Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2005, 73

Психея у Персефоны: об истоках одного античного мотива у Мандельштама

Стихотворения-«двойчатки» О. Мандельштама «Когда Психея-жизнь спускается к теням…» и «Ласточка» («Я слово позабыл, что я хотел сказать…», оба 1920) неоднократно комментировались на различных уровнях — от биографического до софиологического 1. Центральный образ «Психеи-жизни» отождествляется с «ласточкой — беженкой — товаркой — душой»2, и в качестве параллельных контекстов указываются разнообразные «Ласточки» — от Державина и Фета до Плиния Старшего 3. Разумеется, упоминается и «Слово — Психея» из статьи самого Мандельштама «Слово и культура» (1921)4. Между тем вне поля зрения исследователей оказался, по-видимому, еще один контекст, важный для понимания этих стихов. Прочитаем первые строки первого стихотворения и попробуем уяснить, что буквально 5 в них говорится:


 

Когда Психея-жизнь спускается к теням

В полупрозрачный лес вослед за Персефоной… 6


 

Если не интерпретировать образ Психеи 7, а понять его как имя, то получается, что «фабула» этого стихотворения воспроизводит один из эпизодов «Сказки об Амуре и Психее» — знаменитой вставной новеллы в не менее знаменитом романе Апулея «Метаморфозы, или Золотой осел» (кн. IV, 28—35, кн. V, 1—30, кн. VI, 1—24). Психея (олицетворение души, но и сказочная героиня), ослушавшись запрета Амура, своего таинственного супруга, попыталась увидеть его — и в наказание должна была с ним расстаться. После долгих мучений она попадает в услужение к Венере, и та, как и положено в сказке, дает Психее несколько сложных заданий, выполнению которых способствуют чудесные помощники. Последним в ряду этих заданий оказывается спуск в подземное царство к Персефоне (Прозерпине), откуда Психея должна принести «немножко ее красоты» («modicum… de tua… formonsitate», VI, 16 8). У М.Л. Гаспарова я обнаружила неразвернутое указание на этот мотив: «…асфоделевый луг царства теней, сперва неожиданно вещественный (“Когда Психея-жизнь…”, мотив из Апулея)…»9 В настоящей работе я хочу показать, что именно из Апулея попало в стихотворение Мандельштама, и предположить, каким образом могло произойти это заимствование.

К. Тарановский, возражая на критику В. Брюсова, упрекавшего Мандельштама в неточности (так как Персефона не водит души умерших в царство теней), справедливо указывает, что «вослед за Персефоной» может значить только «как Персефона», «следуя примеру Персефоны», «по пути, пройденному Персефоной»10. Добавим к этому, что именно так обстоит дело в сказке Апулея: Психея, оказавшись в своих скитаниях в храме Цереры (Деметры), умоляет богиню о помощи, заклиная ее «схождением Прозерпины к темному браку и восхождением девы к светлому обретению и всем, о чем хранит молчание святыня аттического Элевсина» (VI, 2: «et inluminarum Proserpinae nuptiarum demeacula et luminosarum fi-liae inventionum remeacula et cetera, quae silentio tegit Eleusinis Atticae sacrarium»). Психея еще не знает, что ей предстоит, получив задание Венеры, вслед за Прозерпиной живою сойти в царство теней и живою вернуться обратно, но именно это она вскоре совершит, повторив парадигматическое (закрепленное в мифе и в ритуале Элевсинских мистерий) схождение и возвращение Персефоны. В сказке Апулея находит объяснение и то, почему Психея у Мандельштама названа беженкой («Навстречу беженке спешит толпа теней…»): дело в том, что Психея, скрывавшаяся от Венеры, неоднократно именуется «беглой рабыней». Так Юнона, к которой Психея обращается за помощью после того, как ей отказалась помочь Церера, говорит, что и она не может помочь несчастной, так как ей препятствуют в этом «законы, запрещающие принимать под покровительство чужих беглых рабов» («servos alienos perfugas», VI, 4). Так и Венера просит Меркурия помочь разыскать «скрывшуюся служанку» («delitescentem ancillam», VI, 7), и Меркурий тут же объявляет о награде для всякого, кто сможет «вернуть из бегов или указать, где скрывается беглая… служанка Венеры, по имени Психея»11 («quis a fuga retrahere vel occultam demon-strare poterit fugitivam… Veneris ancillam, nomine Psychen», VI, 8). Из сказки Апулея пришли еще две детали стихотворения Мандельштама. Во-первых, для получения «красоты» Венера дает Психее «баночку», или «коробочку», — pyxidem (VI, 16)12, которую вещая башня, наставляющая Психею в том, как выполнить страшное поручение богини, строго-настрого запрещает открывать (VI, 19), но любопытная и непослушная Психея, разумеется, эту баночку открывает, освобождая «подземный и стигийский сон» («infernus somnus ac vere Stygius», VI, 21). Во-вторых, «лепешка медная с туманной переправы» Мандельштама находит соответствие в тех предметах, которые, по совету вещей башни, Психея должна была нести с собою в царство теней: два куска ячменной лепешки, чтобы накормить пса Прозерпины на пути туда и на пути обратно, и две монеты, чтобы расплатиться с Хароном за две переправы (VI, 18—20). Не исключено, что «пустой челнок», плывущий «в сухой реке» во втором стихотворении, навеян «челном Харона» и «рекой мертвых» из Апулеевой сказки («ad flumen mortuum… cui praefectus Charon… cumba deducit», VI, 18) 13. Наконец, укажем на то, что если у Мандельштама эпитет стигийский в этих двух стихотворениях повторен трижды («С стигийской нежностью и веткою зеленой» в первом стихотворении, эта же строка воспроизводится во втором, а завершается оно строкой «Стигийского воспоминанье звона»), то и у Апулея сперва Венера посылает Психею к источнику вод, питающих стигийские болота (Stygias… paludes, VI, 13), затем орел Юпитера говорит девушке об «ужасных стигийских водах и о величии Стикса» («formidabiles aquas… Stygias… per Stygis maiestatem», VI, 15), а в цитированной выше 21-й главе Психея освобождает из сосуда «стигийский сон».

Остается открытым вопрос, читал ли Мандельштам сказку Апулея в подлиннике, по-латыни 14, или он мог знать, к примеру, старинный перевод Ермила Кострова 15. Куда интереснее другое: если мы взглянем на перевод сказки об Амуре и Психее, выполненный М. Кузминым, то увидим, что этот текст и стихи Мандельштама связаны более тесными узами, чем простое возведение их к общему источнику — оригиналу Апулея. Во-первых, «беженке» Мандельштама соответствует «беглянка» Кузмина: «В случае кто-либо вернет из бегов или сможет указать место, где скрывается беглянка, царская дочь, служанка Венеры…»16 Далее, «пиксида» латинского текста может переводиться как «коробочка», «сосудик», но и у Мандельштама, и у Кузмина находим «баночку»: «Кто держит зеркальце, кто баночку духов…» — «Возьми эту баночку, — и передала ей, — и скорей отправляйся в загробное царство самого Орка. Там отдашь баночку Прозерпине…»17 Далее, «лепешка медная», как мы видели, раздваивается на «овсяную лепешку» и «медную монету». Но если «куски овсяной лепешки» действительно есть у Апулея («offas polentae», VI, 18), то эпитет «медный» появляется в русском тексте: у Апулея речь идет о stipes, двух мелких монетках (греки клали в рот умершему обол — мелкую монету, которой следовало расплатиться с Хароном за перевоз: живая Психея хочет переправиться туда и обратно и поэтому берет с собой две монетки). Правда, чуть ниже деньги Психеи названы «медь», aes: et aes forte prae manu non fuerit, nemo eum exspirare patietur, VI, 18. В переводе Кузмина: «…без того, чтобы у него не было наличной меди, никто не допустит его испустить дух»18, но в латинском языке это весьма стертая метафора «денег». Наконец, эпитет «стигийский» находим и у Мандельштама, и у Кузмина, тогда как латинское Stygiae (aquae) могло бы быть переведено, например, как «Стиксовы (воды)». Вывод, казалось бы, напрашивается сам собой: Мандельштам использовал перевод Кузмина. Но есть весомый контраргумент: стихи Мандельштама написаны в 1920 г., а перевод Кузмина увидел свет только в 1929 г.19 И здесь вступает в игру «биографический фактор».

Как указывает Н.Я. Мандельштам, «вся груда ленинградских стихов двадцатого года была написана в ноябре 1920 года»20. В это время Мандельштам был увлечен Ольгой Арбениной-Гильдебрандт. К стихам, посвященным Арбениной, Н.Я. Мандельштам относит «Мне жалко, что теперь зима…», «Возьми на радость из моих ладоней…», «За то, что я руки твои не сумел удержать…»21, «Я наравне с другими хочу тебе служить…» и, возможно, «Я в хоровод теней…»22. Стихи о Психее и «Ласточка» в этот список не включены. Но в 1923 г. в литературном приложении к «Накануне» оба они, вместе с «арбенинским» стихотворением «Возьми на радость из моих ладоней…», были напечатаны как цикл, под заглавием «Летейские стихи». Связь этого стихотворения с интересующей нас «двойчаткой» подробнее анализирует К. Тарановский 23. Осенью и зимой 1920 г. Ольга Арбенина поддерживала отношения не только с Мандельштамом, но и с Н. Гумилевым, также увлеченным ею, а затем неожиданно порвала и с тем, и с другим и стала спутницей Юр. Юркуна, возлюбленного М. Кузмина, и вошла в их общую жизнь 24. Кузмин, вначале тяжело переживавший эту ситуацию, затем сделал попытку примириться с ней не только внешне, но и внутренне. Так, в начале января 1921 г. он пишет стихи, обращенные к Арбениной, в которых называет ее… Психеей:

 

Пришелица, войди в наш дом!

Не бойся, снежная 25 Психея!

Обитель и тебе найдем,

И станет полный водоем

Еще полней, еще нежнее.

(«Любовь чужая зацвела…») 26


 

Как все это может быть связано с Апулеем? Апулей — один из любимых авторов Кузмина, об этом поэт пишет в одном из писем 1907 г. 27 Замысел перевода романа Апулея появился у Кузмина задолго до 1929 г. Так, в 1917 г. Кузмин заключил соответствующий договор с Издательством Сабашниковых28, однако тогда этот перевод не увидел света и, по всей видимости, не был и выполнен. Но возможно ли, что в период с 1917 по 1920 г. были сделаны какие-то фрагменты подобного перевода? Возможно ли, что в 1919—1920 гг., когда разразился издательский кризис и на смену книгам пришли многочисленные поэтические вечера, Кузмин мог читать фрагменты сказки об Амуре и Психее, если к тому времени такой перевод существовал? Известно, что как раз в 1919 г. Кузмин работал над двумя прозаическими вещами, связанными с темой Рима: романом о Вергилии и романом «Римские чудеса»29. На вечере в Доме литераторов в мае 1920 г., посвященном творчеству Кузмина, поэт читал не только стихи, но и отрывки из «Римских чудес»30. Мог ли Кузмин читать где-то публично перевод Апулея осенью 1920 г., когда Мандельштам приехал в Петербург и увлекся Арбениной? Учитывая, что значительная часть архива Кузмина погибла, мы не можем ответить на эти вопросы ни утвердительно, ни отрицательно.

Не исключена еще и другая последовательность событий: взявшись за перевод романа Апулея в конце 1920-х гг. для издательства «Academia» (с которым он сотрудничал и раньше, переводя и редактируя переводы прежде всего французских писателей), Кузмин вспомнил «Психею»-Арбенину и использовал стихи Мандельштама, с нею связанные 31.

К «арбенинскому» циклу должно быть отнесено и еще одно стихотворение, не указанное Н.Я. Мандельштам, — «Чуть мерцает призрачная сцена…». Это стихотворение, как указывает П. Нерлер32, навеяно воспоминаниями об опере Глюка «Орфей и Эвридика» и содержит цитату из арии Орфея — «Ты вернешься на зеленые луга»33. Близость строк «И живая ласточка упала / На горячие снега» и «То мертвой ласточкой бросается к ногам» очевидна и уже отмечена исследователями 34. Добавим к этому, что оксюморону «горячие снега», несомненно, соответствует оксюморон «черный лед горит» из «Ласточки». Но тогда арии Орфея «Ты вернешься на зеленые луга» соответствует «Слепая ласточка в чертог теней вернется» (ср. «Я в хоровод теней, топтавших нежный луг…» из того же «арбенинского», «летейского» цикла). Зеленые, нежные луга или чертог теней — это Аид, «полупрозрачный лес», «поэтическое пространство»35, в котором разворачивается действие всех этих стихотворений. «Слепая ласточка», таким образом, не только Антигона, как она будет названа в предпоследней строке «Ласточки», но и Эвридика 36.

Таким образом, «двойчатка» стихотворений, с которых начался наш раз-говор, оказывается скреплена реминисценциями двух античных мифов с одним общим мотивом — схождения в Аид живого человека (недаром Психея подчеркнуто названа «Психея-жизнь») и его возвращения обратно 37. В обоих случаях схождение вызвано любовью: Психея оказывается в рабстве у Венеры из-за своей любви к Амуру, и спуск в Аид и выполнение задания Венеры в конечном счете способствуют соединению Амура и Психеи (заметим, что и слово «душа» в этом стихотворении можно читать как имя собственное, «Душа»= «Психея», поскольку речь в нем идет не о «чувствах души сразу после смерти»38, но о том, что делает в царстве теней Душа, Психея, живая возлюбленная бога любви).

Во втором стихотворении говорится о схождении в Аид Орфея, величайшего из смертных поэтов: спустившись в царство мертвых за погибшей возлюбленной, Эвридикой, Орфей сумел пением и игрой на кифаре растрогать самих Аида и Персефону — не об этом ли говорят строки «А смертным власть дана любить и узнавать, / Для них и звук в персты прольется»? Однако вторую половину задания Орфей выполнить не сумел — он обернулся раньше времени, и Эвридика вернулась «в чертог теней» бесплотной мыслью, не успев снова стать живой, плотской и вернуть Орфею «выпуклую радость узнаванья» — прикосновение живых «зрячих пальцев». Лирический субъект стихотворения находится в еще худшем положении, чем Орфей, — «Я слово позабыл, что я хотел сказать»: ему не о чем петь в царстве мертвых, и его любовная миссия обречена на неудачу: «Слепая ласточка в чертог теней вернется», «И мысль бесплотная в чертог теней вернется». Вероятно, он тоже возвращается из царства мертвых, ибо «стигийский звон» горит на губах все-таки как «воспоминание», но возвращается он один, без подруги. Тот же «орфеевский» мотив присутствует в «свернутом» виде в стихотворении «Я в хоровод теней…», завершающем «арбенинский» цикл и как бы подводящем итог этой истории: лирический субъект также совершает схождение в Аид, но на этот раз он знает «слово»:


 

Я в хоровод теней, топтавших нежный луг,

С певучим именем вмешался…


 

«Певучее имя» отсылает нас к разобранному выше стихотворению «Чуть мерцает призрачная сцена…» с его арией Орфея:


 

Из блаженного, певучего притина К нам летит бессмертная весна.


 

Конструкция «с певучим именем вмешался» позволяет понять это «певучее имя» двояко: то ли «под именем» — и тогда это имя Орфея 39, то ли «с именем на устах» — и тогда это имя возлюбленной, Эвридики. О том, что герой стихотворения «Ласточка» — «неназванный Орфей», писал С. Ошеров 40. Ошеров, однако, соединяет миф Орфея с Психеей, полагая, что здесь «разлучается с возлюбленной-душой-Психеей поэт» и Орфей затем приходит «за возлюбленной-Психеей». Мы, напротив, старались показать разные истоки этих мотивов.

Имя Эвридики снова возвращает нас к М. Кузмину. Кузмин, будучи сам музыкантом и знатоком оперного искусства, высоко ценил оперу Глюка «Орфей и Эвридика» и даже посвятил ей специальную статью 41. Но еще интереснее, что в уже упоминавшейся книге стихов «Параболы. Стихотворения 1921—1922» есть стихотворение «Вот после ржавых львов и рева…», датированное интересующим нас 1921 г., имевшее в оглавлении книги заглавие «Блаженные рощи» и не только трактующее миф об Орфее и Эвридике, но и соединяющее в себе несколько мотивов, характерных для «арбенинского» цикла Мандельштама. Во-первых, это мотив «прозрачности» как метафоры царства смерти 42, буквально пронизывающий «арбенинский» цикл. В интересующей нас «двойчатке» он особенно насыщен:

 

В полупрозрачный лес — лес безлиственный прозрачных голосов — прозрачные дубравы —

— с прозрачными играть — прозрачны гривы табуна ночного — все не о том прозрачная твердит.

 

Но и в других стихах цикла этот мотив представлен:

в прозрачных дебрях ночи («Возьми на радость из моих ладоней…»);

прозрачной слезой на стенах проступила смола («За то, что я руки твои не сумел удержать…»). В стихотворении «Чуть мерцает призрачная сцена…» эпитет «призрачная» является своего рода «анаграммой» «прозрачности». И вот Кузмин, живописуя пейзаж Аида, использует ту же краску, вернее, ту же бескрасочность:


 

Стоячих вод прозрачно-дики

Белесоватые поля…

Пугливый трепет Эвридики

Ты узнаешь, душа моя?


 

Далее, и стихотворение Кузмина, и стихотворение Мандельштама «Чуть мерцает призрачная сцена…» содержат явственную отсылку не к мифу об Орфее как таковому, но именно к опере Глюка: Мандельштам, как уже сказано, цитирует слова арии Орфея и даже называет само слово ария («Чтобы вечно ария звучала…»), а затем в финальном образе соединяет черты театра и Аида:


 

Из блаженного, певучего притина

К нам летит бессмертная весна.


 

У Кузмина акцентирован не текстовой («ария»), а музыкальный аспект, но так же соединены театр и царство смерти:


 

Пристанище! поют тромбоны

Подземным зовом темноты.


 

«Притину» Мандельштама отвечает «пристанище» Кузмина, а эпитет «блаженный», тоже скрепляющий «арбенинский» цикл, появляется у Кузмина в финале стихотворения:


 

Ведет причудливо и туго

К блаженным рощам благодать.


 

Указанное сопоставление использования данного мотива Мандельштамом и Кузминым интересно, на наш взгляд, еще и тем, что позволяет не просто перечислить «параллельные места», но увидеть стихотворение как часть «истории поэта»43. В данном случае речь идет об истории двух поэтов.

 

 


1) Швейцер В.А. К вопросу о любовной лирике О. Мандельштама // Мандельштам и античность. М.: Радикс, 1995. С. 154—162; Террас В.И. Классические мотивы в поэзии Осипа Мандельштама // Там же. С. 24; Левин Ю.И. Заметки о «крымско-эллинских» стихах О. Мандельштама // Там же. С. 77—103; Ошеров С.А. «Tristia» Мандельштама и античная культура // Там же. С. 198—201; Тарановский К. Очерки о поэзии О. Мандельштама // Тарановский К. О поэзии и поэтике. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 112—123, 138— 164; Hansen-Love A.A. Mandel’shtam’s Thanatopoetics // Культура русского модернизма. В приношение В.Ф. Маркову. М.: Наука, 1993. С. 121—157, и др.

2) Тарановский К. Очерки о поэзии О. Мандельштама. С. 114. Курсив автора.

3) Там же. С. 121.

4) «Слово — Психея. Живое слово не обозначает предметы, а свободно выбирает, как бы для жилья, ту или иную предметную значимость, вещность, милое тело. И вокруг вещи слово блуждает свободно, как душа вокруг брошенного, но не забытого тела» (Мандельштам О. Соч.: В 2 т. Т. 2. М.: Худож. лит., 1990. С. 171). Этот пассаж цитируют почти все исследователи. Заметим, однако, что чуть выше в той же статье Психеей названа предвкушаемая «новая природа», «царство духа без человека»: «…в нежном бытии новой природы, природы-Психеи» (Там же. С. 168).

5) Здесь и далее курсив мой. — И.К.

6) Здесь и далее стихотворения О. Мандельштама цитируются по изданию: Мандельштам Осип. Сочинения: В 2 т. Т. 1. М.: Худож. лит., 1990.

7) В задачу данной работы не входило, разумеется, собрать все контексты с упоминанием Психеи в русской поэзии от Державина до Ходасевича: нас интересовали те параллели, которые объяснимы не только литературными, но и биографическими «сближениями». Тем не менее укажем на одну параллель, не связанную с событиями жизни Мандельштама 1920—1921 гг., но, может быть, существенную для понимания анализируемых стихов. Отождествление «Психеи» с «ласточкой» есть в стихотворении Марины Цветаевой «Психея» (1918): «Я ласточка твоя — Психея!» Вообще тема «Психеи», крылатой души, противопоставленной «Еве», земной любви, быту, пошлости и т.п.,— одна из магистральных в творчестве Цветаевой. Ср.: «Нельзя, припадя к устам,/ Не припасть и к Психее, порхающей гостье уст…» («Федра», 1923). Вышедший в 1923 г. в Берлине сборник стихов носил название «Психея». Ср.: «Психею (невидимую) мы любим вечно, потому что заочное в нас любит — только душа! Психею мы любим Психеей…» (письмо А. Бахраху от 20 июля 1923 г.); «…ненасытная исконная ненависть Психеи к Еве, от которой во мне нет ничего. А от Психеи — все!» (письмо Борису Пастернаку от 10 июля 1926 г.). Эта тема заслуживает отдельного исследования.

8) Сказка об Амуре и Психее здесь и далее цитируется по изданию: Apuleius. Amor und Psyche. Lateinisch und deutsch. Leipzig: Verlag Philip Reclam, 1981.

9) Гаспаров М.Л. Поэт и культура (три поэтики Осипа Мандельштама) // Гаспаров М.Л. О русской поэзии. СПб.: Азбука, 2001. С. 221.

10) Тарановский К. Указ. соч. Примеч. 15. С. 120.

11) «Беглая… Психея»: имел ли в виду Апулей знаменитое предсмертное стихотворение императора Адриана — «Animula, vagula, blandula…»? Сходство их увидел Э. Паунд, включивший рядом в книгу «Canzoni» стихотворения «Речи Психеи» и «Blandula, tenulla, vagula». Стихотворение императора Адриана О. Седакова перевела так: «О душенька, беженка, неженка…» — имела ли она в виду Мандельштама? Интересно, что у М. Кузмина в книге стихов «Параболы. Стихотворения 1921—1922» (1923), о которой подробнее будет сказано ниже, в разделе «Песни о душе» есть стихотворение «Любовь», начинающееся со скрытой цитаты из стихотворения императора Адриана: «Любовь, о подруга тела…»: у Адриана «душенька», animula, названа hospis comesque corporis — «гостья и спутница тела».

12) «Красота» здесь мыслится чем-то вроде притирания, поэтому ее вместилищем служит пиксида. Далее Психея открывает баночку с «красотой», намереваясь взять немножко для себя, как если бы это был крем или духи: материализация метафоры вполне в духе Гомера, у которого боги «проливают» красоту на смертных («Одиссея»,VI, 229 — 235, XVIII, 190—197, XXIII, 156—162). У Мандельштама она закономерно превращается в «баночку духов».

13) Как указывает П. Нерлер (Мандельштам О. Соч.: В 2 т. Т. 1. С. 488— 489), в архиве Мандельштама есть авторизованный список этого стихотворения, в котором последняя строфа завершается так: «Дохнет на зеркало — и медлит уплатить / Лепешку медную хозяину парома». Этот вариант еще ближе к тексту Апулея, где Харон назван praefectus («начальник» реки мертвых и переправы через нее).

14) Ср. в «Воспоминаниях» Н.Я. Мандельштам: «Латинских поэтов накопилось довольно много — Овидий, Го-раций, Тибулл, Катулл… Почти все они покупались в изданиях с немецкими переводами, потому что немцы, как переводчики, точнее французов» (Мандельштам Н.Я. Воспоминания. М.: Книга, 1989. С. 231).

15) Отдельный и заслуживающий специального исследования вопрос — отношение анализируемого стихотворения Мандельштама к поэме И. Богдановича «Душенька». Не предвосхищая его возможных результатов, скажем только, что Богданович дальше уклоняется от фабулы сказки Апулея, чем Мандельштам, и в тексте его поэмы нет таких поразительных лексических совпадений со стихотворением Мандельштама, как в тексте перевода М. Кузмина, о котором речь пойдет чуть ниже.

16) Здесь и далее перевод М. Кузмина цитируется по изданию: Апулей. «Метаморфозы» и другие сочинения. М.: Худож. лит., 1988. В этом издании перевод Кузмина печатается в версии, наиболее близкой к авторской. С. 197.

17) Апулей. Метаморфозы… С. 200—201. Разумеется, можно заметить, что в стихотворении Мандельштама «баночку духов» держит не Психея, но кто-то из спешащих ей навстречу теней: но Мандельштам пишет все-таки не переложение сказки Апулея, а лишь использует некоторые ее мотивы. Вообще же «сдвиг мотива» чрезвычайно характерен для Мандельштама. Ср.: «Точно таким же образом Мандельштам озаглавливает “Равноденствие” стихи о несомненном солнцестоянии, у него “Моисей водопадом лежит” (контаминируясь с “Ночью” и микельанджеловским четверостишием о ней), а Елену сбондили греки, а не троянцы: по-видимому, это методика» (Гаспаров М.Л. Записи и выписки. М.: НЛО, 2001. С. 16). Говоря о «методике», М.Л. шутит, но я полагаю, что из этой «методики» проистекли серьезные последствия, например, для И. Бродского. Этой проблеме должна быть посвящена отдельная работа.

18) Апулей. Указ. соч. С. 201.

19) Апулей Люций. Золотой осел (Превращения): В 11 кн. / Пер. М. Кузмина. Л.: Academia, 1929.

20) Мандельштам Н.Я. Вторая книга. М.: Московский рабочий, 1990. С. 54.

21) Характерно, что в первоначальной редакции это стихотворение начиналось со строки «Когда ты уходишь и тело лишится души…» (Приведено в комментарии Н. Харджиева к изданию «Стихотворений» Мандельштама 1973 г., ср.: Гаспаров М.Л. «За то, что я руки твои…» — стихотворение с отброшенным ключом // Мандельштам и античность. С. 107—111), т.е. и здесь возлюбленная приравнивается к душе (=Психее). В финальной строфе этого стихотворения есть и ласточка («И серою ласточкой утро в окно постучится»).

22) Мандельштам Н.Я. Вторая книга. С. 53—54.

23) Тарановский К. Очерки о поэзии О. Мандельштама. С. 146—148. В.А. Швейцер безоговорочно включает «Когда Психея-жизнь…» в число стихов, связанных с Арбениной (Швейцер В.А. Указ. соч. С. 156—157).

24) См. об этом: Богомолов Н.А., Малмстад Дж. Э. Михаил Кузмин: искусство, жизнь, эпоха. М.: НЛО, 1996. С. 228— 231.

25) В этом эпитете слышен отзвук мандельштамовского «нежный», дважды повторенного в «Психее-жизни»: «С стигийской нежностью» и «И в нежной сутолке» (и, может быть, «беженки»).

26) Цит. по: Кузмин М. Избранные произведения. Л.: Ху-дож. лит., 1990. С. 262. Отметим, что в ту же книгу стихов «Параболы», в которую включено цитируемое стихотворение, вошло еще одно стихотворение 1921 г. — «Врезанные в песок заливы…», также содержащее упоминание Психеи (Там же. С. 248—249).

27) В.В. Руслову, см. публикацию и комментарии в: Богомолов Н.А. Михаил Кузмин. Статьи и материалы. М.: НЛО, 1995. С. 209—212.

28) Сердечно благодарю Н.А. Богомолова, указавшего мне на этот факт.

29) Богомолов Н.А., Малмстад Дж. Э. Указ. соч. С. 217—218.

30) Там же. С. 218.

31) Предположение Н.А. Богомолова, с которым я обсуждала эту проблему.

32) Мандельштам О. Соч.: В 2 т. Т. 1. Коммент. П. Нерлера. С. 490—491. Интересно, что, как сообщает Нерлер со ссылкой на А. Парниса, автограф этого стихотворения был вписан в альбом Ю. Юркуна.

33) Н.Я. Мандельштам, хотя и не относит это стихотворение к «арбенинскому» циклу, отмечает, что ей было известно и от Арбениной, и от Мандельштама, что они вдвоем были «в балете» и разрыв произошел по возвращении из театра (Мандельштам Н.Я. Вторая книга. С. 55). Возможно, Мандельштам и Арбенина были не «в балете», а именно на опере Глюка.

34) См.: Hansen-Love A.A. Mandel’shtam’s Thanatopoetics. С. 130.

35) Тарановский К. Указ. соч. С. 112; Ошеров С. Указ. соч. С. 198—201.

36) Полагаю, что А. Ханзен-Лёве напрасно видит в «голубке» Эвридике особую связь с «ласточкой» через «птичий» мотив — и тем паче «софиологические ассоциации» «духа», «души» и «голубя» (Hansen-Love A.A. Mandel’shtam’s Thanatopoetics. С. 130): «голубка» здесь ласковое обращение к любимой женщине, и в нем не больше «птичьего» и «софийного», чем в пушкинском «голубка дряхлая моя».

37) Здесь моя точка зрения противоположна мнению Ю.И. Левина (Левин Ю.И. Указ. соч. С. 101, примеч. 4 ). Единственное возражение против того, что Психея жива в царстве теней, могло бы опираться на именование ее «товаркой» теней: «Навстречу беженке спешит толпа теней, / Товарку новую встречая причитаньем…» Но в античной мифологии «душа» и «тень» (в значении «душа умершего») — синонимы: тени встречают Душу/Психею как «товарку новую», как новую пришелицу в их царство. Но Психея жива: не потому ли тени взирают на нее «с недоумением [ибо что живой делать в царстве мертвых? — И.К.] и робким упованьем»? Не потому ли Мандельштам наделяет ее столь характерным жестом, отличающим живых от мертвых, — «дохнет на зеркало»? Не потому ли она «медлит» расплатиться с Хароном, что, в отличие от мертвых, думает о возвращении?

38) Рецензия В. Брюсова, цит. по: Террас В.И. Классические мотивы… С. 24.

39) Связь эпитета «певучий» с именем Орфея присутствует уже в раннем стихотворении «Отчего душа так певуча…» (1911): «Отчего душа так певуча / И так мало милых имен… / О, широкий ветер Орфея…» (ср.: Гаспаров М.Л. Поэт культура... С. 199).

40) Ошеров С. Указ. соч. С. 198—201.

41) «”Орфей и Эвридика” кавалера Глука» // Кузмин М. Условности. Статьи об искусстве. Пг., 1923.

42) См.: Тарановский К. Указ. соч. С. 20, примеч. 14.

43) См. об этом подробнее в: Нестеров А.В. Поэтическое высказывание: контекст и интертекст (или о творчестве Э.Э. Каммингса на фоне английской поэзии барокко) // Литература ХХ века: итоги и перспективы изучения. Материалы Вторых Андреевских чтений. М.: ЭКОН, 2004. С. 41.

Версия для печати