Жанр плана работ в отечественной филологии освящен настолько блистательными именами и принципиальными проблемами, что мое обращение к нему, конечно, абсолютно неправомерно и может быть оправдано только симультанным самоумалением. Будучи очень маленьким филологом, я намерен предложить план исследования очень маленького филологического вопроса. Но, с другой стороны, бывают ли маленькие вопросы? Внутрисловный перенос — вполне маргинальный прием, нечто второстепенно-экзотическое. Однако отечественной филологической мысли завещано было Тыняновым именно на такие маргинальные, “на границе ряда” явления обращать особое внимание — потому что в них подчас яснее всего проявляются фундаментальные закономерности. Что филологическая мысль, за редкими исключениями, пренебрегает этим заветом — полбеды; беда, что наиболее широкий отзвук приобретают не связанные никакими заветами, никакой дисциплиной мысли, безответственно-публицистические высказывания о поэзии, в которых готовность рубить сплеча не подкреплена никакой аргументацией... Но — не будем забегать вперед: сперва — о внутрисловном переносе.

----------

1. История приема. Источники последующего широкого распространения приема в русской традиции — тексты Иннокентия Анненского, Владимира Маяковского [1], Марины Цветаевой — как основания для интерпретации приема как иронического, игрового либо лирического, акцентирующего дробность картины мира и/или ее эмфатическую накаленность [2]. Опыт Иосифа Бродского: внутрисловный перенос на фоне межсловного переноса.

2. Внутрисловный перенос и его место в слове с точки зрения морфологии и фонетики:

* перенос по границе частей двойного слова:

Медленный, замедленный, черно-белый Берлин.

Черный снег в воздухе, а на земле белым-

Бело от ангельского пуха, лебединого пера.

(Елена Фанайлова)

сюда же — отрыв частицы:

Я может быть прочту когда-

нибудь тебе о нашей связи...

(Евгений Сабуров)

сюда же — разрыв сложносокращенных слов:

Она любила каждого из тех,

кого она любила, будто ТЕХ-

ОСМОТР с отличием прошедшую машину.

(Александр Величанский)

Представляется, что неразличимость на границе строк дефиса и знака переноса не имеет существенного значения: в любом случае появление этого знака в исходе стиха недвусмысленно сигнализирует о незаконченности слова.

* перенос по границе морфем:

волнуясь и скитаясь

катя себя на рас-

целовыванье таинств —

но с песенкой для нас.

(Ника Скандиака)

...держа от смерти нас всего на волосок,

и в этом волоске от круч ее и бездн

устроив целый мир, который только без-

дарь годным для житья сочтет, и станет жить...

(Мария Каменкович)

Когда незрение протис-

нется в тебя наполовину,

исходную найдя причину

двуполого паденья вниз...

(Юрий Куроптев)

По первым наблюдениям представляется, что между приставкой и корнем перенос производится значительно чаще, чем между корнем и суффиксом.

* перенос по границе слогов, не совпадающей с границей морфем:

О одинокое озеро

и в охотничьей позе ро-

весник мой...

(Андрей Николев)

Душа. И это за игру словами

расплата, это тайна, это на-

тюрморт с непринесенными плодами.

(Денис Новиков)

* перенос внутри слога:

Золотое достойно их мужества быть одним

Существом безграничным, беззащитным, безу-

Мным. Даже тот, кто в объятье находился внизу,

Недоступен для ада и для рая незрим!

(Полина Барскова)

Фиалково пахнущее жарой

и молью проеденное в углу

воспоминание о прогу-

лках на лодках...

(Ксения Щербино)

Отдельный интерес представляла бы статистика соотносительной величины начальной и конечной частей рассекаемого слова — в том числе и в связи с вопросом о возможности опознания целого слова по его первой, предшествующей стихоразделу части. Такая возможность, впрочем, может определяться и другими обстоятельствами — например, параллелизмом конструкций со словесным повтором:

С ботаникой в ржавом трюмо,

с наядой в жгутах водопада —

что может быть наже, что мо-

жет быть размалеванней Ада...

(Аркадий Штыпель)

См. также позицию “обман ожидания” в параграфе 6 “Поэтика приема”.

3. Внутрисловный перенос и вопросы метра и ритма:

а) частотность внутрисловного переноса в текстах различной метрики (от силлаботоники до верлибра);

б) функциональные особенности внутрисловного переноса в свободном стихе: там, где стихотворный ритм не содержит метрической составляющей, складываясь ad hoc произвольным, индивидуальным способом, — казалось бы, внутрисловный перенос может использоваться только как средство работы со словом и создания образа (см. параграф 6 “Поэтика приема”); однако это не так: в ряде случаев функция внутрисловного переноса в верлибре — чисто ритмическая:

и лишь базальтовое

ожидание женской ласки

греет меня и дает

надежду, тщетную

оттого, что холод и есть

истинная температура совре-

менного мира,

лед и еще равнодушие,

мир — это холод, холод

(Сергей Сумин)

Разрыв слова “современного” выглядит немотивированным, но перебор вариантов показывает, что размещение стихораздела в любом другом месте синтагмы “истинная температура современного мира” неприемлемо по ритмическим причинам: стихораздел после первого или третьего слова привел бы к образованию двух стихов, заметно отличающихся по длине от остальных строк стихотворения (к тому же в одном из этих стихов оказалось бы единственное слово, что неизбежно привело бы к заметной экспрессивной выделенности этого слова, а это противоречило бы общей тональности стихотворения), стихораздел после второго слова обнаружил бы ассонансную рифму (“температура — мира”), также создавшую на этом месте не входящий в задачи автора экспрессивный всплеск. Ритмически было бы выгоднее разместить стихораздел слогом раньше (“со- // временного”), тогда длина обоих стихов (10 и 6 слогов) была бы ближе к среднему значению по тексту, но при этом отнесенная во второй стих часть слова графически совпала бы с полным словом “временного” (ср. параграф 6), что также выламывалось бы из авторской поэтики;

в) внутрисловный перенос как источник метрических аномалий в силлабо-тоническом стихе:

* замещение обязательно-ударной позиции безударным слогом — чаще всего в последнем икте стиха:

Мне не увидеть в профиль фейс дождя.

Ведь, в принципе, я вижу дождь в разрезе.

Анфас его недостижим. И презе-

нтовать мне фото дождь не в силах...

(Антон Колобянин)

На непуганый вынеси нас песок,

где семь пятниц будет на не-

деле, козы, кокосовых пальм лесок,

птицы в небе, рыбы в волне.

(Алексей Пурин)

И не верю я в разговор

почему-то ив у ограды...

Но влезает шмель в громкого-

воритель нездешнего сада...

(Виктор Ефимов)

Последний пример особенно любопытен, поскольку в обязательно-ударную позицию попадает третий безударный слог слова “громкоговоритель”, в то время как первый, несущий дополнительное ударение, замещает безударную позицию. Реже встречается аналогичное нарушение метрической нормы в первом икте, где безударный слог допускается только в том случае, если он не отделен словоразделом от следующего ударного:

Ясно, бездетно и странно,

бред заводной и скандальный,

или — Иванов Ивано-

ву — Элиот натуральный?

(Евгений Туренко)

Понятно, что во всех этих случаях (но особенно — когда первая часть перенесенного слова, не содержа не только основного, но и дополнительного ударения, должна рифмовать с нормальным полноударным словом) безударный гласный читается как ударный, скандируется. В свете этого правомерно было бы классифицировать все случаи внутрисловного переноса как вызывающие коллизию метрического и акцентологического начала и не вызывающие таковой [3].

Весьма экзотический характер принимает конфликт ритмики и акцентологии в следующем примере:

но странно завяза-

на фраза,

и темнота

расте-

кается в уголках рта,

как невиданное расте-

ние...

(Дарья Суховей)

Текст дисметрический с нерегулярной рифмой, поэтому ритмическая характеристика целого стиха, отведенного первым двум слогам слова, “растекается” (оба безударные), оказывается весьма затруднительной, между тем как далее, в довершение сложностей, это “расте-” (предположительно безударное) рифмуется с “расте-” от “растение”, в котором недвусмысленно ударным является второй слог. По-видимому, этот случай апеллирует к проблематике предназначенности некоторых стихотворных текстов преимущественно для зрительного восприятия (и, в частности, к понятию “глазной рифмы”). Именно у Суховей чаще всего встречаются сложные приемы на основе внутрисловного переноса — и ее особое внимание к возникающим здесь возможностям находит свое выражение в выходе на метаописательный уровень:

почему, сочиня про художника в ду-

ше — сбросим так, чтоб ударить два слога,

то есть, оба по замыслу автора с у-

дарением, время, теперь уже много...

* метрический сбой при внутрисловном переносе:

Двоих потеряла. Двух

душ навсегда лишилась.

Кем им была? Им вслух

читала — сильней молилась,

чем Богу. Немых икон

мои не коснулись губы.

Мощу свою Вавилон-

скую башню стихами. В груду —

грубым толчком земли

(божьим прикосновеньем) —

сыплется. Я угли

слов к молодым поленьям,

вырубленным в лесу,

(мне и не разобраться —

в ад или рай) — снесу...

(Марина Ивченко)

В стихе после переноса единственная в данном тексте двусложная анакруса.

Я получил твое письмо,

В котором ты поешь, как птичка...

Тебе — ответ мой, в нем отмычка

Для погружения в дремо-

ту, там, мой милый друг,

Такие дивные пространства...

(Евгений Мякишев)

Вот эроса и голоса цена.

Я знал ее, но думал, это фата-

моргана, странный сон, галлюцина-

ция, я думал — виновата

больница, парк не парк в окне моем...

(Денис Новиков)

После переноса в стихе ямбический метр становится на одну стопу короче; этот случай редок у профессионалов, но весьма часто встречается у начинающих авторов, обращающихся к внутрисловному переносу, но бессознательно при подсчете слогов дважды учитывающих оставшуюся перед разрывом строки часть перенесенного слова.

4. Графическое оформление внутрисловного переноса:

* при использовании автором прописных букв в начале каждого стиха стих, следующий за внутрисловным переносом (то есть начинающийся не с начала слова), может оформляться в соответствии с общим принципом:

С горькой покорностью вдов

Вниз опускаясь и на-

Верх выбираясь опять,

Вкось полосуя пейзаж...

(Валерий Черешня)

— а может — в нарушение принципа:

Из-за домов вставало солнце

Свободное от всякой соци-

ологии псевдосвобод...

(Савелий Гринберг)

Маркиз-де, как известно, пер-

вый увеличил наши знанья

За счет разбрызгиванья спер-

мы в черных дырах мiрозданья...

(Александр Леонтьев)

* удвоение знака переноса:

Да простят мне этот сложный синтаксис,

эту инверсивную тоску, –

бумерангом возвращаюсь к искренне-

-му: я сказать иначе не могу.

(Дарья Суховей)

Вокруг себя кружася как пластинка,

Саму себя как дервиш утанцо-

-вывая, важно выгибая спинку —

И остановишься перед крыльцом.

(Мария Степанова)

По-видимому, ради того, чтобы обе части разорванного слова были графически маркированы как несамостоятельные.

* перенос без знака переноса:

мы с тобой сегодня нра

вимся Богу это опас

но но про нас припасены для нас

припасены международные сведения про солнце

(Полина Андрукович)

Пей-пей-пой

Пой что не сложилось

В душе в от

Ношениях

Сношениях пой

(Тарас Трофимов)

Обычно у авторов, отказавшихся от использования знаков препинания вообще (и опускающих знак переноса по аналогии с пунктуационными, что само по себе неверно). При таком подходе ослабляется предсказующий аспект приема, поскольку знак переноса, как мы уже отмечали, заставляет ждать продолжения слова в следующей строке, — этим пользуется Дарья Суховей:

это рушится как дверной проем

это прости меня дмитрий воденников

из москвы твой прием

9.

-ник... Ник. Nick. Даже Nike. Или это, UK —

да куда там английский язык...

Слово “прием” в конце стиха (и восьмой главки текста) оказывается еще и начальной частью слова “приемник” (ср. позицию “удвоение смысла” в параграфе 6), о чем читатель узнает только задним числом.

5. О характере слов, рассекаемых при внутрисловном переносе.

Правомерно задаться вопросом, какие слова чаще оказываются рассечены при внутрисловном переносе: имеют ли значение их отнесенность к той или иной части речи, морфологический состав, принадлежность к заимствованиям, стилистическая характеристика? По первым наблюдениям представляется, например, что неожиданно часто рассекаются внутрисловным переносом имена собственные:

Что за лодка в траве-мураве

может быть это Лотта из Вей-

мара - вей - муравей не робей

на корму забирайся скорей

(Дмитрий Авалиани)

Трудно не быть игрушкой в шестипалых ладонях

времени Эхнатона, августа и Пери-

кла. Вчера веселился, завтра умрет Адонис, —

полночь, мгновенье между, остановись, замри.

(Максим Амелин)

Ты пугайся, придумав, что Риль-

ке, старея, глотал аспирин

Наяву и на “Яву” как стиль

Разменяв одиночества спин.

(Наталья Стародубцева)

6. Поэтика приема.

Специфические функции внутрисловного переноса:

* акцентирование паузы:

Шпили, колонны, резьба, лепнина

арок, дворцов и мостов; взгляни на-

верх: увидишь улыбку льва

на охваченной ветром, как снегом, башне...

(Иосиф Бродский)

Пауза требуется для того, чтобы от горизонтального движения взгляда перевести его в вертикальную плоскость.

* актуализация внутренней формы слова и значений составляющих его морфем:

мне трудно отказаться

от соединенья двух обломков

что как знать

как знать

возьмут да и прильнут друг к другу

и тогда возможно будет целовать

тот шрам

тот след от раны

через которую родилось

про-

явилось

когда-то

время

т о

(Ира Новицкая)

В составе глагола “проявиться” активизируется пространственная семантика приставки “про-” (связанная с идеей проникновения куда-либо через узкое, ограниченное со всех сторон пространство).

* акцентирование отделяемой морфемы и того смыслового оттенка, который она придает слову:

скажи что праздник

что в чужой жене

проснулась женщина до головокруженья

твоя

что разорвалась нить что жемчуг

рассыпался по комнате

что не-

возможно ждать — уже взошла звезда

и праздник стал похож на преступленье

(Александр Месропян)

— акцентируется отрицание;

Луг золотой... И мы взаимо-

доверчивы... и запах дыма...

Воистину: довольно с нас!

(Глеб Семенов)

— акцентируется и без того интенсивно выражаемый окказионализмом “взаимодоверчивы” мотив обоюдности чувства.

* удвоение смысла:

За то, что воздух выдан на века,

благодарим тебя, о повелитель!

За влажный окрик допотопных литер-

атур, читай — за мясо языка...

(Андрей Поляков)

Не алиби и не сладчайший пай-

мальчик, цианид литературы,

от пирога наскального...

(Александр Скидан)

— сечение слова таким образом, что в его составе возникает другое слово, создает двойное чтение: “допотопных литер” + “допотопных литератур” в первом примере, несколько сложнее во втором, где отделенное разрывом строки “пай-” переосмысливается как полнозначное слово “пай” (разновидность пирога). Чаще второе значение приобретает первая часть слова, разорванного внутрисловным переносом, но иногда и вторая:

Поговори со мною о душе

о том как мы с тобою хороше-

ем сплю светает словом жизнь идет

(Анна Сон)

Милой халявы помимо

да и дословных придумок,

кто тебе скажет: любима-

я — откровенный придурок.

(Евгений Туренко)

Куда тебя гонит? Садись на троллей-

Бус-искор янтарных надень ожерелье.

(Давид Шраер-Петров)

Мы, любящие в темноте,

Не знаем призрачных наде...

ЖД нам мягко стелет рельсы...

(Александр Грабарь)

В последнем примере любопытная модификация приема: отсеченная стихоразделом финаль совпадает с буквенной аббревиатурой и читается на два слога.

Наиболее редкая разновидность приема — тройной смысл (рассекаемое слово разделяется на два значимых):

Я ли тебя торговать по базарам, и я де-

белые пятна тоски изучаю до хруста.

(Наталья Стародубцева)

Помимо двоения “белые пятна — дебелые пятна” здесь присутствует еще и конструкция “местоимение + частица”: “я-де”.

* обман ожидания:

Сегодня тепло и сухо, тепло и су-

матошным пернатым слуха не поберечь...

(Валерий Фарзанэ)

— вместо ожидаемого повтора слова “сухо” следует другое слово.

когда я говорю с тобой по телефону

по телевизору идет какое-то кино

и человек выходит побродить

из дома тихой зимнею но-

-чью интонацию бы перенять?

когда я говорю с тобой по теле-

визору накручивая диск

какое-то сегоднячко вни-

-чью интонацию бы перенять?

(Дарья Суховей)

Перенос во второй строфе дает слово “телевизор” вместо ожидаемого “телефон” — учитывая, что в первой строфе имеется фрагмент “по телефону // по телевизору”, можно рассматривать “по теле- // визору” во второй строфе как стяжение этого фрагмента — из телефона и телевизора получился единый монстрообразный аппарат: у него есть диск и по нему можно разговаривать, но называется он телевизором (и, по-видимому, показывает программу “Сегоднячко”). Первый и третий внутрисловный перенос в этом тексте дают уже рассмотренное удвоение смысла, отбрасывающее отсвет на второй: в слове “телевизор”, помимо слова “телефон”, начинает просвечивать еще и тело, материализующееся в следующей строфе (“когда я говорю с тобой по телу...”).

* внутрисловный перенос как способ мотивации словесных деформаций (параграф, подсказанный Ю.Б. Орлицким):

По-немецки, Бог-Нахтигаль, соври,

отпуская Гретхен грехи с иври-

та-т-а-тет мне пела про тот исход,

обломился которым кронштадтский лед...

(Александр Скидан)

— поскольку (как предположил в устном сообщении Ю.Б. Орлицкий) оторванная внутрисловным переносом финаль (если, добавим от себя, она невелика и не попадает на икт) должна функционировать в качестве проклитики, постольку возникает возможность более интенсивного слияния с последующим словом).

Душа осенняя тревога

шурша по луже едет Волга-

ранжевая в черных шашка-

хмурый счетчик безногий летчи-

как-то стало странн-

Открыто сердце для дождя.

(Алексей Евстратов)

В этом небольшом стихотворении 4 внутрисловных переноса приходится на 6 стихов, что само по себе, можно считать, рекорд (см., однако, ниже — о стихах Елены Кассировой), и бросается в глаза, что стихораздел в стихах с 3 по 5 смещен по отношению к словоразделу на один звук, причем этот звук входит в состав сразу двух слов. Любопытно, что на границе второго и третьего стиха знак переноса стоит после законченного слова — сигнализируя, как выясняется после стихораздела, о принадлежности последнего звука этого слова еще и первому слову в следующем стихе; именно с этого места начинает деформироваться метр (первые два стиха — Я4, третий стих укладывается в этот же размер с учетом оставшейся в предыдущем стихе части первого слова — ср. выше позицию “Метрические сбои” в параграфе 3), а с ним и оптика.

* специфические эффекты рифмы при внутрисловном переносе:

Зимою квадрат окна

не делится пополам.

Он запотевает из-

нутри и почти святой –

от холода. Как она

идет по твоим полам! –

зима, холодрыга. И, з-

меясь под твоей пятой...

(Антон Колобянин)

Столкновение двух внутрисловных переносов в одной рифмопаре. Большинство авторов, обращающихся к внутрисловному переносу в рифмованном стихе (причем не только авторы, прибегающие к нему спорадически как к достаточно сильному выделительному средству, но и убежденный пропагандист приема Елена Кассирова, см. параграф 7), избегают подобного, однако изредка такое усиление приема встречается. Выше уже приводились, в связи с ритмико-акцентологическими проблемами, два аналогичных примера из Дарьи Суховей.

Другая своеобразная рифменная возможность, предоставляемая внутрисловным переносом, — квазитавтологическая рифма:

...без трагизма выбо-

ра — быть либо-либо:

иль рука желе-

зная, иль желе!

(Елена Кассирова)

— особенно в тех случаях, когда (как в данной цитате) начальная часть слова, рассекаемого стихоразделом, рифмует с тождественным ей полным словом: это последнее при такой конструкции сперва вводится, потом отрицается финалью перенесенного слова и, наконец, восстанавливается в правах, приобретая таким образом значительную прибавку в экспрессии.

* дистанцированный внутрисловный перенос — между тремя конституирующими элементами последнего (начало слова — межстиховая граница — окончание слова) вклинивается что-то еще. Прародителем этой экзотической вариации приема можно считать, вероятно, знаменитое цветаевское 1935 года:

Кача — “живет с сестрой” –

ются — “убил отца!”...

Таким образом акцентируется пауза, двусоставность действия (как у Цветаевой), его продолжительность (как в двух следующих примерах), прерывистость и т.п.

глядело облако под током

и делало глоток,

и билось с птичьего полета

в оранжерейное светло,

где море шу — ,

море ме — ,

море ло —

до небосвода.

(Светлана Иванова)

Пошло-поехало. Хозяйка

Простить супруга не смогла,

Дала пощечи(получай-ка!)-

ну, прослезилась и слегла.

(Александр Леонтьев)

Здесь еще любопытно, как эпентеза мотивирует двойное прочтение вынесенной в следующий стих финали: “ну” — остаток слова “пощечину” и “ну” — междометие.

* ложный перенос:

В остановившихся часах так много времени осталось

нетраченного молью дел, которые должны быть сде-

Так и приходит смерть. В глазах смертельная встает усталость,

и стрелки рук разведены растерянно, де — как? мол — где?

(Надя Делаланд)

Но ты — сидишь. Вот — факт, который так трудно будет опрове-

И смотришь на меня, и смотришь.

Ты посмотри, ты посмотри, какой ты глупый человек

(там дождь идет, а ты не мокрый).

(Надя Делаланд)

Слово обрывается концом стиха, но не продолжается в начале следующего (при этом имеющейся части слова достаточно для его опознания). Есть и примеры, в которых такой обрыв заканчивает строфу или весь текст:

Чуть вода набежавшая брызжет,

Ли гроза поднебесная брезжит

Во смятенную зелень зрачка,

Это он на себя намека-

(Мария Степанова)

белого цвета уверен свет

тень не запутывается в белье

тень не вымазывается в угле

это по ней незамет-

(Дарья Суховей)

В еще одном примере из Дарьи Суховей ложный перенос сочетается с удвоением смысла:

рассказы о будущем их канва

? короче нева-

надо бы другое сказать

— “короче нева” (река Нева — графика текста не предусматривает прописных букв) + “короче, нева- // <жно>”.

У Александра Скидана находим сочетание наличествующего внутрисловного переноса с ложным:

— наверчивай на липовом спирту

смычком валькирии с чаинками во рту

раек кромешный спиритический поту-

сторонний камерный: я не увижу зна...

— элизиум странноприимный сна

Ложный внутрисловный перенос (обрыв слова) подготовлен переносом реальным (восстановление же фрагмента “зна-” до целого — мандельштамовского стиха “Я не увижу знаменитой Федры” — обеспечено предшествованием нескольких ясно отсылающих к Мандельштаму лексем: “наверчивай”, “валькирии” и др.). Не исключено, что целесообразным будет разграничить явления ложного переноса и обрыва слова на границе стиха (как частный случай обрыва слова) на основании наличия/отсутствия знака переноса (о роли которого уже заходила речь). Впрочем, и тут возможны промежуточные случаи:

Он выдохнул, вдохнул и снова вы-.

(Мария Степанова)

За знаком переноса следует точка, как будто дезавуируя заданную только что (одним графическим символом раньше) необходимость ожидать продолжения слова.

7. Внутрисловный перенос как стержневой элемент авторского идиостиля: случай Елены Кассировой.

Первая книга стихов Кассировой “Кофе на Голгофе” (М.: Захаров, 2001) включает 147 стихотворений длиной от 8 до 40 стихов каждое, общий объем 2148 стихов, из которых внутрисловный перенос встречается в 726 стихах (то есть в среднем каждый третий стих содержит перенос); при подсчете отдельно по третьему разделу книги имеем еще более впечатляющие цифры: в 46 текстах общим объемом 708 стихов — 344 внутрисловных переноса (учитывая, что Кассирова пишет рифмованной силлаботоникой и не допускает, чтобы стихи с внутрисловным переносом рифмовались между собой, получаем, что такие стихи не могут составлять более половины общего числа стихов, а следовательно, предел практически достигнут). Чтобы можно было составить впечатление о поэтике, складывающейся под знаком этого приема, приведу один текст полностью:

ВЕЛИЧЬЕ ПЕТРА

Царь Петр не тем, что, реф-

ормировав, как Греф,

Россию, дикость лик-

видировал, велик.

Россия, полагал

Ключевский, англо-гал-

ломанством и сена-

та вводом спасена.

Не тем, нет, и не тем,

что просветилась тем-

нота, не рядом мер-

зких, но полезных мер!

Спасенье наше — плод

ученья полиглот-

ского, какое пер-

вый ввел великий Пьер!

Чтоб круглые неве-

жды на реке Неве

балакать по-англи-

йски и урду могли.

И, по натуре сак-

раменталист, русак

заглоссолалил бла-

годарно: “Бла-бла-бла!”

Петра величье в том.

А дальше уж автом-

атически и шел-

ково процесс пошел.

Нам языками вбир-

ать помогал Шекспир

вселенную, галак-

тику, рай, ад, гулаг,

чтоб мы Петру, еще

не очень просвеще-

нные, сказали смач-

но: “Сэнкью вери матч!”

8. Внутрисловный перенос и смежные явления:

* межсловный перенос между полноударным словом и проклитикой/ энклитикой:

Средостение восклицания! Ограничение заключается в

том, чтобы начать.

(Аркадий Драгомощенко)

“Когда бы это была любовь,

я пригласил бы Ее в кино”, —

поди, так мог написать Ли Бо в

Китае восьмого столетья, но...

(Виталий Кальпиди)

конструктивные игры поэтов, которые за

пределами, в общем, еще языка,

и банальные рифмы его еще не

испытаны все...

(Дарья Суховей)

— Взамен оконного стекла,

В котором я лицом близнечным

Ли, братской чашкою весов

Сейчас задвинусь, как засов...

(Мария Степанова)

В рамках некоторых лингвистических концепций эти случаи неразличимы с рассматривавшимися в начале нашего обзора переносами, отделяющими частицы типа “-либо” (поскольку существуют разные определения самого понятия слова). Нам, однако, представляется, что для феномена внутрисловного переноса решающее значение имеет графическая сторона дела, письменная форма представления текста (поскольку степень проявленности любого переноса в устном представлении текста сильно зависит от манеры рецитации), а для графической стороны дела, в свою очередь, решающую роль играет именно знак переноса (см. выше). С другой стороны, из приведенных четырех примеров в двух (у Степановой и особенно у Суховей) отрыв энклитики/проклитики и ее попадание в маркированную позицию абсолютного конца или абсолютного начала стиха ставит предлог или частицу под логическое ударение.

* разрыв слова, не связанный с границей между стихами:

в ман ДАриновых ладонях не уснуть

в ман ДАриновых ладонях

никог ДА не наступит зима

никог ДА не появится лето

в ман ДАриновых ладонях только оранжевый

(Дмитрий Кравчук)

умею читать наизусть ненавижу запах вина (винова- того?) и творог

выяснилось орфо- эпическая норма не такова

(Дарья Суховей)

Функции такого приема могут лежать в фонетической или иконической плоскости (как в первом примере) или в той же сфере, что и функции внутрисловного переноса (удвоение смысла посредством выделения “эпическая” из “орфоэпическая”).

* тавтограммы, они же омограммы, и им подобные. Эти термины предложены соответственно А. Бубновым и Г. Лукомниковым для текстов Дмитрия Авалиани, имеющих вид: “Поэта путь мой — / по этапу тьмой” (то есть основанных на перераспределении словоразделов во фразе при сохранении буквенной последовательности). Тавтограммы Авалиани всегда в явном виде представляют оба варианта прочтения, однако у других авторов подчас представлен явно только один вариант, другой же (как правило, более очевидный) подразумевается:

Гали мать я.

(Герман Лукомников)

Для текстов такого рода А. Бубнов предлагает термин “полутавтограмма”; типичная полутавтограмма представляет собой именно рассечение слова на несколько частей — иногда как самостоятельный текст, иногда как прием в составе более пространного текста (в некоторых случаях буквенное тождество оказывается неполным, замещается тождеством произносительным). Соображениями облегчения восприятия и прояснения грамматической и логической структуры текста (как и во всех жанрах “комбинаторной поэзии”, как назвал эту область словесности Г. Лукомников, текст зачастую довольно темен по содержанию), а равно и ритмическими требованиями может вызываться разнообразное графическое расчленение текста, в том числе и такое, которое рассекает получаемое при одном из прочтений слово:

в

и на град падет З

вон

(Анна Альчук)

Во т бы ть бы м не бог а ты м и здоро

вы м не про сти

ли бы так си

(Дарья Суховей)

9. Внутрисловный перенос как предельный случай давления стиха на язык (впрочем, этот общий вопрос уже освещен вскользь М.И. Шапиром в уже называвшихся работах).

-------------

Вернусь к началу. На вышеприведенные околостиховедческие размышления сподвиг меня большой поэт Александр Кушнер, опубликовавший не так давно заметку под названием “Новая рифма” [4], в которой заклеймил внутрисловный перенос как “любимое орудие графомана”, утверждая при этом, что “подобная рифма натужна, неестественна — и наш слух отказывается ее услышать”, а главное — что “благодаря такому простенькому приему все слова в языке могут быть зарифмованы, в то время как искусство тем и отличается от ремесла, тем более — от фабричного конвейера, что ставит перед автором ряд преград”. От такой филиппики, плавно переходящей в иеремиаду, кинуло меня, по чести сказать, в совершеннейший озноб — хотя, с другой стороны, после давних и ставших уже притчей во языцех обличений Кушнера в адрес Геннадия Айги можно, кажется, ничему не удивляться [5]. Не поразительно ли, что человек, почти полвека работающий со словом, может всерьез полагать какой-либо литературный прием предосудительным par excellence? Не поразительно ли, что поэт, пишущий преимущественно рифмованным стихом, считает, что главная трудность его ремесла, в преодолении которой и заключен основной смысл поэтического поиска, — в том, чтобы найти к слову рифму, а не в том, чтобы сделать рифму конструктивно осмысленным элементом целого, придать концевому созвучию собственную семантическую нагрузку, а не оставлять его болтаться пустозвонной побрякушкой?

Вопрос, однако, не в том. Проблема глубже — и она принципиальна для сегодняшнего состояния нашей литературы. Какова мера профессиональной ответственности человека, пишущего о литературе, за свое высказывание? Лежит ли на нем бремя доказательства — или довольно с нас и того, что он просто делится с нами своими впечатлениями? Отчего и почему не замирает рука пишущего, выводя фразу: “Подобная рифма натужна, неестественна — и наш слух отказывается ее услышать”, — чей это наш слух? Вы о себе во множественном числе говорите, Александр Семенович? Или на знакомых испытывали? А если на знакомых — то как определяли репрезентативность выборки?

Поэт, говорящий о поэзии (не только своей), — несколько двусмысленная фигура. По умолчанию предполагается, что если стихи данного автора — подлинно значительное явление, то и его мысли о стихах — на том же уровне. Это ошибочное предположение: читать и писать — разные навыки. Мысли поэта о чужих стихах могут быть удивительно тонкими и глубокими, если эти стихи ему созвучны, и поражать глухотой и тривиальностью, если речь идет о далеких лично от него участках поэтического пространства. Обнародовать эти последние на том основании, что их автор — выдающийся стихотворец, — значит оказать медвежью услугу и автору, и его читателям и почитателям: частный, вполне субъективный взгляд, имеющий право на ограниченность, возводится в ранг ответственного критического суждения. Удивляться ли потом, если сплошь да рядом ту же глухоту, неумение и нежелание вникнуть в то, что им чуждо, демонстрируют в критических и публицистических высказываниях о поэзии люди, у которых за душой нету кушнеровской давно классической лирики, да вообще толком ничего нету?

В профессиональную этику поэта, вообще говоря, не входит беспристрастность оценки собратьев по цеху, равно как и строгая логичность рассуждений. И когда поэт, высказывая свою profession de foi, несет невнятную ахинею и бранит коллег — это не всегда хорошо выглядит, но на свой лад закономерно и приемлемо. На территории другого дискурса, критического, действует совсем другая профессиональная этика. Цель критика состоит вовсе не в том, чтобы заклеймить или возвеличить, а в том, чтобы разобраться. А чтобы разобраться — надо поставить перед собой набор вполне определенных вопросов: как устроен данный текст, в чем его конструктивная идея? К какому литературному ряду он принадлежит и чем в этом ряду выделяется? Если речь идет о тех или иных встречающихся в тексте приемах — как эти приемы функционируют, как вписываются в систему целого? А теперь скажите, положа руку на сердце: много вы видели за последнее время критических статей и рецензий, состоящих из чего-либо подобного?

Что до внутрисловного переноса, то длинная череда цитат, составляющая, в сущности, основной корпус настоящего “Плана работ...”, и мои посильные к ней комментарии призваны были на подмогу единственному утверждению о современной поэзии: она существует, она прекрасна и разнообразна. Цитированные стихи и их авторы кому-то будут близки, а кому-то не будут, — но они не просто так, не кушнеровские “графоманы, не читавшие Анненского”, а ответственные участники литературного процесса, пытающиеся, каждый по-своему, обогатить читателя опытом нового, вполне индивидуального видения.

 

1) См.: Тренин В., Харджиев Н. Поэтическая культура Маяковского. М., 1970. С. 200—202.

2) М.И. Шапир, суммируя историю вопроса в русской стихотворной традиции XIX — начала XX в., говорит также об античном ореоле приема, нашедшем отражение у Михаила Кузмина, однако, думается, эта линия работы с внутрисловным переносом практически пресеклась. См.: Кенигсберг М.М. Из стихологических этюдов // Philologica. Т. 1. № 1/2. С. 162, 181 [примечания М.И. Шапира]; Шапир М.И. Metrum er rhythmus sub specie semioticae // Шапир М.И. Universum versus: Язык — стих — смысл в русской поэзии XVIII—XX вв. М.: Языки русской культуры, 2000. С. 97—98.

3) Тема намечена М.И. Шапиром. См.: Шапир М.И. “Versus” vs. “prosa”: пространство-время поэтического текста // Там же. С. 39.

4) Кушнер А. Заметки на полях // Арион. 2001. № 1.

5) В сноске замечу, что и у этих, вполне безличных будто бы заметок Кушнера, где все авторы цитат указаны одними инициалами, есть свой антигерой: выдающийся поэт следующего за Кушнером поколения Владимир Гандельсман. Дважды цитируются его стихи (сразу за этими цитатами следует резюме: “Нет, не Анненский (наши графоманы его не читали), шлюз открыл все-таки Бродский, это с его легкой руки пошло-поехало”, — не оставляющее сомнений в отношении Кушнера к автору цитируемых текстов); следом за “Новой рифмой” идет другая заметка, о названиях поэтических сборников, где в ряду бездарных и бессмысленных Кушнер аккуратно размещает названия трех последних книг Гандельсмана. Такая мера нелюбви, не рискующей сказаться в открытую, требует, право, каких-то особых объяснений.