“мы ничего не знаем об этом”:

повторяется постоянно

—

не маяки, нет, и не люди
но какие-то тонкие поверхности точно (призраки места, духи?)
подобие стекла, отражающего землю

в анабиоз трансляций

(в неизбежно скорбящую зиму)

так всё ведут к окончанию
(не к завершению — дождь, расстояние, разлука)
медленно и вкруговую, боясь наступить
мимо тропы, проложенной еще до нас (говорят)
как будто бы на границах ее зеленый —
черный

тянущий пасть, судорожный цвет
светящийся внутрь себя, освеженный грунтом

—

закрывая лицо руками, кто-то спокойно плачет

ночь, которая тоже повсюду в самое
и вот сейчас
склоняется головой крон, колеблется

осязаемое полупустое

так понятнее: страшная темнота, невозможно думать
в обычном поле, на котором всегда дрожишь
или стоит кран, размывая небо от центра

осязаемое полупустое / это же поле / самое

—

больше ничего и не будет

слышишь это звенят города

“если бы ангелы были ангелами прежде всего”

—

если бы те или эти / куда а куда теперь смотрители тишины (уходили, бросая вахту)

но что-то церковное есть
в этих слезах, отмеченных незнакомой до этого женственностью (ожиданием матери), наполненных внятным жестом

ветер бы мог иногда подбирать этот плач (вверх)
заворачивая его тщательно в колыбельную низа

прибивая им пыль, ведь так, все-таки, пыльно

 

—

знаем

мы ничего не знаем

(об этом?)

в зеркале не симметрия, но
старость кристалла, уставшего предавать

и
лето такое

странно: где живет еще этот текст, кроме проема
между не услышанной передачей волн света

рождаясь из света, а не на свет

может быть темным рождаясь, или сгущением краски
разбрызганной по мостовой
пока течет некоторая река
(или не то чтобы прямо река)