Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2005, 72

Владимир Нарбут в восприятии современников

Когда близится конец, от воспоминания не остается образа, остаются только слова.

Х.Л. Борхес. Бессмертный

О нем ходило множество непроверенных слухов.

В. Катаев. Алмазный мой венец

 

Корпус мемуаров, посвященных В.И. Нарбуту, невелик и разнороден. Он включает в себя и воспоминания, достоверность которых в целом весьма сомнительна (Г. Иванов1), и мемуары, написанные отчасти по личным впечатлениям, отчасти с чьих-то слов (В. Шаламов2). Материал этот разнороден и в хронологическом отношении: что-то писалось по свежим или относительно свежим впечатлениям (В. Пяст3, Г. Иванов), а что-то — много лет спустя (С. Липкин4, Э. Герштейн5). Часть текстов — это беллетризированные мемуары (В. Катаев6, К. Паустовский7), в которых Нарбут является одновременно и как историческое лицо и как персонаж; к последним, в свою очередь, примыкают художественные произведения, в которых Нарбут является прототипом главного героя8. Определенное восприятие личности Нарбута отражено и в ряде стихотворных произведений, посвященных Нарбуту (Асеев, Зенкевич, Ахматова), а также в автохарактеристиках, содержащихся в поэзии самого Нарбута. Таким образом, в этой работе нас будет интересовать образ Нарбута, представленный как пересечение художественных и нехудожественных высказываний, что связано с необходимостью рассматривать и «реальную биографию», и то множество связанных с ней мнений, сколь угодно оценочных, даже ошибочных, но, парадоксальным образом, куда более реальных для большинства мемуаристов, чем те, которые не противоречат достоверным сведениям о жизни В. Нарбута. И в жизни Нарбута, и в том образе, который после трагической гибели поэта остался в памяти знавших его, слухи и вымысел сыграли более важную роль, чем правдивые и достоверные воспоминания. Кроме того, если в плане событийном у нас есть некоторая возможность установить, как все было «на самом деле», то искать истины в области мнений и оценок, в общем, смысла не имеет. К примеру, можно доказать, что Г. Иванов ошибался, указывая, что Нарбут был богатым саратовским (а в другом месте — воронежским) помещиком9, но спорить с утверждениями В. Катаева вроде «колченогий был исчадием ада»10 так же бессмысленно, как и пытаться разделить на «правильные» и «неправильные» разные точки зрения, описывающие жизнь и поэзию Нарбута. Собственно, мемуарный образ В. Нарбута интересен прежде всего тем, что он по большей части представляет собой коллаж из легенд и слухов, с одной стороны, и литературных образов, заимствованных из поэзии Нарбута, с другой.

Не менее важным представляется и то обстоятельство, что практически за каждым мотивом рассматриваемого здесь корпуса мемуаров стоит как бы двойная реальность: бытовая основа мотива (фактическая или оценочная) и определенный способ ее кодирования через тот или иной текст-посредник/тексты-посредники. Кроме того, сами мемуарные произведения о Нарбуте, взаимодействуя между собой, как правило, составляют интертекстуальную цепочку, в которой зачастую сложно отделить мотивы, восходящие только к реальным или же только к литературным претекстам, равно как и установить наличие единого праисточника, к которому они восходят. Поэтому данная работа представляет собой лишь первоначальную попытку посмотреть на образ Нарбута в воспоминаниях современников как на интертекстуальную проблему. Эта задача, возможно, более ограниченная, чем воссоздание биографии поэта во всей ее полноте, но зато и в определенном смысле более корректная11.

Практически во всех мемуарных портретах Нарбута упоминается, что он был инвалидом12. Во-первых, он был хром. Как указывают Н. Бялосинская и Н. Панченко, ссылаясь на анкету, заполненную Нарбутом для архива Венгерова, в юности Нарбут перенес болезнь, после которой стал хромать, и был хром всю жизнь13: «В 18-летнем возрасте ему вырезали пятку (правая нога)»14. Во-вторых, в результате нападения банды на усадьбу его жены, Нины15 Ивановны Лесенко, Нарбут лишился кисти левой руки16. Кроме того, он заикался: «Нарбут заикался всегда. <…> Отец неожиданно подкрался к Володе, когда тот рассаживал цветы на клумбе, и напугал. С тех пор заикался»17.

Два из трех упомянутых мотивов — хромоты и ампутированной руки — становятся важными элементами нарбутовского образа, как в случае автоописания, так и при формировании этого образа в текстах современников Нарбута. Интересно рассмотреть в связи с этим стихотворение Нарбута «После грозы»18, впервые опубликованное в программной подборке акмеистов в журнале «Аполлон» (1913) и впоследствии включенное Нарбутом в состав сборника «Плоть» (1920):

 

Как быстро высыхают крыши.
Где буря?
Солнце припекло!
Градиной вихрь на церкви вышиб —
под самым куполом — стекло.
Как будто выхватил проворно
остроконечную звезду —
метавший ледяные зерна,
гудевший в небе на лету.
Овсы — лохматы и корявы,
а рожью крытые поля:
здесь пересечены суставы;
коленцы каждого стебля!
Христос!
Я знаю, ты из храма
сурово смотришь на Илью:
как смел пустить он градом в раму
и тронуть скинию твою!
Но мне — прости меня, я болен,
я богохульствую, я лгу —
твоя раздробленная голень
на каждом чудится шагу.

 

Утверждению, содержащемуся в последних двух строках, предшествует авторская самооценка: «я богохульствую, я лгу». Оценка эта вполне верна; автор лжет, поскольку, согласно тексту Евангелия от Иоанна, голень Христа при распятии не была раздроблена. Это и в самом деле и ложь, и богохульство, так как, согласно тому же Евангелию, голени были перебиты у разбойников, распятых вместе с Иисусом19. Но у этой ассоциации есть еще один важный смысловой оттенок: о якобы «раздробленной голени» Христа (и, если говорить о подтексте, о голенях распятых разбойников) автору «на каждом шагу» напоминает собственная хромота20.

Мотив нарбутовской хромоты у Катаева стал одной из важных составляющих образа «колченогого». Собственно псевдоним «колченогий»21, избранный Катаевым для Нарбута, сам по себе достаточно характерен:

 

Нашей Одукростой руководил прибывший вместе с передовыми частями Красной Армии странный человек — колченогий. Среди простых, на вид очень скромных, даже несколько серых руководящих товарищей из губревкома, так называемой партийно-революционной верхушки, колченогий резко выделялся своим видом.

Во-первых, он был калека.

С отрубленной кистью левой руки, культяпку которой он тщательно прятал в глубине пустого рукава, с перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной, несколько заикающийся от контузии, высокий, казавшийся костлявым, с наголо обритой головой хунхуза22, в громадной лохматой папахе, похожей на черную хризантему, чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом23.

 

Здесь следует обратить внимание, во-первых, на то, что Катаев постоянно подчеркивает в своих описаниях увечья «колченогого», а во-вторых, на то, как именно у него описана хромота Нарбута: «<...> с перебитым во время гражданской войны коленным суставом, что делало его походку странно качающейся, судорожной». «Перебитый коленный сустав», конечно, «перекочевал» из вышеприведенного стихотворения «После грозы» (ср. «здесь пересечены суставы; коленцы каждого стебля»). Это же стихотворение цитирует и Катаев всего через несколько страниц после приведенного отрывка24, поэтому здесь возможна и некая неосознанная аберрация памяти, своего рода «ассоциация по смежности». Что же касается утверждения, что хромота Нарбута, как и потеря руки, стала следствием ранения, полученного во время участия в гражданской войне, то здесь Катаев, как и многие другие мемуаристы, видимо, повторяет общепринятое заблуждение. Ср., например: «Нарбут, высокий, прихрамывающий, с одной рукой в перчатке — трофеи времен гражданской войны»25.

 

Г. Иванов: «В 1916 году он (Нарбут. — В.Б.) был ненадолго в Петербурге. Шинель прапорщика сидела на нем мешком, рука была на перевязи, вид мрачный. Потом прошел слух, что Нарбут убит»26. В. Катаев: «О нем ходило множество непроверенных слухов. <...> Говорили, что его расстреливали, но он по случайности остался жив, выбрался ночью из-под кучи трупов и сумел бежать. Говорили, что в бою ему отрубили руку. Но кто его покалечил — белые, красные, зеленые, петлюровцы, махновцы или гайдамаки, было покрыто мраком неизвестности»27.

 

В воспоминаниях Г. Иванова и В. Катаева, помимо отмеченной выше особенности, важно обратить внимание и на другие сходные черты: например, атмосферу слухов вокруг имени Нарбута и на характеристику Нарбута как «странного человека»28.

Сам Нарбут в немалой степени повлиял на создание атмосферы таинственных недомолвок относительно причины его увечий29. Во всяком случае, его стихотворение «Совесть», видимо, также способствовало созданию еще одного биографического мотива, связанного теперь уже с потерей кисти руки:

 

Жизнь моя, как летопись, загублена, Киноварь не вьется по письму. Ну, скажи: не знаешь, почему Мне рука вторая не отрублена? Разве мало мною крови пролито, Мало перетуплено ножей? А в яру, а за курганом, в поле, До самой ночи поджидать гостей! Эти шеи, — потные и толстые, — Как гадюки, скользкие, как вол, Непреклонные, — рукой апостола Савла — за стволом ловил я ствол 30.

 

Здесь просматривается следующая смысловая конструкция: образ Савла, жестокого гонителя христиан, увидавшего чудесный свет, ослепленного этим светом, но прозревшего и обратившегося затем в христианство под именем апостола Павла, спроецирован на биографию самого Нарбута, лишившегося руки (читай: во время братоубийственной войны) и обратившегося в новую (читай: большевистскую) веру 31. Кроме того, в стихотворении, построенном на многочисленных аллюзиях и ассоциациях, просматривается тема некоего разбойного (преступного) прошлого, возмездием за которое стала отрубленная рука. Как и в приведенном выше стихотворении «После грозы», здесь также дается кощунственная трактовка библейской аллюзии: Савл — убийца и гонитель христиан еще не был апостолом, а апостол Павел уже не был убийцей Савлом.

Интересно, что и в стихотворении Н. Асеева «Гастев» мотив отрубленной руки выступает в качестве характерного атрибута поэта Нарбута:

 

Чтоб была строка твоя верна, как

Сплющенная пуля Пастернака,

Чтобы кровь текла, а не стихи 32

С Нарбута отрубленной руки 33.

 

Смысл данной строфы, написанной, как и все стихотворение, в 1922 г., — требование подлинности поэзии, выраженное в предельно острой, максималистской форме. Вполне возможно, что Асеев во время написания стихотворения знал о решении Нарбута оставить поэтическое творчество, поскольку здесь же он обращается к Гастеву с призывом «не стихать перед лицом врага» (Гастев впоследствии, как и Нарбут, отошел от поэзии, став директором Института труда). Отказ от поэзии стал лейтмотивом стихотворения М. Зенкевича «Отходная из стихов» (1926):

 

На что же жаловаться, если я

Так слаб, что не могу с тобой

Расстаться навсегда, поэзия,

Как сделал Нарбут и Рембо!34

 

Иную трактовку отказа от поэтической деятельности дал в своей статье 1924 г. И. Лежнев: «И трижды прав Вл. Нарбут, несомненно один из интереснейших поэтов нашего времени, что, посвятив себя политической работе, он отсек художественную, — и стихов сейчас не пишет “принципиально”. Работа его в Ц.К.Р.К.П. совершенно отчетлива, ясна, прямолинейна, рациональна до конца. Поэтическое же творчество по самой природе своей иррационально, и “совместительство” было бы вредно для обоих призваний. Здесь у Нарбута — не только честность с самим собой, которой в наше время не хватает многим и многим; здесь еще и здоровый эстетический инстинкт художника, которого лишены наши бесталанные соискатели этого блистательного звания»35.

Если нельзя с уверенностью сказать, был ли Асеев знаком со стихотворением Нарбута, поскольку и «Совесть» и «Гастев» написаны в один и тот же год, то М. Зенкевич в еще одном поэтическом посвящении Нарбуту, написанном в 1940 г., уже после трагической гибели последнего, строит свое стихотворение целиком как парафраз «Совести», а точнее — приведенного выше первого четверостишия, переосмысляя упоминание киновари (красной краски, которой в древнерусских рукописных книгах писалась заглавная буква абзаца):

 

Жизнь твоя загублена, как летопись,

Кровь твоя стекает по письму! 36

 

Мотив отрубленной руки здесь также выступает — pars pro toto — как атрибут Нарбута, но, во-первых, будучи опосредованным текстом самого Нарбута, а во-вторых, как символ всей трагической судьбы поэта.

Наконец, присутствие того же биографического мотива, в трансформированном виде и со столь же характерно трансформированной мотивировкой, мы находим в «Зависти» Ю. Олеши:

 

На груди у него, под правой ключицей, был шрам. Круглый, несколько топорщащийся, как оттиск монеты на воске. Как будто в этом месте росла ветвь и ее отрубили. Бабичев был на каторге. Он убегал, в него стреляли37.

 

Авторы воспоминаний о В. Нарбуте часто останавливались на его речевой характеристике, к каковой относятся уже упомянутое выше заикание и украинский акцент:

 

Его речь была так же необычна, как и его наружность. Его заикание заключалось в том, что часто в начале и в середине фразы, произнесенной с некоторым староукраинским акцентом, он останавливался и вставлял какое-то беспомощное, бессмысленное междометие «ото... ото... ото»...38

 

Украинский акцент отмечает В. Пяст:

 

Как хохол, Нарбут произносил очень явственное «э» оборотное после «д»39.

 

Ср. у К. Паустовского:

 

<…> Нарбут начал читать свои стихи угрожающим, безжалостным голосом. Читал он с украинским акцентом40.

 

Украинский же акцент имеет в виду и Г. Иванов, указывая на характерное для Нарбута фрикативное «г»41. «Украинскость» как важная черта образа Нарбута отмечена в воспоминаниях Н. Мандельштам:

 

Я любила Нарбута: барчук, хохол, гетманский потомок, ослабевший отросток 42 могучих и жестоких людей, он оставил кучу стихов, написанных по-русски, но пропитанных украинским духом. По призванию он был издателем, — зажимистым, лукавым, коммерческим. Ему доставляло удовольствие выторговывать гроши из авторского гонорара, составлявшего в двадцатые годы, когда он управлял издательством, совершенно ничтожный процент в калькуляции книги. Это была его хохлацкая хохма, которая веселила его душу даже через много лет после падения43.

 

Сходная точка зрения высказана и в мемуарах С. Липкина:

 

Петербуржец-акмеист никак не мог — или не хотел — избавиться от украинского акцента, хотя черт малороссийского шляхтича, каким он был по происхождению, я в нем не замечал 44.

 

Отмечаемое большинством мемуаристов остроумие Нарбута иногда также связывается с речевой характеристикой, как, например, в процитированных выше воспоминаниях Пяста (приведем интересующий нас фрагмент полностью):

 

По части остроумия и стихотворных игр в ту пору вряд ли где были соперники следующим членам Цеха: Лозинскому Михаилу, Нарбуту Владимиру и Гиппиусу Василию. <…> Нарбут на заданную тему (это не в «Собаке»45, а в заседании Цеха, предназначенном для шутливого стихотворчества) так описывал взаимоотношения между пресловутыми Цехом и Академией:

 

Нe расцвев и не увянув,

С телом, крепким как орех,

Вячеслав, Чеслав Иванов

На посмешище для всех

Акадэмию диванов

Колесом пустил на Цех...46

 

В качестве одного из образцов описанного Пястом шуточного стихотворства можно привести коллективное стихотворение (по сути дела — ряд стихотворных отрывков), хранящееся в Рукописном отделе Пушкинского дома47. В том, что касается авторства Ахматовой, Городецкого и Толстого, участвовавших в этой литературной игре, особых сомнений нет. Однако нельзя с уверенностью утверждать, какое из двух оставшихся стихотворений принадлежит Лозинскому, а какое Нарбуту: несмотря на аргументы публикаторов, сомнение вызывают почерки. Без заключения почерковедческой экспертизы предполагаемое авторство нельзя считать доказанным. Поэтому мы приведем здесь оба отрывка, полагая, что один из них написан Лозинским, в другой — Нарбутом, как бы ни было соблазнительно опознавать авторство по сходству с литературным стилем названных поэтов:

 

Я — Ахматовой покорен

Шарм Анеты необорен

Милой цеховой царевны

Анны дорогой Андревны!

......................................................

Крючконосою Ахматовой

Все у нас пьяным-пьяно.

Битву <нрзб.; возможно, розами или рифмами? — В.Б.> захватывай

Не смотри в мое окно.

 

Нарбутовский юмор, отмечаемый большинством мемуаристов, часто имеет литературно-игровой подтекст. Это отмечает и В. Катаев:

 

— С точки... ото... ото... ритмической, — говорил он, — данное стихотворение как бы написано... ото... ото... сельским писарем.

Едучи впоследствии с колченогим в одном железнодорожном вагоне <…> я слышал такую беседу колченогого с одним весьма высокопоставленным поэтом-классиком. Они стояли в коридоре и обсуждали бегущий мимо них довольно скучный новороссийский пейзаж.

Поэт-классик, носивший пушкинские бакенбарды, некоторое время смотрел в окно и наконец произнес свой приговор пейзажу, подыскав для него красивое емкое слово, несколько торжественное:

          — Всхолмленная!..
На что колченогий сказал:
— Ото... ото... скудоумная местность48.

 

Очевидная речевая установка на «сниженный», бурлескный юмор, содержащаяся в приведенном здесь отрывке, может быть дополнена весьма важным параллельным свидетельством — устным рассказом Александры Ильиничны Ильф:

 

Прошу иметь в виду, что я совершенно не помню, когда это было и где происходило. (Почему-то мне кажется, что в поезде. Но я абсолютно не уверена.) Мама обычно ничего такого не рассказывала мне, девочке. Видно, к слову пришлось. Короче: Серафима Густавовна [Серафима Густавовна Суок-Нарбут — жена В.И. Нарбута] лежит вся в жару, с высокой температурой, голова обложена льдом. Мама в ужасе спрашивает: что с Симой? «Русалка, — указывая на больную, сообщает Нарбут и, предупреждая вопрос, добавляет: — А льдом обложена, чтоб не завонялась» (мама произносила, нажимая на о)49.

 

Ср. в мемуарах С. Липкина:

 

Запомнилось, как он рассказывал о поэте Рукавишникове: «От-от нарисует уазу (вазу), упишет у нее стихи про ту самую уазу. Аполлинеру подражал. Оригинально, конечно, но наывно»50.

Особым образом тема остроумия отражена у Г. Иванова. Иванов, вопервых, также связывает юмор с особенностями речи Нарбута, во-вторых, Нарбут является как бы одновременно и субъектом и объектом своего юмора, иначе говоря, острит, но в то же время выставляет и самого себя в смешном свете:

 

[Городецкий — Нарбуту] — Ты... ты... я верю... вижу... будешь вторым... Кольцовым.

<…> — Кольцовым?.. Ннне хочу...

— Как? — ужаснулся Городецкий. — Не хочешь быть Кольцовым? Кем же тогда? Никитиным?
<…> — Не... Хабриэлем Даннунцио...51

Литературно-бытовой подтекст данного фрагмента будет более понятным, если вспомнить, что первая книга стихов, изданная Нарбутом, хоть и не была непосредственно связана с литературной традицией Кольцова— Никитина, однако во многом ориентировалась на русскую пейзажную лирику52. После вхождения Нарбута в Цех поэтов и в среду акмеистов (1911) его поэзия приобрела выраженно «модернистский», акмеистический характер — таковы были его две следующие книги — «Алиллуиа» и «Любовь и любовь», а также стихотворения, опубликованные в «Аполлоне», «Гиперборее» и ряде других изданий, непосредственно связанных с кругом акмеистов. При всем том вплоть до 1917 г. Нарбут продолжает писать и публиковать — но, конечно, в изданиях более консервативного толка — стихотворения, написанные в духе пейзажно-календарной поэзии.

 

Поэт Владимир Нарбут ходил бриться к Молле — самому дорогому парикмахеру Петербурга.

                        — Зачем же вы туда ходите? Такие деньги, да еще и бреют как-то странно.

                        — Гы-ы, — улыбается Нарбут во весь рот. — Гы-ы, действительно, дороговато. Эйн, цвей, дрей — лосьону и одеколону, вот и три рубля. И бреют тоже — эйн, цвей, дрей — чересчур быстро. Рраз — одна щека, рраз — другая. Страшно — как бы носа не отхватили53.

— Так зачем же ходите?

Изрытое оспой лицо Нарбута расплывается еще шире.

                        — Гы-ы! Они там все по-французски говорят.

                        — Ну?

                        — Люблю послушать. Вроде музыки. Красиво и непонятно...54

 

В воспоминаниях Э. Герштейн и Н. Мандельштам остроты Нарбута содержат элемент вербальной игры и, так же как у Катаева, преимущественно связаны с литературным бытом.

 

Эмма Герштейн:

Нарбут был шутник и выдумщик. Однажды я позвонила по телефону к Мандельштамам, они все сидели за столом и стали по кругу передавать телефонную трубку, чтобы каждый сказал что-нибудь смешное. Когда очередь дошла до Нарбута, он спросил своим высоким и звонким голосом: «Вас разводят под Москвой?» И каждый раз, когда он встречал меня у Мандельштамов, он повторял этот вопрос. Оказывается, в «Вечерней Москве» была заметка о подмосковном уголке Зоопарка, где разводили страусов породы эму. <…>

 

Шла подготовка к I съезду писателей, в печати появлялись дискуссионные статьи о поэзии и прозе на новом этапе. Мандельштам и Нарбут, несмотря на кажущиеся независимость и индифферентность, следили за этой кампанией. Как-то Нарбут пришел и обратился к Осипу Эмильевичу самым серьезным тоном: «Мы решили издавать журнал. Он будет называться...» — «Как?» — «Семен Яковлевич». В имени и отчестве Надсона сконцентрировалась вся ирония Нарбута по отношению к современным дебатам о поэзии 55.

 

Надежда Мандельштам:

Приезжая, Анна Андреевна останавливалась у нас в маленькой кухоньке <…>. Кухню прозвали капищем. «Что вы валяетесь, как идолище, в своем капище? — спросил раз Нарбут, заглянув на кухню к Анне Андреевне.— Пошли бы лучше на какое-нибудь заседание посидели»... Так кухня стала капищем <…> 56.

 

Важно отметить, что сходная точка зрения на характерные особенности бытового поведения В. Нарбута представлена в воспоминаниях, занимающих в данном корпусе текстов особое место. Речь идет о статье, напечатанной в 1927 г. в «Журналисте» и посвященной становлению советской прессы на юге Украины. Имя Нарбута здесь, как и в ряде других, более поздних откликов, прямо не названо — правда, по причинам, отличающимся от более поздних упоминаний: в это время Нарбут занимал руководящий пост в ЦК по делам печати, сам часто публиковался в указанном журнале и, вероятно, автор статьи предпочел не отождествлять его с комическим персонажем мемуарной статьи:

 

Нa время все опять вошло «в норму». Этой «нормы» не нарушил даже мимолетный приезд тов. Н. Он был прислан из центра. Явился он в редакцию — высокий, длинновязый, однорукий и смешливо-добродушный, свалил в углу свой одинокий чемодан и сказал:

— А я до вас редактором... Только, знаете, я не хочу, чтобы сверху командовать. Это не годится... Редакция сама пусть скажет — как это, или оставляет, или нет. Верно же-ж? а? Чи що?

Уж больно хороший был парень. Избрали единогласно. Только и это не помогло. Затосковал наш Н. Он был талантливый, блестящий поэт, но передовицы его изводили.

Он писал, черкал, чесал зачем-то ногу, опять писал, опять черкал, комкал и швырял бумагу, а на третий или четвертый день взял чемодан и сообщил:

— Не... скучно у вас, ребята... И какой же я для вас, скажите на милость, редактор?.. Такие ребята... сами справитесь... Верно же-ж? А?

Н. подался «на Одессу»...57

 

В. Нарбут в воспоминаниях современников, как правило, вписан в целый ряд образов-клише, например: «известный поэт», «профессиональный издатель/редактор», «крупный советский и партийный работник», «дворянин, порвавший со своим классом», и т.п. Большинство этих определений характеризуется, как мы стремились показать выше, определенной повторяемостью. Образ, о котором далее пойдет речь, также подчиняется этой закономерности, однако не столь очевидным образом. Обратимся снова к страницам книги В. Катаева, посвященным Нарбуту. Перечисляя некоторые из вышеназванных образов Нарбута, Катаев приходит к интересному заключению:

 

Он принадлежал к руководящей партийной головке города и в общественном отношении для нас, молодых беспартийных поэтов, был недосягаем, как звезда.

Между нами и им лежала пропасть, которую он сам не склонен был перейти. У него были диктаторские замашки, и свое учреждение он держал в ежовых рукавицах.

Но самое удивительное заключалось в том, что он был поэт, причем не какой-нибудь провинциальный дилетант, графоман, а настоящий, известный еще до революции столичный поэт из группы акмеистов, друг Ахматовой, Гумилева и прочих, автор нашумевшей книги стихов «Аллилуйя», которая при старом режиме была сожжена как кощунственная по решению святейшего синода.

Это прибавляло к его личности нечто демоническое (подчеркнуто мной. — В.Б.) 58.

 

Демонизм, инфернальность Нарбута являются у Катаева доминантой образа «колченогого». Ср. в другом месте, где Катаев, приводя обширную цитату из «Самоубийцы» Нарбута, заключает:

 

Нам казалось, что ангел смерти в этот миг пролетел над его наголо обритой головой с шишкой над дворянской бородавкой59 на его длинной щеке. <...>

Нет, колченогий был исчадием ада.

Может быть, он действительно был падшим ангелом, свалившимся к нам с неба в черном пепле сгоревших крыл. Он был мелкопоместный демон, отверженный богом революции. Но его душа тяготела к этому богу. Он хотел и не мог искупить какой-то свой тайный грех, за который его уже один раз покарали отсечением руки60.

 

Катаев связывает с «демонизмом» Нарбута его внешнюю привлекательность и эротическую притягательность:

 

<...> чем-то напоминающий не то смертельно раненного гладиатора, не то падшего ангела с прекрасным демоническим лицом, он появлялся в машинном бюро Одукросты, вселяя любовный ужас в молоденьких машинисток; при внезапном появлении колченогого они густо краснели, опуская глаза на клавиатуры своих допотопных «ундервудов» с непомерно широкими каретками...

Может быть, он даже являлся им в грешных снах 61.

 

Ср. в «Зависти» Ю. Олеши: «Девушек, секретарш и конторщиц его, должно быть, пронизывают любовные токи от одного его взгляда»62.

Интересно сопоставить вышеприведенные цитаты с высказыванием из мемуаров С. Липкина, построенным на пересечении литературных и нелитературных источников:

 

У Нарбута была отрублена рука, — говорили, что в годы гражданской войны, одну ногу он волочил (поэтому Катаев в «Алмазном венце» назвал его Колченогим). Несмотря на эти физические недостатки, Нарбут нравился женщинам. Чувствовался в нем человек крупный, сильный, волевой. Он отбил у Олеши жену — Серафиму Густавовну (впоследствии вышедшую замуж за Виктора Шкловского), самую красивую из трех сестер Суок. В какой-то мере черты Нарбута придал Олеша хозяйственнику Бабичеву, одному из персонажей «Зависти»63.

 

Представляется вероятным, что мотивы инфернальности, хромоты и сексуальности совместились в мемуарном образе В. Нарбута и через посредство образа «хромого черта/беса/дьявола», известного как в славянском и западноевропейском фольклоре, так и в опирающихся на фольклор литературных произведениях64.

Как уже указывалось выше, при создании образа «колченогого» видение Катаева-мемуариста в значительной мере было опосредовано поэтическими произведениями Нарбута. Его инфернальность не является в этом смысле исключением. В ряде стихотворений Нарбута мы встречаем персонаж, сочетающий в себе инфернальность и эротизм, при этом Нарбут самоотождествляется с героем этих стихотворений (вампир, оживший мертвец, оборотень). Так, например, в уже упомянутом стихотворении «Большевик»:

 

Мария! Обернись: перед тобой —
Иуда, красногубый, как упырь.
К нему в плаще сбегала ты тропой,
Чуть в звезды проносился нетопырь.
<…>
И, опершись на посох, как привык,
Пред вами тот же, тот же, — он один! —
Иуда, красногубый большевик,
Грозовых дум девичьих господин…65

Ср. также в поэме «Александра Павловна»:

 

<…> Не бойся: это — Воля...66

Теплеет кожа (пепел мой живой!),

И бьется жила медленно и ровно,

И пахнет рот.

А над белком моим,

Под веком вывернутым, безресничным,

Торчат кривые вепрьевы клыки

И, распирая челюсти, все ниже

За подбородок тянутся, и вот — всосались в горло.

Сашурчик! Сашенька!

<…> Моя, моя ты!..67

 

Манифесты акмеизма провозгласили принципиальную ориентацию на «литературность» поэзии. Литературная практика акмеистов68, просуществовавших в литературе значительно дольше, чем созданное ими объединение, также в целом соответствовала этому принципу, несмотря на усложнившуюся впоследствии его реализацию. Но кроме этого, большинство поэтов-акмеистов (Ахматова, Гумилев, Мандельштам, Нарбут и, в какой-то мере, Городецкий) создали особый тип литературного текста — крайне эгоцентричный, «биографичный»69, ориентированный на присутствие личного сюжета, обладающего признаками нарратива. Эта квазиавтобиография, как бы просвечивающая сквозь фактуру поэтического текста, по-разному реализованная, присутствует в творчестве всех названных выше авторов. Будучи включенной одновременнно и в биографический и в литературный текст акмеистов, она имеет разные объясняющие возможности, однако нельзя не признать, что без проецирования литературы на биографию и биографии на литературу оба этих направления исследований будут неполны. Во всяком случае, для понимания и биографии и творчества Нарбута — и в 1910-е и в 1930-е годы — взаимодействие биографии и литературы важно.

 

 

 


1) Иванов Г. Петербургские зимы // Иванов Г. Собр. соч.: В 3 т. Т. 3. М., 1994. С. 109, 110.

2) Шаламов В. Новая книга: Воспоминания. Записные книжки. Переписка. Следственное дело. М., 2004.

3) Пяст В. Встречи. М., 1997. С. 171.

4) Липкин С. Квадрига. М., 1997. С. 325—327.

5) Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998.

6) Катаев В. Алмазный мой венец // Новый мир. 1978. № 6. Отд. изд. — М., 1979. Далее все ссылки приводятся по изд.: Катаев В. Алмазный мой венец // Катаев В. Трава забвения. М., 1999. См. также новейший комментарий к мемуарам Катаева: Котова М., Лекманов О. В лабиринтах романа-загадки: комментарий к роману В.П. Катаева «Алмазный мой венец». М.: АГРАФ, 2004.

7) Паустовский К. Время больших ожиданий // Паустовский К. Время больших ожиданий. Повести. Дневники. Письма. [М.], 2002.

8) Собственно, нам известно лишь одно такое произведение — «Зависть» Ю. Олеши. То, что Нарбут был прототипом Андрея Бабичева, установлено Н. Елисеевым в статье: Колбаса и «Офелия» (или Рассуждения о «Зависти» Юрия Карловича Олеши) // http://www.opushka. spb.ru/text/eliseev_txt.html. Аргументация, предложенная автором, содержит ряд неточностей и в целом небесспорна, однако само утверждение, что некоторые черты биографии Нарбута отражены в образе Андрея Бабичева, представляется верным.

9) Иванов Г. Петербургские зимы. С. 109, 110. 10 Катаев В. Алмазный мой венец. С. 114. С подобными утверждениями Катаева настойчиво полемизируют Н. Бялосинская и Н. Панченко во вступительной статье к изданию стихотворений Нарбута (Нарбут В. Стихотворения. М., 1990. С. 7). 11 К сожалению, использовать другие важные материалы для реконструкции биографии поэта не представляется возможным — они хранятся у потомков Нарбута и в настоящее время недоступны исследователям. 12 Сведения о тех увечьях и физических изъянах, которыми страдал В. Нарбут, приводятся во многих документах и воспоминаниях. Мы будем опираться здесь прежде всего на воспоминания сына В. Нарбута от первого брака, Романа Владимировича Нарбута, рукопись которых находится в личном архиве Т.Р. Романовой, внучки поэта. Цитаты приводятся по вступ. статье Н. Бялосинской и Н. Панченко в кн.: Нарбут В.И. Стихотворения. М., 1990. 13 Бялосинская Н., Панченко Н. Указ. соч. С. 12.

14) Воспоминания Романа Нарбута (Бялосинская Н., Панченко Н. Указ. соч. С. 12.

15) По другим источникам — Надежда Лесенко.

16) «В дер. Хохловка, Глуховской волости, в усадьбе Лесенко было совершено вооруженное нападение неизвестных злоумышленников на братьев Владимира Ивановича и Сергея Ивановича Нарбут и управляющего имением Миллера. Владимир Иванович Нарбут ранен выстрелом из револьвера. Ему ампутирована рука. Сергей Иванович Нарбут и Миллер убиты, жена Миллера ранена» (Вооруженное нападение // Глуховский вестник. 1918. № 2. С. 3. Цит. по: Бялосинская Н., Панченко Н. Указ. соч. С. 27). Сам Нарбут писал позднее Зенкевичу по поводу произошедшего: «<...> (описывать его крайне тяжело мне) потерял кисть левой руки и, главное, младшего брата» (Письмо М. Зенкевичу <ноябрь 1918 г.>. Опубликовано в: Арион. 1995. № 3).

17) Воспоминания Романа Нарбута (Бялосинская Н., Панченко Н. Указ. соч. С. 12).

18) Нарбут В. Стихотворения. С. 157.

19) «Итак пришли воины, и у первого перебили голени, и у другого распятого с Ним. Но придя Иисусу, как увидели Его уже умершим, не перебили у Него голеней <…>» (Ин. 19, 32).

20) Иная трактовка этого стихотворения предложена О. Лекмановым: «Низкое, физиологическое (“раздробленная голень”) соединяется в этих строках с небесно-высоким (“раздробленная голень” Христа). Метафизическое оказывается воплощенным в повседневном — моя натертая нога “на каждом шагу” напоминает о “раздробленной голени” Иисуса» (Лекманов О.А. Книга об акмеизме и другие работы. Томск: Водолей, 2000. С. 62). См. также позднейшую работу О. Лекманова: Лекманов О. О книге В. Нарбута «Аллилуйя» // НЛО. 2003. № 63. С. 105—122.

21) Ср. в словаре Даля: «<…> колченогий [м.] — колтыногий, хромой, особ. если одна нога короче или ступня выворочена, или берца кривы, ноги колесом либо хером; кто ходит вперевалку, ковыляет» (Даль В.И. Толковый словарь живого великорусского языка. Т. 2. И—О. М.: Олма-пресс, 2004. С. 122).

22) Ср. в цикле стихотворений Нарбута «Большевик»:

Обритый на-голо, хунхуз безусый,

Хромая, по пятам твоим плетусь <…>

(Нарбут В. В огненных столбах. Одесса, 1920. С. 28).

23) Катаев В. Алмазный мой венец. С. 109—110.

24) Там же. С. 113.

25) Герштейн Э. Мемуары. СПб., 1998. С. 43. О том, что инвалидность Нарбута — следствие ранения, полученного на фронтах гражданской войны (упоминая, правда, только левую руку), пишет и В. Шаламов.

26) Иванов Г. Петербургские зимы. С. 117.

27) Катаев В. Алмазный мой венец. С. 110.

28) Иванов Г. Петербургские зимы. С. 109; Катаев В. Алмазный мой венец. С. 109.

29) Разумеется, в ближайшем окружении Нарбута, вероятно, хорошо знали истинные причины всех его несчастий, однако для всех остальных реальность сливалась с поэтическими образами.

30) Нарбут В. Александра Павловна. <Харьков>: Лирень, 1922. С. 21. Написано, как следует из указания автора, в 1919 г. (см.: Нарбут В. Стихотворения. С. 215). В том же 1922 г. (неясно, до или после выхода сб. «Александра Павловна») это стихотворение было опубликовано в периодической печати: Зори. (Воронеж) 1922. № 2. С. 6.

31) Ср. также стихотворение Нарбута «Большевик», в котором образ Иуды, «красногубого большевика», также содержит автобиографические аллюзии. См. об этом: Беспрозванный В. Анна Ахматова — Владимир Нарбут: к проблеме литературного диалога // В.Я. Брюсов и русский модернизм. М., 2004. С. 198.

32) Ср. в одном из поздних стихотворений Нарбута, «Бухгалтер», своего рода ответ Асееву:

Мне не чернилом, — кровью из артерий

Писать стихи, как на себя донос!

(Нарбут В. Стихотворения. С. 357.)

33) Приведенная здесь строфа была восьмой по счету в стихотворении, опубликованном в 1923 г. в сборнике «Избрань». В последующих изданиях была изъята — видимо, самим автором (причины неясны) из текста стихотворения. Интересно, что имя Нарбута здесь сопоставлено с именем Пастернака — подобная связь, правда, в более завуалированной форме устанавливается и Ахматовой, в стихотворении, посвященном Нарбуту (см.: Беспрозванный В. Анна Ахматова — Владимир Нарбут: к проблеме литературного диалога. С. 190—191).

34) Зенкевич М.А. Сказочная эра. М., 1994. С. 189. Отголосок этого стихотворения мы находим в воспоминаниях С. Липкина: «С симпатией Лидия Густавовна (жена Э. Багрицкого. — В.Б.) встречала <…> своего зятя, одного из основателей акмеизма, В.И. Нарбута, бросившего, как некогда Рембо, писать стихи» (Липкин С. Квадрига. С. 325).

35) Лежнев И. Где же новая литература? // Россия. 1924. № 1. С. 187.

36) Зенкевич М.А. Сказочная эра. С. 253.

37) Олеша Ю. Зависть // Олеша Ю. Избранное. М., 1983. С. 22.

38) Катаев В. Алмазный мой венец. С. 112.

39) Пяст В. Встречи. С. 171.

40) Паустовский К. Время больших ожиданий. С. 176.

41) Иванов Г. Петербургские зимы. С. 112.

42) Нельзя не увидеть здесь перекличку с мотивом «отрубленной ветви» в «Зависти» Ю. Олеши, в уже процитированном нами отрывке, а через него и с мотивом «отрубленной руки/ноги», одним из центральных в биографическом тексте Нарбута.

43) Мандельштам Н.Я. Вторая книга. Воспоминания. М., 2001. С. 40.

44) Липкин С. Квадрига. С. 327.

45) Речь идет об артистическом кабаре «Бродячая собака». — В.Б.

46) Пяст В. Встречи. С. 171.

47) А. Ахматова, С. Городецкий, М. Лозинский, В. Нарбут и А. Толстой. Коллективное стихотворение (шуточное). С пометками В.В. Гиппиуса. 1912. 7 листов. Архив В.В. Гиппиуса // ИРЛИ. Ф. 47. Оп. 4. № 4. Опубликовано (без двух последних строк): Тименчик Р.Д., Лавров А.В. Материалы А.А. Ахматовой в Рукописном отделе Пушкинского дома // Ежегодник Рукописного отдела Пушкинского дома на 1974 год. Л., 1976. С. 59—60.

48) Катаев В. Алмазный мой венец. С. 112.

49) Автор очень признателен А.И. Ильф за сделанную ею запись рассказа.

50) Липкин С. Квадрига. С. 327.

51) Иванов Г. Петербургские зимы. С. 112.

52) Редактор журнала «Светлый луч» Екатерина Уманец настойчиво советовала Нарбуту: «Вы певец природы, помните это, у вас есть чисто художественные обороты и настроения; совершенствуйте же дар, данный вам Богом, и не будьте подпевалой, вернее, подмастерьем в каком[-то] “цехе поэтов”» (Светлый луч. 1912. № 12. Поч-товый ящик. С. 2).

53) Несомненная отсылка к гоголевскому «Носу».

54) Иванов Г. Петербургские зимы. С. 109.

55) Герштейн Э.Г. Мемуары. С. 43—44.

56) Мандельштам Н.Я. Воспоминания. М., 1989. С. 5.

57) Мариинский А. Журналисты эпохи Гражданской войны // Журналист. 1927. № 12. С. 8.

58) Катаев В. Алмазный мой венец. С. 110—111.

59) Здесь и далее обнаруживается совпадение Катаева (вероятнее всего — прямое цитирование) с «Завистью» Ю. Олеши. Ср.: « <...> на пояснице его я увидел родинку, особенную, наследственную дворянскую родинку <...>» (Олеша Ю. Зависть. С. 22).

60) Катаев В. Алмазный мой венец. С. 113—114.

61) Там же. С. 110.

62) Олеша Ю. Зависть. С. 16.

63) Липкин С. Квадрига. С. 325.

64) «G303.4.5.1. У дьявола одна нога. Он сломал ногу, когда пытался избежать Божьего гнева. Dh I 50. G303.4.5.1.1. Дьявол — одноногий. Волк, которого сделал дьявол, откусил ему ногу. Dh I 148. G303.4.5.1.2. Сапогидьяволапусты. Lithuanian: Balys Legends Nos. 350, 654, 657. G303.4.5.1 Удьяволасломананога. Онхромает. Type 756B; Andrejev FFC LXIX 62, *231 n.; German: Henne-Am Rhyn 277» (Thompson S. Motif-Index of Folk-Litera-ture. Vol. 3. Bloomington, Indiana. P. 321); «Амазонки ломали ногу мужчинам чтобы усилить их сексуальную мощь; по выражению королевы Антианары, “хромые лучше любят” (дословно: “лучше совершают сексуальный акт”. — В.Б.) (Vries Ad de. Dictionary of Symbols and Imagery. Amsterdam; L., 1974. P. 289). См. также: Jobes G. Dictionary of Mythology, Folklore and Symbols. N.Y., 1961. P. 435—436); Hays P. The Limping Hero. N.Y., 1971. P. 33—62; Рогов К.Ю. Гоголь и «хромой черт» (К творческой истории «Вечеров на хуторе близ Диканьки») // Седьмые Tыняновские чтения. Тыняновский сборник. Вып. 9. 1995/1996. С. 130—134.

65) Нарбут В. В огненных столбах. С. 24—25.

66) Уменьшительная форма имени Владимир.

67) Нарбут В. Александра Павловна. С. 10.

68) Не входя в дискуссионный вопрос о статусе акмеизма и о списочном составе литераторов, к нему принадлежавших, мы имеем в виду тех шестерых поэтов (Ахматова, Городецкий, Гумилев, Зенкевич, Мандельштам, Нар-бут), которые первоначально объединились в составе этой литературной группировки.

69) Что, разумеется, ни в коей мере не отождествимо с реальной автобиографией.

Версия для печати