ-литературы» «некие единые онтологические корни», — я не могу не от-ветить ей цитатой из статьи Егора Городецкого в том самом первом выпуске аль-манаха гей-литературы «РИСК» за 1995 год: «культуролог строит дискурс нату-рализации, и в итоге работы этого дискурса получает миф. Миф в смысле Ролана Барта: как "натурализованную историю". Или — натурализованную культуру. Данный миф — миф о гомосексуалистах — получился хоть и здравосмысленным, но "нетематическим", то есть — не схватывающим никакую культурную предмет-ность, и потому — совершенно неинтересным»[2]. Зачем «Новому литературному обозрению» понадобилось этому неинтересному мифу предоставлять свои стра-ницы — ума не приложу.

Дмитрий Кузьмин



[1] Курицын В. Сестра синеглазая и фря пергидрольная // Однако. 2010. № 43 (59).

[2] Городецкий Е. Natura naturala // РИСК. 1995. № 1. С. 71.

Версия для печати