Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2003, 62

На правах коллективного лирического вступления

Дорогой наш читатель!

Ты держись в руках новый специальный номер НЛО, продолжающий настойчивые поиски способов модернизации гуманитарного знания, инициированные спецвыпусками №50 и 59. На этот раз мы решили проинспектировать (меж)дисциплинарный теоретический арсенал гуманитариев на предмет их боевой готовности к осмыслению феномена современной инновационной поэзии. Почему такой странный выбор, спросишь ты, и какое отношение имеет новомодная заумь к серьезной профессии любителей слова? А потому такой выбор, любезный друг, ответим мы, что современная филология невольно уподобилась Журдену — мечтая о культурном ренессансе и не замечая, что существует в его эпицентре, эпицентре поэтического бума. Вопиющая наша нелюбознательность к современности тем более удивительна, что исследовательские приоритеты филологов сконцентрированы вокруг сходных социокультурных феноменов. Что такое все эти золотой, серебряный, бронзовый и прочие металлоемкие эпохи, как не эстетические революции, порожденные стремительной модернизацией общества, и как всякие революции, охваченные пылом радикального эксперимента!

Представляя на твой строгий суд некоторые образцы из богатейшего спектра современных поэтических практик и робкие попытки рефлексии по их поводу, мы стремимся убедить тебя, о читатель, что

— поэзию эту можно не только клеймить, но в итоге понять, принять и даже полюбить,

— непривычным и странным должно не столько возмущаться, сколько изумленно восхищаться,

— без интереса и симпатии к вздыбленной современности невозможно изучение никакой благообразной древности,

— чтобы избежать интеллектуального застоя и мертвящей скуки не следует забывать заветов отцов о “веселой науке”!

Ирина Прохорова

* * *

Отношение современного отечественного литературоведения к поэзии

не может не удивлять и не беспокоить. Во-первых, оно явно ориентировано на прошлое, преимущественно на два периода (“Золотой век” и “Серебряный век”), которым посвящена

львиная доля публикаций.

Причем изучаются аспекты в значительной степени внешние, формальные, например мотивы, интертекстуальные связи (о “духовном” изводе литературоведения, давно выродившемся в религиозно-морализаторскую проповедь, я тут не говорю), а смысловые структуры (“послание” автора) и социокультурная функция текстов, восприятие их читателями почти не попадают
в поле исследовательского интереса.

Что же говорить о поэзии недавнего прошлого (вторая половина ХХ в.),
где кроме И. Бродского не изучается почти никто, а тем более о поэзии
современной, которая почти целиком отдана на откуп литературной критике, тоже, впрочем, не добившейся особых успехов.

В результате и “высокая” поэзия 1990-х (хоть как-то, в отличие от растерянной и потерянной прозы этого периода, выразившая и отразившая проблемы и духовные поиски своего времени), и, тем более, массовая, существующая
в форме песни и действительно волнующая миллионы людей, остаются
не осмысленными и не понятыми.

А.И. Рейтблат

* * *

Стихотворение Яна Сатуновского, вынесенное в эпиграф к этому номеру, —

редкий случай, когда текст вызывает шоковую реакцию только у одной группы читателей.

Это филологи.

Но больше всего меня поразило то, что в стихотворениях,

написанных на русском языке в последние 10—15 лет,

не найти ни жаркой мольбы, ни просьбы,

ни даже робкого вопрошания об интерпретации.

Как будто бы поэты уже совершенно отчаялись в том,

что могут быть хоть когда-нибудь адекватно истолкованы,

а значит, услышаны.

Аркадий Драгомощенко предложил очень емкий образ поэтического языка,

который пожирает сам себя.

Осталось только признать, что в самоедстве поэтов во многом повинны мы, филологи.

Мы не хотим слышать.

И не хотим увидеть, что та поэзия,

с которой мы имеем дело сегодня, —

уже не та поэзия. Она живет и дышит

только вдумчивым любованием и преобразованием

языка, а не литературной борьбой, сознанием своей

высокой общественной миссии или культом героического автора.

Мария Майофис

* * *

Ничуть это не странно: почему о нас должны писать? Пусть считают маргиналами, изнутри-то мы знаем... впрочем, почему “мы”, какое у меня право говорить за кого бы то ни было еще? — изнутри я знаю, что и сейчас поэзия не маргинальна, что она занимается своим делом, тем же, что и во времена любимого “Гильгамеша” — задает самые главные вопросы о мире. А “Роланд”, было ли там что-нибудь, кроме драйва, который нес норманнов в битву при Гастингсе? — может быть, и было, не знаю. Даже не было, а есть: все вопросы, которые проросли когда бы то ни было в стихотворных или прозаических строчках — остаются. В стихотворных, мне кажется, они заметнее. А в современной поэзии эти вопросы уж точно есть, и с ними придется считаться. Можно отмахнуться от этих вопросов, можно забыть и тот опыт, который остается в каждом — и советский, и опыт 90-х. Можно считать, что у Алексея Германа просто красивая и страшная картинка. Ну, допустим. Дело не только в памяти — а в том, как память и собирание мира вокруг смысла — как они тайно подпитывают друг друга. Поэзия (и немножко проза) — это и есть создание смысла жизни, потому что до того, как человек войдет в творчество (любовь — это тоже творчество, наверно) — смысла у его жизни нет.

Илья Кукулин

Версия для печати