ПО НАПРАВЛЕНИЮ
К ГЛАГОЛУ

Марк Григорий. Глаголандия: Стихотворения. — СПб.: Фонд русской поэзии, 2003. — 148 с.

На сегодняшний день широкой публике (в том числе филологической, за исключением специалистов) современные поэты практически неизвестны. Опросы (проведенные в Москве, несомненной литературной столице с наиболее благоприятной ситуацией в отношении доступа к информации о событиях литературной жизни) позволяют выявить, что большинство образованных людей, вне зависимости от возраста, профессии и рода занятий, знают в лучшем случае два-три имени, не говоря уже о направлениях и самих текстах. Сами опрошенные свою неосведомленность обычно объясняют или падением заинтересованности общества в поэзии; или изменением социально-экономического статуса поэта — прожить одним литературным заработком невозможно, следовательно, надо совмещать его с поиском средств к существованию, что негативно влияет на творчество; или, наконец, падением уровня современных поэтов, не выдерживающих сравнения с предшественниками. Другими словами, большинство образованных людей считают современную поэзию стоящей на грани вымирания.

Однако в действительности ситуация значительно лучше, чем кажется извне. И вот перед нами — еще одна книга, из которой очевидно: русская поэзия жива.

Григорий Марк родился в Ленинграде, довольно давно переехал в США, где живет и теперь. “Глаголандия” — книга новых его стихотворений.

В “Глаголандии”, как и в предыдущих книгах Марка, преобладают классические размеры с метрикой и рифмовкой. Есть также белые стихи, верлибры и опыты в области визуальной поэзии. Однако и “визуальные” стихотворения Марка — стихотворения с индивидуальным ритмом, чаще всего рифмованные, но сверстанные (с помощью компьютерных ухищрений) в виде разнообразных фигур. Традицию эту, восходящую еще к Древнему Риму (а в России начавшуюся в эпоху барокко), в современной русской поэзии продолжает не только Марк: подобным образом набраны некоторые стихотворения в книге Владимира Строчкова “Глаголы несовершенного времени” (М., 1994).

Книга поделена на восемь частей. Каждая из этих частей — со своей идеей, своим сюжетом и своим настроением, для создания которого очень важным оказывается именно размер. Так, в третьей, где стихи так или иначе отсылают к воспоминаниям о родном городе, автор приписывает ямбу специально “питерскую” семантику:

Плывет припетербурженный ямбок,

синхронизуя все движенья с ритмом

тяжелой крови, бьющейся в висок,

и бормотаньем праздничной молитвы...

(“...И лифт меня уносит в небосвод...”)

Ямбических стихотворений в этой части в самом деле много (“На кухне шла дуэль на сковородках...”, “На черном небе вырезан квадрат...” и т.д.), а семантическим противовесом ямбу оказывается анапест. Он передает ощущение некоторой легкости, чувство отстранения или возвышения. Возможно, как раз соединение “припетербурженного” ямба и более легкого анапеста создает впечатление “наложения” того, что видит приехавший в город эмигрант, и его же детских воспоминаний.

Ничего не забыв, сам себя пережив,

в Петербург я вернусь совершенно седой,

загорелый, похожий на свой негатив.

Полукружье моста глубоко под водой

изогнется, двойную дугу очертив,

словно люлька для тени бездомной моей.

И я снова внутри. Отраженья со дна

поднимаются вверх... Я продрог до костей.

Белой ночью плывет по зеленым волнам

пароходик, обвешанный визгом детей...

(“Ничего не забыв, сам себя пережив...”)

В шестой части книги, более философской, Марк использует в основном нерифмованный стих (“Заснул, весь привычно согнувшись...”, “Когда он ко мне повернулся...” и др.). Из-за отсутствия рифмы (при том, что ритм легко различим) создается впечатление незаконченности и неопределенности — этим подчеркивается бесконечность, незавершимость размышлений героя:

Я все чаще теперь замечаю:

стоит только на миг отвернуться,

как знакомые с детства предметы

с мест сдвигаются и осторожно

подползают почти что вплотную,

и стоят за спиной полукругом,

ожидая сигнала к атаке...

Видно, кто-то командует ими.

Иногда захватить удается

их врасплох и на долю секунды

краем глаза я в зеркале вижу,

как с ленивым презреньем над полом

зазевавшийся стул проплывает,

или шкаф поднимается в воздух

и готовится прыгнуть на плечи...

Я стою и боюсь шелохнуться...

(“Я все чаще теперь замечаю...”)

В первой же части книги Марк описывает особую страну Глаголандию, населенную частями речи и частями слов — с Парком-Кириллицей, городами-романами, домами строф и домиками хореев, “словоемами” и т.д. Получается очень ясная картинка тихой, радостной страны со своим устройством, повседневной жизнью и праздниками.

В Глаголандии поют колокола.

Блики плещутся в морщинистых каналах.

Куполята, словно дети, к куполам

золотистыми затылками прижались.

Разгораются в Соборе Языка

Образа Святой Грамматики и свечи.

Как бельишко на веревке, облака

просыхают после стирки каждый вечер...

(“В Глаголандии поют колокола...”)

В этой части герой Марка созерцает внутренним зрением разнообразные пейзажи творчества — они могут быть и радостными, и пугающими:

С блаженной улыбкой сидеть поздно ночью.

Со дна меж корявых корней и стволов,

из мутной воды словоемой проточных,

крючками отточенных четверострочий

рыбешку вылавливать мелких стихов...

(“С блаженной улыбкой сидеть
поздно ночью...”)

Слова мои — зеки колонной по трое —

Шагают сквозь мертвую тьму на работу...

И ритмы сонетов в снегу отбивают

Опухшие зеки ногами из ваты.

(“Слова мои — зеки...”).

В своих стихотворениях Марк использует множество неологизмов: смыслопогранка, колоколята, спозапьянку, человекостихи и т.д. Когда слова уже известны, кажется, что звуковой образ слова и его смысл — две независимые и замкнутые структуры. А если слова создаются на глазах у читателя “по частям”, то сам процесс виден отчетливее: вот живут в Глаголандии звуки — и вот они соединяются в слова, а слова — в стихи. Как писал Борис Заходер:

Самый лучший

способ

писать стихи —

это позволять

словам становиться

туда,

куда им хочется...[24]

Если опуститься в этом описании на один уровень вниз, то можно вместо “слова” сказать и “осмысленные фрагменты” слов. Марк, кажется, убежден, что в хорошем стихотворении без неологизмов не обойтись.

Особого внимания заслуживает последняя глава — визуальная поэзия, или, как назвал ее автор, “Стихи, которые надо видеть” (впрочем, к стихам, “которые надо видеть”, относятся и некоторые стихотворения из других частей).

A

м о е

п р о -

Aи с х о ж д е н и е т о р ч и тA

ш е с т и — у г о л ь н о й

желтою заплатой

на каждой строчке

к а к Д а в и д о в щ и т

Aзашитый в кожу намертвоA

к о г д а

- т о

A

Эти стихи свидетельствуют о тенденции, важной для современной поэзии в целом. На сегодняшний день для создания стихотворений принципиальным фактором становится “подача”, способ восприятия аудиторией. Критерии “искренности” и “истинности”, всегда важные для лирического искусства, сегодня определяется именно ситуацией непосредственного контакта с публикой, “эффектом присутствия” при лирическом событии (этот факт подтверждают и сами поэты [25]). В случае Марка — именно установка на то, что адресат видит эти стихи как своего рода пространственный жест, и обращения к нему в некоторых текстах и создают сильный “лирический эффект”.

В завершение скажу еще раз: “Глаголандия” — прекрасный пример того, что поэзия, и более того — качественная поэзия на русском языке, существует и процветает.

Григорий Смолицкий

24) Заходер Б. Заходерзости. М.: Век 2, 1997. С. 133.

25) Например, в личной беседе со мной об этом говорил поэт Андрей Родионов.