Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2006, 79

С. КОРМИЛОВ 

"Литературное чучело"

Бар-Селла Зеев. ЛИТЕРАТУРНЫЙ КОТЛОВАН. ПРОЕКТ «ПИСАТЕЛЬ ШОЛОХОВ». — М.: РГГУ, 2005. — 462 с. — 1500 экз.

 

Когда И.Н. Медведева-Томашевская подвергла сомнению авторство Шолохова в отношении «Тихого Дона», она, возможно, учитывала опыт своего брата П.Н. Медведева в отношении написанного Бахтиным — сознательно или подсознательно хотела отделить «хороший», дружеский плагиат от плагиата заведомо плохого: уж если один из самых прославленных советских писателей мог сделать карьеру на литературном воровстве, то что взять с литературоведа уровня разве только повыше среднего, полюбовно договорившегося с гениальным другом?

Это только гипотеза. Немало последователей Медведевой руководствовалось разными другими соображениями, но, наверное, все с низвержением кумира ассоциировали венец победителя для себя. В год столетия Шолохова его довольно многочисленных недоброжелателей решительно превзошел Зеев Бар-Селла, в прошлом товарищ Назаров (на с. 168 своей книги он вспоминает фразу «Великие стройки коммунизма» как сказанную впервые его отцом, полковником советского Генштаба П.В. Назаровым, на московской городской партконференции, о чем сообщается в примечании на с. 415). Аннотация к монографии гласит: «Так называемый шолоховский вопрос впервые рассматривается не на материале романа “Тихий Дон”, но в контексте всей литературной продукции, вышедшей под именем Михаила Шолохова (1923—1969)» (с. 463). Никак не иначе — «под именем». Автор книги утверждает, что Шолохов не только «Тихого Дона», но вообще ничего не написал, а всю жизнь по заданию чекистов лишь изображал из себя писателя. И это для него не гипотеза — он нигде не предполагает, а неизменно уверенно утверждает, не стесняясь в выражениях: «безграмотный хам» (с. 301), «Мертвая кровь наливала румянцем щеки литературного чучела…» (с. 375) и т.п. Уж писал бы прямо — «пугала» или даже «вампира», тогда «мертвая кровь» была бы хоть объяснима.

З. Бар-Селла не бездарно пытается сделать сенсацию. Он сразу перечисляет порядочное количество литераторов, оказавших ему помощь, называя в их числе и Л. Колодного (с. 9), который занимает по вопросу об авторстве «Тихого Дона» (не говоря уж об остальном) прямо противоположную позицию. Он понемногу говорит и о «Тихом Доне», иногда очень интересно, хотя и не все тут бесспорно, например: «Отсутствие эстетического, равно как и психологического отношения персонажей к природе следует считать конститутивной чертой прозы первых трех книг “Тихого Дона”. Снятие дистанции между персонажем и природой — это центральный, фундаментальный принцип поэтики “Тихого Дона”, поэтики сплошь метафорической, явленной в символической организации текста: в каждом микросюжете описание заменяется изображением, топос — тропом» (с. 282). Правда, сказанное относится лишь к трем книгам романа из четырех. По мнению З. Бар-Селлы, «4-я книга — это советская литература, а первые три книги — русская. Соответственно и авторы у них разные» (с. 136). Такой вывод определенно продиктован соображением о том, что «настоящий автор», белогвардеец, не мог довести повествование до 1922 г., а не содержанием последней, самой трагической, книги, в которой погибают почти все еще остававшиеся в живых герои и не показано никакой счастливой жизни, ради которой будто бы стоило приносить подобные жертвы. Конечно, время работы над четвертой книгой (вторая половина 1930-х) не могло не отразиться на ее поэтике и некоторых сюжетных частностях, но основное содержание подготавливалось всем предыдущим.

И, разумеется, Бар-Селла обходит вопрос о том, кто же мог быть «настоящим автором», явно с Дона, который до начала 1920-х гг., когда ни в Москве, ни в Питере прозы не писали, даже в малых формах (бумаги просто не было), умудрился в военных условиях написать четыре тома, достоинства которых всеми или почти всеми признаются, и никто об этом не узнал, не оставил свидетельств ни в письмах, ни в дневниках, ни в мемуарах, ни в устных разговорах, а укравший его труд безграмотный парень зачем-то затянул публикацию аж до 1940 г. (или хоть, по Бар-Селле, до 1932-го, года публикации третьей книги). Не более ли правдоподобно, что этот парень, прекрасно знавший донской быт, обладавший отличной памятью и много выспрашивавший все-таки еще остававшихся на Дону участников мировой и Гражданской войн, в том числе Харлампия Ермакова, расстрелянного в 1927 г., — прототипа Григория Мелехова, — смолоду реализовал природный талант, как и большинство советских писателей, а впоследствии быстро выдохся, тоже, в сущности, как большинство? Литературоведческая, точнее, относящаяся в основном к сфере критики книга «Литературный котлован» почти полностью игнорирует судьбу всей советской литературы, включая творческий путь автора литературного «Котлована» А. Платонова, который за два десятилетия после «Котлована» не смог написать ничего с ним соизмеримого, кончил же примитивно-официозной пьесой «Ученик Лицея» — подобного произведения не найти в собственно литературном наследии Шолохова. З. Бар-Селла считает, что Платонов написал лучшее в неоконченном романе «Они сражались за родину» — батальные сцены — и что какой-то литератор попроще потом обработал слишком узнаваемый платоновский стиль. Но зачем тогда было обращаться к писателю с таким стилем, да еще с очень плохой в глазах власти репутацией? С тем же успехом можно было поручить эту роль Зощенко. А подается столь фантастическая гипотеза, подобно всему остальному, как установленная истина, по крайней мере так же уверенно и напористо. Другие шолоховские «литературные негры» не называются, но где-то их число «точно» определяется в пять человек (с. 71), где-то поменьше.

К самым сильным сторонам монографии относятся публикация рукописей рассказов, выходивших «под именем» юного Шолохова, и комментирование разных их редакций. Это — первоисточник для будущих литературоведов. Навыками текстолога З. Бар-Селла владеет профессионально, а непрофессионалов опровергает убедительно, например, говоря в связи с рукописью начала «Тихого Дона», найденной Л. Колодным: «…1-я часть 1-й книги романа представлена тремя версиями. Этого, к сожалению, не понял директор ордена Дружбы народов Института мировой литературы им. А.М. Горького Российской академии наук Кузнецов Ф.Ф. В силу чего предложенная им транскрипция первого абзаца романа может служить учебным пособием по текстологии — здесь нарушены все существующие правила издания рукописей (смешаны разные редакции, произведены подчистки и, наконец, — проявлено элементарное неумение читать написанное; кузнецовское “чтение” 11 рукописных строк содержит ровно 11 ошибок)» (с. 53—54). Вот что говорится о перепечатке в Собрании сочинений 1962 г. рассказа «Один язык», где вши названы «горболысыми»: «Носитель литературного русского языка непременно решит, что слово “горболысый” означает безволосое насекомое с выпуклой спинкой. И будет неправ — в донском диалекте “горболысый” <…> означает «[животное] с белой спиной (эпитет “лысый” в донских диалектах (и в “Тихом Доне”) прилагается к животным с белым пятном на голове). Однако никаких пояснений к данному слову не дано» (с. 89).

Публикации рукописей и машинописных текстов рассказов осуществлены в монографии, очевидно, весьма тщательно, с воспроизведением всех ошибок и особенностей оформления написанного, с необходимыми конъектурами, с комментариями. Подчеркнуты страшная безграмотность Шолохова (правда, обусловленная переходом от старой орфографии к новой в большей степени, чем представляется З. Бар-Селле) и его невнимательность, безразличие к печатаемому тексту. Но, во-первых, и тут нет сравнения с другими писателями, а грамотно ли писали Есенин, Маяковский, Горький (самый популярный в мире русский прозаик того времени), тем более массовый писатель от сохи и от станка? Во-вторых, если самоучка Горький или Бунин (первый русский нобелевский лауреат), проучившийся в гимназии меньше, чем Шолохов, писали все же более грамотно, это связано с их явно большей начитанностью, начиная с детства и отрочества. В городах и в поместье книг было гораздо больше, чем на донском хуторе, и царская цензура отсеивала гораздо меньше, чем советская, отчего жителю советского Дона просто приходилось поначалу довольствоваться устными рассказами земляков. В-третьих, сам З. Бар-Селла показывает, что положение с такими рукописями порой не могли поправить ни машинистки, ни корректоры и редакторы (с. 81, 91, 106), настолько низким был общий уровень культуры даже в литературной среде. Шолохова некому было приобщить к филологической добросовестности. Он учился родной речи со слуха.

Первая фраза «Одного языка» — «По станице Лужины давнишне грязная корка снега <…>». Бар-Селла убедительно показывает, что станица с таким названием — нелепость, не соответствующая ни официальным названиям донских станиц (Вёшенская, Базковская и т.д.), ни разговорным (Вёшки, Базки и т.д. — последние никогда не сочетались со словом «станица», это ясно и по «Тихому Дону»), и предполагает, что тут должно быть слово «лу´жины», т.е. лужи, с запятой после него. «35 лет спустя, в 1962 году, рассказ “Один язык” был перепечатан в “Собрании сочинений”, и тогда исчезла последняя надежда на то, что в ошибке повинны редактор или корректор “Комсомольской правды”. Шолохов точно так же не понимал, что сочетание “станица Лужины” — это полнейший абсурд» (с. 78). А значит, полагает Бар-Селла, не только не перечитывал, но и не писал рассказ. Нет, с уверенностью можно лишь сказать, что не перечитывал, вообще не вычитывал корректуру, во всяком случае внимательно. Первая публикация Шолохова — фельетон «Испытание» (1923). Он всегда перепечатывался с подзаголовком «Случай из жизни одного уезда в Двинской области» — очевидной ошибкой: ясно, что нужно «Донской». Об этом писал тот самый Л.Е. Колодный1, которого Бар-Селла благодарит за помощь. Шолохов пренебрежительно относился к своим ранним произведениям и не хотел их перечитывать и править. Конечно, сказывалось и отсутствие филологической (научной) культуры у действительного члена АН СССР по отделению литературы и языка с 1939 г.

Однако и у бывшего Назарова не все хорошо с русским языком и вниманием к собственному тексту. Он пропустил в свою книгу слово «капитулянство» — без второго «т» из трех (с. 172), минимум десять раз предложил ошибочный или крайне сомнительный по смыслу вариант пунктуации (с. 145, 193, 239, 306, 340, 347, 353, 370, 392, 434), например: «Шолохов послушно обратился в тот литературный орган, что в 1932 году печатал 1-ю книгу “Поднятой целины” — в “Новый мир”» (с. 145, нужен двойной знак — запятая и тире), «Со Сталиным, — рассказывал он (Шолохов. — Б.-С.) — я пил коньяк» (с. 193, тоже нужен двойной знак, но по другому правилу), «Но, на самом деле, овцы пришли отсюда — из Платонова» (с. 306, это не вводные слова, не подтверждение чего-то, не согласие, а наоборот — смысл здесь «в действительности») и т.д. Правда, иногда неверные знаки встречаются в цитатах, но при воспроизведении рукописей и в некоторых других случаях Бар-Селла подает недостающие как конъектуры, даже когда они не нужны или необязательны, например: «По доносу [,] за испорченный бурт картошки [,] его посадили в тюрьму <…>» (с. 329), «…тракторист заставлял напряженно стучать стальное сердце мотора [,] и трактор шел <…>» (с. 137—138), «Но [,] кроме простоя при остановке [,] будет и трата горючего» (с. 139). Во втором примере части сложно-сочиненного предложения не должны быть разделены запятой, так как их предваряют общие для них слова: «…а потом опять тракторист заставлял <…> и трактор шел <…>» (с. 137—138). При таком цитировании можно «сделать» безграмотным и очень грамотного. Между тем сын советского полковника наверняка учился в вузе, а Шолохова не приняли на рабфак из-за непролетарского происхождения, оттого, значит, и «безграмотный хам». На с. 224 книги Бар-Селлы вместо «объясняться в любви» напечатано «изъясняться в любви», на с. 330 вместо «самые… простые» — «самые что ни на есть простейшие» (двойная высшая степень — типичная стилистическая ошибка нынешних политиков и тележурналистов). В довольно большой цитате из «Поднятой целины» повторение слова ради смыслового и эмоционального усиления подано как стилистическая ошибка или небрежность: «А чтобы оправдать этот злосчастный эпитет “незабываемый” в главе десятой, компилятору пришлось в третьей главе придумать Давыдову кузнечное детство:

“Несколько минут он молча стоял в полутемной кузнице, блаженно закрыв глаза, с наслаждением вдыхая знакомые с детства, до боли знакомые запахи <…>”.

И пассаж свой мастерил он явно на скорую руку, достаточно указать на следующие друг за другом одинаковые причастия: “знакомые с детства” и “до боли знакомые”!» (с. 322). Кстати, это уж скорее прилагательные. Как бы ни относиться к «Поднятой целине», но «на скорую руку» здесь сказано о романе, создававшемся три десятилетия. Цитата из него «…так много льется слез из глаз таких же трудяг, как и Кондрат, живущих за пределами Советского Союза» (с. 127) далее усечена, видимо, для намеренного обессмысливания: «…как и Кондрат, живущих за пределами Советского Союза», — чтобы лишний раз поиздеваться: «Выходит, что Кондрат Майданников — иностранец!» (с. 128).

Фактических ошибок в монографии побольше, чем грамматических. На с. 135 упоминается однофамилец Андрея Платонова писатель Алексей Платонов и в скобках поясняется: «псевдоним взят ввиду нежеланного совпадения подлинного имени со слишком заметной фигурой прошлого — Петра Алексеевича Романова». В именном указателе на с. 460 П.А. Романов прикреплен к с. 13. Ну, и совпадение было, конечно, нежелательным, а не «нежеланным», и имя совпадало не с фигурой, а тоже с именем. На с. 146 промелькнул литературовед О. Круглов. Читателям стоит знать, что это известный многим из них ректор Открытого университета Ю.Г. Круглов. В именном указателе его инициалы — О.Ю. (с. 458). Обозначенный там же О.Р. Лацис на указанной с. 153 отсутствует. Редактор (скорее всего, мнимый) книги «История гражданской авиации СССР», выпущенной в 1983 г. издательством «Воздушный транспорт», В.П. Бугачев (с. 423, 456) — это, несомненно, министр гражданской авиации СССР в 1970—1987 гг. Бугаев. Как и многие наши шолоховеды, Бар-Селла не раз говорит о «братьях Стрельцовых» в романе «Они сражались за родину» (с. 257, 274, 280, 284 — трижды, 346); на с. 280 они прямо названы родными братьями, чтобы и здесь Шолохов выступил плагиатором по отношению к автору «Тихого Дона» («два кровных родственника — родные братья в “главах из романа” и отец с сыном в “Тихом Доне” — заняты волнующей охотой на красавцев сазанов», что для любителя рыбалки Шолохова было часто повторявшимся делом независимо от литературы вообще, а не только от двух похожих эпизодов в текстах, разделенных более чем сорока годами), на с. 274 Николай Стрельцов поименован как Николай Михайлович, в романе же он оставлен без отчества, а его вовсе не родной, но единоутробный брат (отцы у них разные) — без фамилии. Прототипом последнего Бар-Селла считает не генерала М.Ф. Лукина (вопреки заявлению самого Шолохова), а литературного героя К.М. Симонова (с которым у Шолохова были очень острые стычки): это «полковник, а впоследствии генерал Серпилин» (с. 284) — на самом деле в «Живых и мертвых» Серпилин, недавно выпущенный из лагеря, появляется на фронте в уже упраздненном тогда звании комбрига. Бар-Селла — очен