ДОМ В ЦЕНТРАЛЬНОЙ
БОЛЕВОЙ ТОЧКЕ

Александр Бараш. Средиземноморская нота. М.: Мосты культуры — Иерусалим: Гешарим, 2002.

Эта книга — дневник путешествия во времени и пространстве. Путешествие, как способ освоения. Путешествие-возвращение. Композиция книги тщательно продумана. Пускаясь в жизнь, как в приключение духа, автор-герой держится ариадниной нити культурной традиции, мечтая возвратиться, как вернулся Одиссей в стихотворении Мандельштама — “пространством и временем полный”. Сначала герою Бараша открывается Восточное Средиземноморье: Крит, Византия, Финикия, рядом — Эллада, Египет. Это пространство пронизано временем и наполнено, как ветром, бесконечными смыслами погибших культур. Каждое географическое название — имя цивилизации.

В новой книге стихотворений Александр Бараш говорит не только об Израиле, но и о Палестине. Именно о “Палестине” — говорит как бы поверх последних исторических бурь, связанных с восстановлением государства евреев, в этом имени есть некая благость запустения, святость богооставленности, зовущая к себе первозданность, а в поэте горит романтическая страсть путешественника-первооткрывателя, отыскавшего наконец всеми забытый, но благословенный клочок земли... Так чувствовали европейцы, впервые открывая для себя Землю Обетованную в XVIII, в XIX веке. Она казалась им неожиданно найденным древним кладом.

Для Бараша “вжиться” означает “ощупать” все мыслимое культурное пространство вокруг, в глубь времени и в ширь географии, сфокусировать его в своем сердце, почувствовать свою неотрывность от всего, что было и будет. И если

Исходная точка —

мы все уже умерли Нет оснований

суетиться Оглядимся

вокруг — это пейзаж после смерти...

— то “выжить” означает одновременно и остаться запечатленным в срезе-сломе времени, как стрекоза в янтаре, и прорастать сквозь эти сколы и разломы:

Ты оказался

частью целого Твое индивидуальное

сознание —

кусок расколовшегося сосуда

Остается только — начать строить дом...

Книга начинается стихотворением “Остров Спиналонга”, здесь заявка и ключ к замыслу целой книги как единой композиции:

...сесть на влажном соленом ветру

на корточки

перед разбитой византийской мозаикой

и пачкая руки светящейся пылью

до ломоты в коленях

перебирать камешки

и черепки —

вернувшись в детство —

на развалины Коломенского и Нового

Иерусалима

<...>

У меня нет

снобизма живущего —

по отношению к мертвым

Слишком ясно что мы — одно и то же

причем в любую минуту

Мой интерес к вам —

это любопытство одного из вас

прилетевшего посмотреть на то

что стало с телом

Задавайте вопросы

Путешественника не отпускают картины покинутой земли, “Коломенское и Новый Иерусалим”. Об этом Бараш написал в книге прозы “Счастливое детство”, напечатанной в журнале “Зеркало” [4]:

“Асфальтовый двор — еще теплый и в листве, ранняя осень. Брат с приятелями-третьеклассниками поджигает спиртовые таблетки — и воздух над ними искривляется в змеином танце, сияет ясным разрывом в прозрачной ткани мира”.

Нежная память. Мне по душе мотив этой прозы. Ее прозрачность, легкое струение, похожее на змеиный танец подогретого воздуха. Прогулки с самим собой по московскому детству. Бережное, затаив дыхание, перебирание сокровищ в чуланах памяти, когда ее волшебный фонарик зорко выхватывает из небытия самое ценное — точные приметы эпохи. Проза дышит младенческой правотой. Свет, от нее исходящий, напомнил мне “Охранную грамоту” Пастернака. Но здесь — скорее импрессионистические акварельные наброски, чем живописные этюды. Все мягче и отстраненней. Есть тут отстранение и от собственной прожитой жизни. Ноты меланхолии, даже недоумения. Невыносимость какой бы то ни было назидательности, убежденности. Физиологическая невозможность восторга. Школа постмодерна, краха безоглядных энтузиазмов.

В “Средиземноморской ноте” густая вязь стиха затягивает, и невозможно прервать течение мысли, она ведет и тянет за собой, как прогулка с интересным собеседником, когда напряженно ловишь каждое слово, то кивая, то горячо возражая...

Смысловая насыщенность стиха, его наполненность пространствами и временами вызывает естественное для русского автора воспоминание о Мандельштаме:

Почти первертная по страстности любовь

моей юности —

автор Кувшина и Батюшкова — салют тебе

от блудного племянника

Не лепо ли ны бяшет

погрузить эллинистическую душу

русского слова в этот мир

из которого она

появилась?

Основатель самиздатского литературного альманаха “Эпсилон-салон” (Москва, середина 1980-х), активный участник краткой эпохи массового возвращения к авангарду, тотальной моды на обэриутов, концептуализм и соц-арт, Александр Бараш не порывает связей с “последней классикой”. К Мандельштаму не только любовь, но и чувство родства. Мандельштам всю жизнь рвался на экуменические просторы Эллады, и русская речь была для него выходом к морю. Иосиф Бродский, призванный к скитальчеству, но при этом тщательно избегавший сентиментальности, тоже испытывал “влеченье, род недуга” к Средиземноморью и похоронить себя завещал в Венеции — на острове, омываемом волнами Адриатики. Может быть, тяга к простору “мировой культуры” — общий “вектор” для выходцев из ассимилированных еврейских семей, идущий от ощущения какой-то замкнутости, неестественности их бытия?

Но Бараш — не скиталец и не изгнанник. У Бараша — внутренний покой свершившегося возвращения. Но это — тревожный, томительный покой, неподвижность, грозящая взрывом. “Новая жизнь” (“Vita Nuova”) в интерпретации Бараша оставляет ощущение “героической обреченности”.

И мы —

как бы не находим себе места А когда

находим — то между Между Египтом и

Вавилоном

Замечательная площадка чтобы умереть за родину

Жить — практически невозможно

Ничего материального

за что можно уцепиться Ты скажешь — это

и вообще невозможно И будешь права —

мы как всегда в центральной

болевой точке

Наконец-то

дома

Может показаться, что не всегда “погружение” поэта в тайны средиземноморских культур достаточно проникновенно, имена и названия порой перечисляются скороговоркой: “Вот город который проклял Иисус”, “Сепфорис — главный город Галилеи”, “Здесь Йеуда А-Наси закончил Мишну”, “здесь... родился Иоанн Креститель”, что поэт грешит “туризмом”, а толпа цивилизаций за окном выглядит как дежурный мифологический антураж. Но такова поэтика “пейзажа после смерти”. “Любопытство к пейзажу сильнее всего остального”. Александр Бараш обрел точку обзора, дом на холме, центр тяжести мира, с террасы которого как на ладони — Иерусалим.

...за горой

овцы в пещерах Скоро —

ровно в двухтысячный раз — родится тот

кого Иоанн

крестил поблизости от Кумрана

Здесь все рядом и пешком — полдня пути к пустыне, где прилипшие к ущельям, словно ящерицы к скалам, монастыри отмечают земной путь Иисуса.

...между Иерихоном и Эйн-Геди

в горной пещере над воспаленным

блеском Соленого моря

где отвлечь могут только — песчаные

зайцы

заняться наконец тем что одно на

свете

не оставляет вкуса дерьма во рту:

ожиданием встречи с Б-гом

Таков закон этого неподвижного места, этой черной дыры времени, этого “кипящего котла самой живучей смерти”. И Бараш завороженно делает шаг в сторону этой всепоглощающей магнетической силы. И не случайно лучшие (на мой взгляд) стихи книги — в цикле, посвященном Иоанну Мосху, автору “Луга духовного”, христианскому писателю-подвижнику, путешествовавшему по Палестине в VI веке.

Я ушел бы в глухую долину с горизонтом

глядящим во тьму

жил бы в легкой пещере питаясь своей

немотой

Но меня не хватает на то чтобы быть

одному

Я бессмысленно пуст как сухой водоем

Чтоб заполнить себя — нужно камень

с груди отвалить

и откроется ключ над дугою оплывших

террас

и горящим лучом прорастет сквозь меня

эта нить

для которой я лишь водовод а источник —

вне нас

И тогда я смогу на закате огромного дня

сесть на белые камни у входа в свой

ласковый склеп

и прикрывши глаза ощущать как идет

сквозь меня

и уходит — не встретив препятствия —

смерть

Море должно быть рядом. Но дом — в горах. Здесь больше духовного простора. Здесь горние ветры.

Александр Бараш строит дом.

Наум Вайман