Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2011, 108

Революционное законодательство в 1917—1918 гг.: выбор языка

Ключевые слова: советское право, революция, пропаганда, бюрократия, государство, советская история

 

Т. Ю. Борисова

 

РЕВОЛЮЦИОННОЕ ЗАКОНОДАТЕЛЬСТВО В 1917—1918 гг.: ВЫБОР ЯЗЫКА[1]

 

Адвокатов надо брать в ежовые рукавицы и ставить в осадное положение, ибо эта ин-теллигентская сволочь часто паскудничает.

Из письма В.И. Ленина Е.Д. Стасовой и товарищам в московской тюрьме от 19 января 1905 г.

 

Цитата, начало которой приведено в эпиграфе, заканчивается следующим выводом-увещеванием: «Но все же лучше адвокатов бояться и не верить им, особенно если они скажут, что они социал-демократы и члены партии»2. Без-условно, речь шла о дореволюционном суде и служителях «царского» закона, для революционеровaprioriнеправого. Что изменилось после Октябрьской революции? В программной книге Ленина «Государство и революция» ясно сказано, что в соответствии с марксистским учением социалистическая ре-волюция не должна уничтожить законодательство как институт. Более того, ему отведена важная роль в процессе построения диктатуры пролетариата3. Как большевики «примеривались» к этому средству, делая его весомым эле-ментом функционирования политической системы новой власти? Какие приемы законодательной политики при этом использовались? Каким языком и для кого стали писаться советские законы? Этим вопросам посвящено мое исследование.

Несмотря на кажущуюся краткость хронологических рамок — четырна-дцать месяцев от начала революции до 1919 г., — есть все основания рассмат-ривать это время как переходное (Sattelzeit), методологический потенциал которого успешно разрабатывает школа истории понятий (Begгiffsgeschiсhte) Райнхарта Козеллека4. В работах Козеллека и его последователей переходное время представляется наиболее плодотворным для исследования социальных процессов, так как обостряет их отличительные признаки. Вопрос о необхо-димой длительности исследуемого периода здесь уже, наверное, не так важен, и на первый план выходит качественный показатель плотности источников — материалов, в которых фиксируется процесс смены определенной тенденции.

Объект моего исследования — это корпус нормативно-правовых актов высших и центральных органов советской власти с 25 октября 1917-го по конец 1918 г. Я рассматривала их по двум изданиям — «Декреты советской власти» (хранящиеся в архиве оригиналы нормативных актов) и «Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правительства» (бюл-летень советского законодательства).

В начале этой статьи я обращусь к рассмотрению проблемы выбора между преемственностью и революционностью в законодательной политике в фев-рале и октябре 1917 г., опираясь на литературу по истории институтов госу-дарственной власти, законодательный материал, свидетельства современни-ков, архивные документы. Затем попытаюсь проанализировать политические особенности революционного законодательства большевиков и то, как эти особенности определяли форму законодательства — в частности, выбор языка.

 

ЗАКОННОСТЬ И ВЫЧЕРКИВАНИЕ СЛОВ

Начиная с Гуго Гроция, теория правопреемства государств представляет го-сударство-правопреемника как римского наследователя —heres,— которому вместе с территорией переходят правосубъектность и все юридические отно-шения «умершего» государства. В 1917 г. Российская империя как госу-дарство дважды оказывалась перед пропастью революции — Февральской и Октябрьской. Первая кардинально отличалась от второй тем, что произошла стихийно и ставила задачу уничтожить только один институт государствен-ной власти (хотя и центральный для Российской империи) — самодержавие. В остальном новое государственное образование былоheresпрежнего госу-дарства. Могильщиком прежнего государства как такового объявила себя вторая — Октябрьская революция 1917 г., которая была подготовлена с целью создания нового социалистического строя. Эта принципиальная разница двух революций определила различие их законодательного подхода.

Как известно, после отречения Николая II от престола 2 марта 1917 г. до созыва Учредительного собрания власть перешла к Временному правитель-ству. Временный характер власти во многом обусловил преемственность практик государственного управления. Надо сказать, что, как ясно из вос-поминаний одного из самых влиятельных членов Временного правитель-ства Павла Милюкова, преемственность не осознавалась как цель5. Стре-мительность исторического момента ставила на первое место практические задачи Временного правительства: поддержание порядка в условиях воен-ных действий и подготовку проектов преобразований для Учредительного собрания6.

И здесь мы сталкиваемся с ключевой проблемой Временного правитель-ства — преемственность практик управления стояла в одном ряду с пре-емственностью легитимности власти от прежнего государственного строя. На момент отречения Николая II 2 марта 1917 г. легитимность его власти имела два основания: благословение православной церковью и законом уста-новленное осуществление самодержавной власти государственным аппара-том. Первое и второе были тесно связаны. В православии монарх властвовал и делегировал свою власть чиновникам именно как помазанник божий. С другой стороны, церковное министерство — Синод — со времен основания Петром Iнасаждало утилитарное отношение к православию как к необходи-мой духовной основе подчинения подданных. Такой подход был закреплен как в Основных государственных законах7, так и в церковных ритуалах8.

Как показывает анализ «Собрания узаконений», после Февральской ре-волюции атрибуты прежней легитимности были в целом сохранены. Указа-ния на самодержавную власть заменялись на указания власти Временного правительства. В ссылках на дореволюционное законодательство отчетливо обнаружились две тенденции: подчеркивалась законность и нивелировалось участие монарха. Так, например, в ссылках на дореволюционное законо-дательство «высочайше утвержденные» правовые акты стали называться «законноутвержденными»9. Прежде всего было проведено необходимое пе-реименование в церковных ритуалах, поскольку, как уже говорилось выше, божественное благословение лежало в основе делегирования власти. Как часть государственного аппарата, перешедшего под власть Временного пра-вительства, Синод поспешил издать соответствующие распоряжения, и уже к концу марта 1917 г. чины Русской православной церкви, где ранее помина-лась царская власть, были исправлены. Так же как и в нормативных актах, подход был буквальным — вместо поминовения императора следовало по-минать «благоверное Временное правительство»10.

Архивные документы весны 1917-го показывают, что это была осознан-ная политика Временного правительства, а не порождение бюрократической инерции. Так, в Журнале заседания Временного правительства от 15 мая 1917 г. зафиксировано решение во всех ссылках на прежнее законодательство заменять слова «императорское величество» и «высочайшая власть» на «Вре-менное правительство»11. Относительная запоздалость этой меры — два с по-ловиной месяца после упразднения самодержавия — указывает, что проблема преемственности, скорее всего, не осознавалась как угроза престижу времен-ной власти. Гораздо раньше тем же административным способом замены слов были проведены другие обновления в сфере государственного управления.

Переименование коснулось и изменившихся после революции социально- политических реалий. Распоряжением министра внутренних дел с середины апреля 1917 г. выражения «русские подданные» и «нижние чины армии и флота» заменялись в официальных документах на «русские граждане» и «солдаты и матросы»12. Было бы неверно, акцентируя внимание на админи-стративных методах легитимации власти Временного правительства, упус-кать из виду его большую законотворческую работу. Здесь, среди прочего, можно назвать акты о политических и гражданских свободах, подготовку ре-формы суда. Но решить кардинальные проблемы Российской империи — мира, земли, национального самоопределения, будущего политического строя —heresавтократии Временное правительство, скованное ее обязатель-ствами, прежде всего долгами и соглашениями с союзниками, не могло.

Преемственность управленческих стратегий, заимствованных политиче-ской элитой прежнего строя, сформировавшей Временное правительство, от-сутствие новых средств и форм решения назревших проблем негативно сказывались на эффективности государственной власти. На это указывает и распространение феномена «самосудов» в 1917 г., исследованное Цуйоши Хасегавой13. Он считает, что не утихающие после февраля 1917-го самосуды были порождением импульса «криминальности», задаваемого революцией. К этому можно добавить, что явление самосудов также свидетельствовало о кризисе легитимности прежних правовых институтов, в частности уголов-ного права и процесса.

 

РЕВОЛЮЦИОННАЯ ЛЕГИТИМНОСТЬ СОВЕТСКОЙ ВЛАСТИ

Политические обстоятельства конца октября 1917-го существенно отлича-лись от событий Февральской революции 1917 г., что нашло свое отражение в законодательной политике.

1. Акторы. В отличие от февраля, когда к власти пришли уже известные публичные политики, в октябре 1917-го власть взяли революционеры, сде-лавшие карьеру в сфере нелегальной подпольной борьбы с правящим режи-мом. От них, казалось бы, уместно было ожидать радикально преобразова-тельной политики по отношению к прежним институтам государственного управления. При этом в первом революционном правительстве — Совете на-родных комиссаров (СНК), — так же как и во Временном правительстве, ру-ководящую роль играли юристы. Председатель СНК лидер большевиков Вла-димир Ленин и ряд наркомов (Свердлов, Оппоков и др.) имели юридическое образование. Это неудивительно: критика недостатков действовавшего зако-нодательства была часто используемым средством революционной пропа- ганды14. В выступлениях революционеров обличалась не только политика, воплощенная в «царских» законах, но и сама «чуждая народу» форма права15. Известны уничижительные замечания Ленина об источниках русского пра-ва — Своде законов и Собрании узаконений. Логика его обвинений была про-ста: бюрократическая форма «царских» и «чиновничьих» законов с их мелоч-ной регламентацией, тяжелым, недоступным для понимания канцелярским языком представлялась следствием их антинародного содержания. В силу описанной выше преемственности управленческих практик после февраля 1917-го эта критика распространилась и на акты Временного правительства.

2. Идеи и институты. Революционная легитимность. Говоря об идеях новой власти и о том, в какой мере они стали основой ее институционального дизайна после 25 октября 1917 г., надо исходить из особенности полити-ческого момента. Если Февральская революция была стихийной и власть оказалась в руках органа, заведомо временного, который не решал принци-пиально важных вопросов до созыва Учредительного собрания, то Октябрь-ская была нацелена на захват власти с целью немедленных кардинальных изменений16. Поэтому в отличие от Временного правительства, пытавшегося сохранить порядок прежних институтов, Совет народных комиссаров своими нормативными актами демонстрировал революционность новой эры. Вопло-щением революционности новой власти стала новая форма нормативно-пра-вовых актов — декреты вместо постановлений Временного правительства.

Революционный разрыв со старым отчетливо проявился в вопросе о леги-тимности новой власти. Как показывает исследование Артема Магуна, идея революции — это не просто отрицание, а истребление легитимности иного (старого) порядка17. Октябрьская революция следовала этому принципу и решительно отметала прежние основы легитимности власти — религиозную и правовую. Если декрет «Об отделении церкви от государства и школы от церкви» (20 января 1918 г.) продолжал революционную политику Времен-ного правительства, то декрет «О суде» (24 ноября 1917 г.) является пре-красным примером юридического закрепления революционного разрыва вре-мени. Декрет не только упразднял прежнюю судебную систему, с 25 октября 1917 г. он приостанавливал течение всех сроков. Судебная власть передава-лась новым выборным местным судам, правовая основа деятельности которых была определена в статье 5 декрета:

Местные суды решают дела именем Российской Республики и руковод-ствуются в своих решениях и приговорах законами свергнутых правительств лишь постольку, поскольку таковые не отменены революцией и не противо-речат революционной совести и революционному правосознанию. Примеча-ние: Отмененными признаются все законы, противоречащие декретам ЦИК Советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов и рабочего и кресть-янского правительства, а также программам-минимум Рабочей Социал- Демократической партии и Партии Социалистов Революционеров18.

 

Таким образом, легитимность советской власти основывалась на самом факте решительного начала новой эры — республики, именем которой пред-писывалось действовать новым судам. «Именем республики» были подпи-саны первые важнейшие декреты СНК «О мире» и «О земле», принятые ночью с 25 по 26 октября 1917 г. на Втором Всероссийском съезде Советов, открытом в день восстания. В них законодательным путем прекращались ста-рые беды — война, безземелье — и декларировалась новая реальность, где каждому были гарантированы мир и земля. Подчеркну, декларации не были пустыми, они влекли за собой серьезные внешне- и внутриполитические по-следствия. Отрекаясь от договоренностей с союзниками, большевики поры-вали с международным сообществом. Отвергая частную собственность, они отвергали основу прежнего внутреннего социально-экономического строя.

Не имея возможности остановиться на этом подробнее, я отмечу, каким причудливым «юридическим» способом собственники пытались спасти зе-мельные владения от национализации. Как свидетельствует в своих воспо-минаниях адвокат Майер, в 1918 г. служивший в Наркомате юстиции, многие в этот период оформляли фиктивные купчие на имения на имя иностран- цев19. Будучи юридически неправильной с точки зрения старого законода-тельства, такая стратегия, скорее всего, была следствием самостоятельной интерпретации грядущих последствий декретов «О мире» и «О земле».

3. Законодательство как особая форма революционной пропаганды. Анализ разнообразных источников и литературы по начальному периоду со-ветской власти позволяет рассматривать новую форму законодательства — декреты — в том числе и как средство пропаганды. Данный аспект револю-ционного законодательства отмечался исследователями уже в 1930-х гг., на-чиная с С.Н. Валка, руководившего большой работой по подготовке к печати многотомного собрания «Декреты советской власти»20.

Пропагандистское использование законодательства большевиками намети-лось довольно рано: уже 28 октября 1917 г. специальное распоряжение Военно- революционного комитета, координирующего восстание, предписывало печатать декреты тысячными тиражами и расклеивать на улицах21. Пытаясь удержаться у власти, революционеры искали поддержки у населения и в этом использовали опыт предшественников, прежде всего законодателей Великой французской революции. Свидетельство тому — сам языковой выбор Октябрь-ской революции: с осени 1917 г. в русском языке появилось слово «пропаганда» вместе с другими словами-практиками якобинцев: «обработать» (в значении кого-то), «декрет»22. Они заимствовались в тесной связи: Ленин прямо говорил, что декреты служили «формой пропаганды»23, без них большевики остались бы «плетущимися в хвосте» и не смогли бы занять лидирующие позиции.

Не все революционеры были согласны с Лениным в вопросе о пропаган-дистской законодательной политике СНК. Лидер ушедших в оппозицию со-циалистов Плеханов выступал резко против декрета «О мире» как абсолютно нереализуемого на приемлемых для русских условиях:

Мы декретируем мир. Но, чтобы германский император послушался нашего декрета, надо, чтобы мы оказались сильнее его, а так как сила на его стороне, то, «декретируя» мир, мы тем самым декретируем его победу, то есть победу германского империализма над нами...24

 

Подчеркну новое слово «декретировать», которое, как мне кажется, выде-ляется Плехановым как обозначение нового политического средства. В дан-ном случае оно использовалось для внутриполитических целей. Адресатом декрета о мире в первую очередь был солдат, а точнее, его винтовка, которую с внешнего врага надо было направить на врагов внутренних — врагов рево-люции, к которым могли быть отнесены все сомневавшиеся в реалистичности декрета о мире.

Декларативность декретов отчетливо осознавалась самими законодателями, но ленинский политический (или даже популистский) подход к законодатель-ству победил. Такое заключение можно сделать на основании слов первого председателя Высшего совета народного хозяйства РСФСР Н. Осинского, признавшего ошибочность своей критики декларативных декретов. В середине 1918 г. он писал, что теперь полностью осознал их политическую важность:

Декларативное декретное законодательство имеет огромное значение в ост-рые периоды революции... В моменты массового штурма на капитал необ-ходимо провозглашать в виде декрета цель, к которой массы должны стремиться25.

 

Джейн Бурбанк обращает внимание на важный момент кристаллизации ленинских представлений о праве в связи с проведением в жизнь декрета «О мире». По политическим соображениям на заседании Центрального ко-митета партии большевиков 23 февраля 1918 г. Ленин настаивал на режиме секретности для обсуждения условий мира. Он был уверен, что конкретные условия реализации основополагающего декрета — дело руководства партии большевиков; Советы должны были быть исключены из дискуссии26. Здесь важно то, как быстро — уже в начале 1918 г. — обозначилось отчетливое по-нимание границ реального и номинального участия Советов в законодатель-ной политике.

4. Антинормативный подход и его теоретизация. Революционный за-кон — это, по сути, закон силы, тот закон, на основании которого, в частности, был казнен Людовик XVI. Этот закон возвел на эшафот не короля и не граж-данина. В первом и втором случае Людовик мог искать защиту у старого или нового закона, но революционный закон был высшей силой, творившейся здесь и сейчас над изменником революции, которым мог стать любой. Пуб-личным физическим уничтожением прежнего законодателя перечеркивалась нормативность старого порядка — эта мысль отчетливо звучала на процессе Людовика27. Именно такой смысл неограниченной разрушающей власти революции был вложен во встречающиеся в декретах и правовой лите-ратуре понятия «социалистическое правосознание»28, «социалистическая со-весть», «революционное правосознание». В самих декретах новой власти ре-волюционный закон фигурировал как мера устрашения: «будет караться по всей тяжести революционных законов», «вожди заговора объявляются вне закона»29. Революционный закон, по которому «виновники понесут кару, от-вечающую тяжести их преступления», обязательно присутствовал в доку-ментах, касающихся контрреволюционных действий.

Этот же смысл закреплялся в проекте «Формулы торжественного обеща-ния для всех служащих советских установлений», составленном в Наркомате юстиции не позднее первой половины 1918 г. В ее последнем пункте говори-лось: «Если по злому умыслу отступлю от этого моего торжественного обе-щания, то да будет моим уделом всеобщее презрение и да покарает меня суровая рука революционного закона»30. Этот пункт был закреплен также ив тексте армейской присяги31.

Изначально спонтанное использование декретов как риторических поли-тических средств уже в начале 1918 г. получило теоретическое обоснование в официальном журнале Наркомата юстиции «Революция и право». В про-граммной статье «Пролетарская революция и гражданское право» обосновы-вался тезис о том, что советское законодательство не может быть тормозом революции. Более того, статья подчеркивала опасность и недопустимость «внушения пролетариату той веры в декреты, которая господствовала во время Французской революции»32. В постреволюционной России развивался антинормативный подход к социальным явлениям, и в частности праву, раз-работанный Марксом. В рамках марксистского подхода, право — это, прежде всего, официальное признание фактических экономических отношений, след-ствие производства33. Так же как и государство, право является определенной, но далеко не единственной формой публичной власти. Осуществление по-следней возможно и неправовыми средствами. В будущем коммунистическом общественном строе решающую роль будет играть коммунистическая мораль, торжество которой вытеснит прежние правовые институты.

В этой связи уместно вспомнить наблюдение Давида Фельдмана о том, что термин «законность» и даже его последующая модификация «револю-ционная законность» употреблялся в конце 1917—1918 гг. крайне редко34. Блестящие историко-филологические работы Фельдмана о термине «рево-люционная законность» в политическом контексте советского режима на-глядно показывают, что советской власти была изначально чужда законность как принцип ненарушения законов35. В 1932 г., закрепляя теорию револю-ционной законности по итогам пятнадцати лет советской власти, ее юриди-ческий авторитет, А.Я. Вышинский, назовет преклонение перед авторитетом закона «оковами пролетарской революции»36.

Гораздо удобнее для власти партии в 1917-м и в последующие годы был риторический революционный закон в духе Робеспьера — закон блага народа, который условно можно назвать законом-карой и законом-надеждой. Цити-рованная программная статья Наркомата юстиции в 1918 г. постулирует это положение вещей как принципиальное расхождение социалистической и буржуазной теории права:

Храм буржуазного владычества — законодательство, и его фетиш — закон; храм пролетарского и социалистического мирового строя — управление, а его богослужение — труд37.

 

Теория большевистской законности основывалась, прежде всего, на по-литических условиях, которые теоретизировал Троцкий в концепции пер-манентной революции. Говоря о невозможности ограничения «непрекра-щающейся атаки пролетариата» рамками законности, он решительно отвергал следующие доводы оппонентов:

Применение исключительных средств (имеется в виду революционный террор. — Т.Б.) позволительно лишь в исключительных случаях. Цель осво-бодительного движения не увековечить революцию, но по возможности скорее ввести ее в русло права38.

 

Несмотря на приведенные оговорки, сама законодательная политика новой власти ясно показывает, что для советских руководителей нормативное по-нимание закона неприемлемо. В качестве примера недостаточно вспомнить известные Постановление СНК от 5 сентября 1918 г. «О красном терроре»39 и «Приказ о заложниках»40, в которых объявлялась преступной всякая нере-шительность в применении массового террора советскими органами. На них все-таки лежит отпечаток экстраординарности начала Гражданской войны. Гораздо более убедительным мне кажется пример Уголовного кодекса 1922 г., написанный победителями. Статья 10 гласила: «В случае отсутствия в Уго-ловном кодексе прямого указания на преступное деяние и наказание за него <...> следует применять статьи о наказании за подобные антинародные пре-ступления». Так закреплялся принцип аналогии, нарушавший основной принцип законности:nullumcrimen, nullumpoena, sinelege41.

 

ПРОБЛЕМА ФОРМАЛЬНЫХ КРИТЕРИЕВ ЛЕГИТИМНОСТИ

Тем не менее опоры на силу, прикрытую риторикой и теоретическими по-строениями, было явно недостаточно — те же самые средства были доступны контрреволюционерам. Несмотря на декларировавшуюся справедливость но-вого революционного порядка, отменившего прежний несправедливый строй, для большевиков был важен вопрос о признании легитимности их правления. Косвенно это выразилось в истории с признанием независимости Финляндии. Как известно, 18 (31) декабря было удовлетворено второе об-ращение финляндского правительства — в первом обращении 17 (30) декабря отсутствовало прямое признание СНК в качестве российского правительства, поэтому СНК предложил внести новое обращение с таким признанием, после чего вопрос был решен положительно и окончательно42.

В целом, в октябре 1917-го большевиков скорее занимала проблема не внешнего признания их власти, а ее окончательного завоевания, внутренней легитимации. Для этого требовалась институционализация захваченной вла-сти, создание четких формальных практик ее реализации. Насилие должно было обрести государственную, легитимную форму — форму закона, а не ли-стовки. Поэтому очень рано — уже на пятый день революции 30 октября 1917 г. — Совет народных комиссаров издал декрет «О порядке утверждения и опубликования законов»43. На важность этого декрета указывало ритори-ческое окончание «именем республики», которым снабжались только поли-тически принципиально важные акты. Поэтому я рассмотрю его подробно. В нем можно выделить три основных пункта:

1) Законодательный акт вступал в законную силу «в день опубликования его в официальной "Газете Временного Рабочего и Крестьянского прави-тельства"». «Газета Временного Рабочего и Крестьянского правительства» сменила прежний печатный орган правительства «Вестник Временного Пра-вительства», а он, в свою очередь, был модификацией царского «Правитель-ственного вестника».

2) Прежняя практика публикации законов Сенатом отменялась. До этого с 1864 г. — со времени Великих реформ Александра II — опубликование за-конов и предварительная проверка их законности были поручены Прави-тельствующему сенату в форме бюллетеня «Собрание узаконений и распо-ряжений правительства, издаваемое при Правительствующем сенате». Опубликованный в Собрании текст нормативного акта считался официаль-ным источником. Временное правительство не изменяло сложившуюся прак-тику44. 23 ноября 1917 г. Общее собрание Сената выступило с резолюцией «против мятежа против законной власти Временного правительства»45, после чего 24 ноября Сенат был закрыт. Декрет был издан почти на месяц раньше, но уже в нем Совет народных комиссаров стремился порвать с прежней прак-тикой легитимации законодательства через публикацию высшим судебным органом прежнего порядка — Сенатом.

3) Вместо прежней сенатской публикации предусматривалась новая про-цедура: «Отдел законодательных предположений при СНК издает перио-дически сборники Узаконений и Распоряжений Правительства, имеющие силу закона». Первый такой сборник — «Собрания узаконений и распоряже-ний временного рабочего и крестьянского правительства» вышел 1 декабря 1917 г. Под номером 12 в нем был напечатан рассмотренный выше декрет об опубликовании законов. Все это время поток законодательных актов новой власти вводился в действие в соответствии с декретом, то есть путем публи-кации в «Газете». Тем не менее революционному правительству было важно не только пообещать «имеющие силу законов сборники узаконений и распо-ряжений», но и реализовать это обещание. Отмечу, что в середине ноября был издан еще один декрет, подтверждавший введение актов в действие через опубликование в «Газете». В атмосфере декретной лихорадки первого вре-мени власть прежде всего пыталась навести порядок.

Отказавшись от старой практики публикации Сенатом, большевики мог-ли дать бюллетеню нового революционного законодательства какое угодно революционное название. Именно такой сценарий подсказывала языковая ситуация 1910—1920-х гг., характеризовавшаяся смелым языковым нова-торством в области печатного слова от зауми футуристов до языка газет. Ав-торитетное исследование современника революционной ломки языка, лин-гвиста Афанасия Селищева46, снабженное многочисленными примерами, убеждает в том, что Лев Троцкий не сильно преувеличивал, когда говорил о «процессе исторической перековки языка» в то время47. Работы историков последних лет показывают, что новый язык был важным средством больше-вистской пропаганды48.

Вопреки описанной тенденции бурного языкового развития, мое исследо-вание языка законов 1917—1918 гг. позволяет констатировать отчетливый консерватизм синтаксиса и лексики правового языка, заимствованного боль-шевиками у старого порядка. Настойчивая приверженность старой форме за-конодательной политики прослеживается начиная с названия бюллетеня законодательства — в течение первых двадцати лет советской власти в на-звании сохранялась дореволюционная основа: «Собрание узаконений и рас-поряжений правительства». Модификации были незначительны: октябрь 1917—1920 гг. — «Собрание узаконений и распоряжений рабочего и кресть-янского правительства»; 1920—1924 гг. — «Собрание узаконений и распоря-жений рабочего и крестьянского правительства РСФСР»; 1924—1938 гг. — «Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьянского правитель-ства СССР»; с 1938 г. — «Ведомости Верховного Совета СССР».

Большевики целенаправленно сохраняли форму названия бюллетеня за-конодательства, старую и с точки зрения принадлежности к царскому строю, и с точки зрения анахронизма самого слова «узаконение» — в юридическом дискурсе оно не встречается уже с конца XIX в.49

С одной стороны, такая приверженность старому названию могла объ-ясняться, в том числе, политическим расчетом: название «Собрание узако-нений и распоряжений правительства», заимствованное из прежнего порядка, выступало в качестве дополнительного носителя власти, возможно, являясь знаком легитимности. В своем предположении я опираюсь на глубокое сравнительное исследование юридической лингвистики Хейкки Маттилы, в котором обосновывается власть старины и старой формы в праве50.

Правильность такой трактовки в историческом контексте революцион-ной России подтверждает следующий факт. На протяжении всего 1918 г. правительство при верховном правителе Сибири А.В. Колчаке издавало свое «Собрание узаконений и распоряжений, издаваемое при Правительствую-щем сенате». В аппарате управления Колчака — одного из самых сильных антагонистов большевиков — Сенат отсутствовал. Однако использование «белыми» старого названия для бюллетеня своего законодательства имело ту же задачу — подчеркнуть легитимность своей власти, придать ей види-мость порядка.

С другой стороны, заимствование старых практик управления можно объ-яснить преемственностью задач — правительство большевиков точно так же нуждалось в ресурсах, как и предшествовавшая ей власть. Поэтому по воз-можности был задействован технический аппарат управления — в декрете «О выборном начале и об организации власти в армии» 16 (29) декабря 1917 г. специально оговаривалось, что лица со специальным образовани-ем подлежат особому учету51. В первую очередь, речь шла о телеграфистах, врачах, инженерах, но и управленцы также вошли в группу так называемых спецов (сокращение от «специалистов») и должны были передать навыки устойчивого управления тем, кто привык подрывать устои. Последние остро нуждались в такой технической поддержке, как откровенно писал первый «комиссар по министерству юстиции» Г.И. Оппоков (Ломов):

Среди нас было много прекраснейших высококвалифицированных работ-ников, было много преданнейших революционеров, исколесивших Россию по всем направлениям, в кандалах прошедших от Петербурга, Варшавы, Москвы весь крестный путь до Якутии и Верхоянска, но всем надо было еще учиться управлять государством. Каждый из нас мог перечислить все тюрьмы России с подробным описанием режима, который в них существо-вал. Мы знали, где бьют, как бьют, где и как сажают в карцер, но мы не умели управлять государством и не были знакомы ни с банковской техни-кой, ни с работой министерств52.

 

Сама должность народного комиссара Оппокова «комиссар по мини-стерству юстиции» указывает на переходный характер управления — комис-сариат создавался на базе прежнего министерства. Общая ситуация станов-ления центральных органов власти как в зеркале отражалась в декретах, опубликованных в «Собрании узаконений» в конце 1917 — начале 1918 г. Материалы «Собрания» этого периода можно условно разбить на три группы:

1) Документы революционной традиции — воззвания, обращения отдель-ных комиссаров и СНК. Они имели скорее агитационное значение и не имели нормативной функции.

2) Нормативные акты, созданные по канонам прежней традиции нормо-творчества.

3) Нормативные акты переходного времени, в которых соединялись и ре-волюционные черты, и элементы старого бюрократического языка.

В 1918 г. актов-листовок становилось все меньше, хотя они присутствуют на протяжении всего периода с конца 1917-го до конца 1918 г. Что касается актов второй группы, то они присутствуют с самого начала советской власти и их доля на страницах «Собрания» растет. В актах третьей группы очень бы-стро обозначается тенденция бюрократизации языка: старые формулировки возвращаются, а новые политико-правовые явления стремятся обрести форму официального языка.

 

ЗАЗОР МЕЖДУ ИДЕАЛЬНЫМ И РЕАЛЬНЫМ В СОВЕТСКОМ ПРАВЕ

В начале статьи я писала, что моей целью является изучение переходного времени первого года формирования советского законодательства. Однако следует проблематизировать: а был ли переход, если мы так часто отмечали продолжение? Однозначно можно сказать, что был разрыв, заметный, прежде всего, в категориях времени и порядка. Наиболее ярким проявлением тем-порального разрыва стал первый декрет о суде (24 ноября 1917 г.), приоста-новивший течение всех сроков давности. Что касается порядка, то Октябрь-ская революция однозначно ликвидировала понятие законности, основанное на универсальности и обязательности нормы. Именно такое традиционное понимание законности опосредованно присутствует в призыве Ленина кате-горически не верить адвокатам, с которого начинается эта статья. Ленин не мог не учитывать, что, даже сочувствуя революционной партии, адвокаты должны были действовать в рамках законодательства, однозначно карающего революционную борьбу.

Уже в самый первый год советской власти обозначились две тенденции, впоследствии оформившие два поля советского права. Идеологическое поле, начиная с первых декретов «О земле» и «О мире», фиксировалось в про-граммных правовых актах (конституции, кодексы). Так как основные задачи этих документов были политико-пропагандистского свойства, то власть при-лагала усилия к их максимальной популяризации. Поэтому и написаны они были с точки зрения прежней традиции юридического языка по-революцион-ному — были приближены к простой понятной речи. Реальное поле советского законодательства составляли разнообразные законодательные акты, конкре-тизирующие действие общих начал конституций и кодексов. Это поле рас-сматривалось как исключительно технократическое и не предназначалось для рядовых советских граждан, что напрямую отражалось уже в выборе язы-ковых средств и методов распространения советского законодательства. Удельный вес реального поля, его значение оценивались очень высоко. Для этого поля, уже начиная с первого месяца советской власти, стали использо-ваться старые каноны нормотворчества как специальная административная технология, требующая специального подхода. Такой подход основывался на использовании начал дореволюционной юридической техники, в частности в сфере языка закона и официальной публикации.

Использование старой формы могло рассматриваться прагматически, как средство ускорения реализации политики центра на местах. Для этого ак-тивно привлекался прежний административный персонал, причисленный к группе технических специалистов (спецов). Возможно, для лучшего понима-ния здесь уместно использование экономического термина — сокращение транзакционных издержек посредством специализации средств законода-тельной политики. На важность скорейшей реализации норм в первый год советской власти указывают свидетельства об использовании радио для трансляции выпусков «Собрания узаконений и распоряжений правитель-ства» в фонде Наркомата юстиции53.

Почему я концентрирую внимание не на продолжении старой дореволю-ционной практики, а на переходе к ней? С одной стороны, думается, понятие перехода в большей степени подчеркивает наличие выбора — в данном случае альтернатива присутствовала в виде «революционных» практик законотвор-чества — декретов. С другой стороны, акцент на продолжении может пре-пятствовать пониманию советской специфики заимствованного из дорево-люционного прошлого явления. Эта специфика в «материальном» смысле стала проявляться в усугублении технократического неюридического на- чала54 — например, в снижении доступности действующего советского зако- нодательства55 по сравнению с дореволюционным временем, когда «Собрание узаконений и распоряжений правительства» поступало в свободную продажу.

Рассмотренные обстоятельства складывания идеального и технократиче-ского полей советского законодательства ясно указывают на еще одно важное изменение — невостребованность ни в том, ни в другом поле нормативного юридического начала. Идеал законного государства в той или иной степени осознавался в Российской империи как цель, для достижения которой не-обходимо юридическое измерение государственной и общественной жизни. В качестве вех на пути к этой цели можно вспомнить попытки кодификации права, увенчавшиеся изданием в 1833 г. Свода законов Российской империи, развитие юридического образования, Судебную реформу 1864 г. Эти усилия были перечеркнуты Октябрьской революцией, противопоставившей дина-мизм революционных изменений статичности закона и профессиональных рамок юридического поля.

В.С. Нерсесянц тонко подметил описанную специфику советского права:

Почему, собственно говоря, учреждения диктатуры пролетариата для клас-сового насилия надо вообще называть «государством» («пролетарским го-сударством»), а требования и правила такого насилия. «правом» («проле-тарским правом»)? .Ведь ясно, что если «государство и право» — только разновидности (разные средства выражения и осуществления) насилия, то они превращаются в лишние, пустые слова, используемые лишь для прикрытия иных дел и мероприятий — для благозвучного наименования насилия, для эксплуатации авторитета, традиционно связанных с этими идеями и понятиями56.

 

Замечание Нерсесянца о сущности советского права хорошо демонстрирует осознание советским юристом сущности советского легизма, его формально- догматического подхода57. Формализм стал обратной стороной исключительно инструменталистского подхода к праву как средству идеологической пропа-ганды и управления. Вряд ли Ленин и другие строители советского госу-дарства разделяли представление В.С. Нерсесянца о традиционном авторитете государства и права. Как следует из текста «Государства и революции», в них они, скорее, видели привычную форму подавления, работавшую «с такими людьми, как теперь»: «Нет, мы хотим социалистической революции с такими людьми, как теперь, которые без подчинения, без контроля, без "надсмотр-щиков и бухгалтеров" не обойдутся»58.

Говоря о зарождении советского законодательства, я, главным образом, пыталась описать и понять действия власти. Однако приведенная выше ци-тата смещает угол зрения с законодателя на субъект регулирования / адресат законодательства. Возможно, отчетливо датируемое с первого года совет-ской власти деление законов на идеальные (доступные, по языку популярные, действующие по обстоятельствам) и реальные (недоступные, по языку спе-циальные, действующие по приказу) было связано с представлением о недо-статочной готовности большинства жить по закону. На такие размышления наталкивает недавняя монография Д. Биера о роли медицинских исследова-ний негативных социальных явлений в крушении начал правового госу-дарства в России. Биер ставит интересный вопрос о влиянии на ход соци-альной политики советской власти научно обоснованного представления о народе как о больном, дегенерате, алкоголике59.

Политические и идеологические представления советских руководителей в области законодательной политики и их практические резоны нам теперь более или менее известны: голос власти всегда заглушает другие голоса. Тем не менее промежуточность полученных результатов очевидна — это только одна сторона медали: вид сверху. Дальнейшее изучение феномена советского права настоятельно требует расслышать другие голоса: судей, юристов, управленцев, граждан. Насколько законодательная политика определялась действиями народа или представлениями о нем? Что предпринимали юри-сты? Как действовало советское право? Какой язык звучал на местах при ре-шении вопросов суда, порядка и справедливости и как он менялся? Ответы на эти вопросы помогут нам лучше понять те многочисленные факторы, ко-торые сформировали феномен советского права.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

 

1) Автор выражает искреннюю признательность Вере Дубиной, Артему Магуну, Гар- рису Рогоняну и Давиду Фельдману за их ценную критику первоначальной версии статьи и благодарит участников Малых Банных чтений «НЛО» — 2009 за обсуж-дение доклада, который лег в ее основу. Возможные ошибки и неточности — ис-ключительная ответственность автора.

2) Цит. по: Скрипилев Е.А. Из биографии В.И. Ленина // Советское государство и право. 1965. № 4. С. 3—10, доступно в электронном виде: http://www.law.edu.ru/article/article.asp?articleID=1172714.

3) Ленин В.И. Государство и революция: учение марксизма о государстве и задачи пролетариата в революции // Ленин В.И. Полное собрание сочинений. 5-е изд. Т. 33. М., 1974. С. 1 — 120, 36—56. доступно в электронном виде: http://grachev62. narod.ru/Lenin/l33_01 .htm.

4) Koselleck R. Begriffsgeschichten. Studien zur Semantik und Pragmatik der politischen und sozialen Sprache. FrankfurtamMain, 2006; Копосов Н.Е. История понятий вчера и сегодня // Исторические понятия и политические идеи в России XVI—XXвека / Ред. Н.Е. Копосов. СПб., 2006. С. 9—32.

5) Милюков П.Н. Воспоминания. М.: Политиздат, 1991. С. 295.

6) См. об этом: Старцев В.И. Внутренняя политика Временного правительства пер-вого состава. М., 1967. С. 95.

7) «Императору Всероссийскому принадлежит Верховная самодержавная власть. Повиноваться власти его не только за страх, но и за совесть сам Бог повелевает» (Ст. 4. Основных государственных законов Российской империи, в редакции 1906 г. Собрание узаконений и распоряжений правительства. 1906. Ст. 603).

8) Wortman R. Scenarios of Power: Myth and Ceremony in Russian Monarchy. Vol. I: From Peter the Great to the Death of Nicholas I. Princeton: Princeton University Press, 1995.

9) Так, после Февральской революции в «Собрании узаконений» в ссылках на доре-волюционное законодательство «высочайше утвержденные» правовые акты назы-вались «законноутвержденными». См. подробнее в моей статье: Борисова Т. Закон «в годину тяжких испытаний»: Собрание узаконений и распоряжений правитель-ства в 1917—1918 гг. // Исторические записки. Вып. 5 (123). М., 2002. С. 129—165, 130—146.

10) См.: Бабкин М.А. Духовенство Русской православной церкви и свержение монархии (начало XX в. — конец 1917 г.). М.: Изд-во Государственной публичной историче-ской библиотеки России, 2007; Российское духовенство и свержение монархии в 1917 году. (Материалы и архивные документы по истории Русской православной церкви). М.: Индрик, 2006.

11) Журнал Временного правительства. № 77: Заседание 13 мая 1917 г. // Государст-венный архив Российской Федерации (далее ГАРФ). Ф. 1779. Оп. 2. Д. 1. Часть 2. Л. 52.

12) Письмо председателя Юридического совещания министру внутренних дел от 14 апреля 1917 г. // Российский государственный исторический архив (далее РГИА). Фонд 1288. Опись 5 (1917 г.). Дело 38. Лист 1.

13) Hasegawa T. Crime, Police, and Mob Justice in Petrograd during the Russian Revolu-tion of 1917 // Revolutionary Russia: New Approaches / Еd. Rex A. Wade. New York & London: Routledge, 1998. P. 46—73. At67.

14) Как убедительно показало исследование И.В. Ковалевой, в 1890-е гг. многие мо-лодые люди поступали на юридические факультеты, чтобы бороться с политиче-ским режимом. См.: Ковалева И.В. Ценности правовой культуры в представлениях российского общества конца XIX — начала XX вв. Великий Новгород, 2002.

15) Окрипилев Е.А. В.И. Ленин и вопросы изучения истории права и законодательства // Советское государство и право. 1965. № 4. С. 3—10, доступно в электронном виде: http://www.law.edu.ru/article/article.asp?articleID=1172714;BurbankJ.Lenin and the Law in Revolutionary Russia // Slavic Review. Spring 1995. Vol. 54. № 1. Р. 23—44.

16) Здесь мы не будем рассматривать циничные декларации Ленина о том, что прави-тельство рабочих и крестьян тоже временное и будет действовать до созыва Учре-дительного собрания. См. подробнее: Рабинович А. Революция 1917 г. в Петрограде: Большевики приходят к власти / Пер. с англ. 2-е изд., испр. и доп. М.: Весь мир, 2003. С. 290—298.

17) Магун А. Отрицательная революция: к деконструкции политического субъекта. СПб.: Издательство Европейского университета в Санкт-Петербурге, 2008.

18) Декрет о суде (№ 1) Собрание узаконений и распоряжений рабочего и крестьян-ского правительства (далее СУ). 1917. № 4. Ст. 50.

19) Майер Н. Служба в комиссариате юстиции и народном суде // Заря русского пра-восудия (Из Архива русской революции) / Сост. Михаил Геллер. London: OverseasPublicationsInterchange, 1991. С. 63—157, 87.

20) Валк С.Н. О тексте декретов Октябрьской Социалистической Революции и о не-обходимости научного их издания // Архивное дело. 1939. № 3. С. 9; Ирошников М.П. Создание советского централизованного государственного аппарата. Совет народ-ных комиссаров и народные комиссариаты. Л.: Наука, 1967. С. 118—155;Lapenna I. Lenin, Law and Legality // Lenin: The Man, the Theorist, the Leader: A Reappraisal / Еds. Leonard Schapiro and Peter Reddaway. New York: Praeger, 1967. P. 250;BurbankJ. Op. cit. P. 34.

21) Предписание Военного отдела Исполкома советов рабочих и солдатских депутатов комиссару Типографии Известия 28 октября 1917 г. // ГАРФ. Ф. Р—130. Оп. 1. Д. 111. Л. 1.

22) Валк С.Н. О тексте декретов Октябрьской социалистической революции и о не-обходимости научного их издания //Архивное дело. 1939. № 3. С. 4—5.

23) Цит. по: Ирошников М.П. Указ. соч. С. 120.

24) Плеханов Г.В. Открытое письмо к петроградским рабочим // Октябрьский пере-ворот. Революция 1917 года глазами ее руководителей. М., 1991. С. 302—306, 304.

25) Оболенский В. (Осинский Н.) Из первых дней // Народное хозяйство. 1918. № 11. С. 14.

26) Burbank J.Op. cit. P. 41.

27) Regicide and Revolution: Speeches at the Trial of Louis XVI / Ed. Michael Walzer. 1974. P. 88.

28) Декрет о суде (№ 2).

29) См., например: СУ. 1917. № 9. 24 декабря. Приложение 5; СУ. 1917. № 4. 12 де-кабря. Ст. 64.

30) Формула торжественного обещания для всех служащих советских установлений. Проект // ГАРФ. Ф. Р—130. Оп. 2. Д. 148. Л. 5, 6.

31) СУ. 1918. № 33. 27 (14) апреля. Ст. 446. Приложение 6: О формуле торжественного обещания при вступлении в Рабоче-крестьянскую красную армию.

32) Гойхбарг A.T.Пролетарская революция и гражданское право // Пролетарская ре-волюция и право. 1918. № 1. С. 13—14.

33) См. описание и критику этого подхода Ганса Кельзена, основателя Австрийской школы:KelsenH.TheCommunistTheoryofLaw. London: Stevens& SonsLimited, 1955.

34) Фельдман Д.М. Терминология власти: Советские политические термины в исто-рико-культурном контексте. М.: Российский государственный гуманитарный уни-верситет, 2006. С. 262—288.

35) Там же; Одесский М.П, Фельдман, Д.М. Поэтика террора и новая административ-ная ментальность: очерки истории формирования. М.: Издательство Российского государственного гуманитарного университета, 1997. С. 64—77; Фельдман Д.М, Щербина А. Грани скандала: повесть А.И. Тарасова-Родионова «Шоколад» в по-литическом контексте 1920-х годов // Вопросы литературы. 2007. № 5 (http:// magazines.russ.ru/voplit/2007/5/fe8.html).

36) Вышинский А.Я. Революционная законность на современном этапе (1917—1932). М., 1932. С. 66.

37) Гойхбарг A.T.Указ. соч.

38) Троцкий Л.Д. Итоги и перспективы. Движущие силы революции // Троцкий Л.Д. К истории русской революции. М.: Политиздат, 1990. С. 104—105.

39) Декреты советской власти (далее ДСВ). Т. 3. М.: Государственное издательство политической литературы, 1957. С. 291—292.

40) Приказ о заложниках // Еженедельник ВЧК. 1918. № 1. С. 11.

41) См. об этом:SolomonP.H.Jr.SovietcriminalJusticeunderStalin. Cambridge Univer-sity Press, 1996. P. 31.

42) ДСВ. Т. 1. С. 250.

43) Декрет СНК «О порядке утверждения и опубликования законов» // Газета Вре-менного Рабочего и Крестьянского правительства. 1917. № 2. 30 октября.

44) См. подробнее: Борисова Т.Ю. Указ. соч. С. 130—144.

45) Определение Правительствующего сената 23 ноября 1917 г. // РГИА. Ф. 1341. Оп. 548. Д. 105. Л. 140. Опубликовано: Корнева Н.М. Российский Сенат между Февралем и Октябрем // Клио. Журнал для ученых. 2009. № 47 (4). С. 63—67.

46) Селищев А.М. Язык революционной эпохи: Из наблюдений над русским языком последних лет (1917—1926). 2-е изд. М.: Работник просвещения, 1928. С. 15.

47) Троцкий Л.Д. Попрание силлогизма // Троцкий Л.Д. Литература и революция. М.: Политиздат, 1991. С. 293.

48) Lenoe M. Closer to the Masses: Stalinist Culture, Social Revolution, and Soviet News-papers. Cambrige, Mass.: Harvard University Press, 2004. P. 253.Gorham Michael S. Speaking in Soviet Tongues: Language Culture and the Politics of Voice in Revolutio-nary Russia. DeKalb, Illinois: NorthernIllinoisUniversityPress, 2003.

49) Настольный словарь для справок по всем отраслям знания (справочный энцикло-педический лексикон): В 3 т. / Под ред. Ф. Г. Толля. Т. 3. СПб., 1867.

50) О символизме и формализме юридического языка см.:MattilaH.E.S.ComparativeLegalLinguisticsAshgate. Aldershot, 2006. P. 81—88.

51) «О выборном начале и об организации власти в армии». 16 (29) декабря 1917 г. // ДСВ. Т. 1. С. 244—245.

52) Ломов Г.И. В дни бури и натиска // Пролетарская революция. 1927. № 10. С. 171 — 172.

53) ГАРФ. Ф. Р—130. Д. 662. Л. 23. Более подробно об организации распространения законодательного материала большевиками в 1917 — 1918 гг. см.: Борисова Т.Ю. Указ. соч. С. 145—160.

54) О специфике российской юридической профессии, зажатой в рамки «технического персонала», одними из первых написали Д. Барри и Х. Берман спустя 50 лет после революции:BarryD.D, BermanHJ.The Soviet Legal Profession // The Harvard Law Review. Vol. 82. Nov. 1968. № 1. P. 1—41.

55) Колесников А.Н. Хронологическое собрание как форма инкорпорации законода-тельства. Дис. ... канд. юридич. наук. Всесоюзный научно-исследовательский ин-ститут советского законодательства, 1967. С. 25.

56) Нерсесянц В.С. Философия права. М., 1997. С. 171 — 172.

57) См. более подробно: Четвернин В.А., Яковлев А.В. Институциональная теория и юридический либертаризм // Ежегодник либертарно-юридической теории. 2009. Вып. 2. С. 215—237.

58) ЛенинВ.И.Указ. соч. С. 49.

59) Beer D. Renovating Russia: The Human Sciences and the Fate of Liberal Modernity, 1880—1930. Ithaca: Cornell University Press, 2008.

Версия для печати