КОРОВА

Как-то раз один летчик летел через Атлантический океан. Летел он, летел и вдруг почувствовал, будто на него смотрят грустные карие глаза.

— Шпион? — насторожился летчик.

Однако, приглядевшись, он обнаружил у глаз еще рога, хвост и копыта.

— Ч-ч-ч-черт! — вздрогнул летчик.

— Вообще-то я корова...

Летчик снова пригляделся. Действительно — корова! Летит рядом с его самолетом и заглядывает в кабину.

— К-коровы не летают! — довольно твердо сказал пилот.

— И не разговаривают, — согласилась корова.

Какое-то время они летели в молчании.

— А может ты — мираж? — с надеждой спросил летчик.

— Я корова.

— Коровы не летают!

— Молочка не хочешь парного?

— Не хочу!

— Оно полезное...

“А может, все-таки шпион?” — с надеждой подумал летчик.

— Ты куда летишь-то? — спросила корова.

“Точно, шпион! — обрадовался летчик. А вслух соврал:

— В Африку. Там жарко. И хищные звери.

Корова промолчала.

— Хищные звери там, говорю, — повторил пилот. — И жарко. И звери!.. И жарко! И звери!..

— Бедненький, — посочувствовала корова. — Не страшно тебе?

— Мне? Нет! Это тебе страшно.

— Мне? Я же корова.

— А корова что — не женщина?

— Милый! — ахнула корова. — Значит, я — женщина?!

— Женщина, женщина! А нормальные женщины, к твоему сведению, не летают!

И корова тут же пошла на снижение. Быть нормальной женщиной ей все же хотелось гораздо больше, чем летающей коровой.

 

КУКУРЕКУ!

(мой первый школьный день)

В то утро мама одела меня в синенькое платьице, повязала огромный белый бант и повела в школу.

Бант был похож на пропеллер. Поэтому по дороге в школу я непрестанно подпрыгивала и кричала “кукареку”. У меня было стойкое убеждение, что все порядочные вертолеты кричат “кукареку”.

В школе мама меня подвела к учительнице.

Учительница ласково посмотрела мне в глаза и назвала хорошей девочкой. Это мне понравилось. И я решила сыграл с учительницей в игру. Когда учительница отвернулась, я подпрыгнула и громко прокричала “кукареку!”.

Учительница тоже подпрыгнула. Но вместо того, чтобы крикнуть “кукареку”,она строго посмотрела мне в глаза и назвала нехорошей девочкой.

Это мне не понравилось. И поэтому, пока учительница воспитывала мою маму, я отошла в сторонку и принялась жевать гладиолус, который лежал на столе. Гладиолус был не очень вкусный, но зато длинный и с зелеными цветочками. Жевать было интересно.

Когда я дожевала до середины, подошел мальчик в умных очках и принялся наблюдать. Потом он подтянул к себе другой гладиолус и тоже начал жевать. Вид при этом у него стал очень мудрый.

Но все испортила учительница. Она выбросила недожеванные гладиолусы, сурово посмотрела на нас с мальчиком и назвала невоспитанными детьми.

После этого она снова принялась воспитывать мою маму. Вместе с мамой того мальчика.

Но ей не удалось довоспитать их до конца. Потому что появились старшеклассники. Каждый из них схватил по одному ребенку, и мы пошли на праздничную линейку. Меня вел за руку очень молчаливый и часто вздыхающий дядечка.

На праздничной линейке было не празднично, а скучно. Там только и делали, что говорили. В микрофон.

Мне это скоро совсем надоело. Поэтому я высоко подпрыгнула и прокричала “кукареку!”. Я хотела подпрыгнуть во второй раз, но тут передо мной возникла учительница. Она зло посмотрела мне в глаза, назвала невозможным ребенком, крепко взяла за руку и отвела к маме.

Мама посмотрела на меня с упреком, назвала своим луковым горем и отвела домой.

— Ну, как? — спросил нас дома папа.

Мама вздохнула.

А я высоко подпрыгнула и прокричала “кукареку!”.

 

ТОРЖЕСТВО ПИФАГОРА

Есть у нас кот. Ученый. Пифагором зовут. А если ласково — то Пифочкой. Или Фигушкой.

Хороший такой кот. Мышей ловит, а еще — птичек, мушек, лягушек и ужиков. Все, что ни словит — несет домой. Кладет утром маме на подушку. Сюрпризы делает. Мама у нас любит сюрпризы. Особенно ужиков.

Так вот. Однажды мама посмотрела на Пифагора и сказала:

— Что-то наш Фигушка совсем черным стал. А раньше был белым.

— Ничего удивительного, — не отрываясь от газеты, буркнул папа, — сейчас лето. Загорел.

— Коты, к твоему сведению, не загорают, — свысока бросила мама. У нашей мамы совсем нет чувства юмора. Папу это очень веселит. — Пифочка просто испачкался. Его надо вымыть. Я как раз купила новый шампунь. От перхоти.

Мама сняла Фигушку с телевизора, позвала меня и направилась в ванную.

— Будешь лапы держать! — приказала она мне. — Крепко. Все четыре. Одновременно! — наша мама умеет отдавать четкие приказания.

Пифагора посадили в ванну. Когда открыли воду, Пифагор смекнул, что ему предстоит. Стал вырываться. Но было поздно — я крепко держал все четыре его лапы. Одновременно. Пифе оставалось только бессильно шипеть и пыжиться.

Мама быстро окатила его из душа. Ловко, одной рукой намылила шерсть и принялась тереть. Второй рукой она зажимала Фигушке пасть, чтобы не кусался. И вдруг мы заметили, что вода в ванне быстро прибывает. Пифочка вот-вот захлебнется.

— Хвост! — догадалась мама. — Он заткнул хвостом водосток!

Я посмотрела. Из невыключенного душа лилась вода. Хвост Пифагора исчезал в жерле слива. Глаза кота светились несломленной волей и удовлетворением.

Мама вздохнула и попыталась выдернуть хвост одной рукой. Тот не поддавался. Мама вздохнула и подключила вторую руку. Теперь у Фигушки освободилась пасть. Со сладострастным шипением пасть впилась в мой палец.

Я завопила и отдернула руку. У Пифы освободились обе левые лапы. Ловко изверувшись, он освободил и правые. Выскочил из ванны, грудью бросился на дверную ручку. Дверь распахнулась, и Фигушка с жутким мявом понесся по комнатам. С него летели брызги и клочья пены.

Папа от неожиданности протаранил носом газету.

А Пифа продолжал беситься где-то в кладовой. Там все падало и билось.

— Варенье! — ахнула мама.

— Пиво! — простонал папа.

— Бутылочка с клеем, — предположила я.

Мы бросились в кладовку. Пифагор носился по полочкам, сметая все, что еще не успел смести. Он был страшен и неотвратим. Но лапы поднимал уже как-то замедленно. Клей все-таки...

Папа сообразил быстро. Принес покрывало, набросил на Пифагора. Теперь кота можно было брать живым без риска для жизни.

— Будете домывать? — спросил папа.

Мама вздрогнула. Осторожно заглянула под покрывало.

— Бесполезно, — констатировала она. — Клей почти засох. Придется стричь. Подо льва.

— Почему подо льва? — удивился папа.

— Заслужил.

Из-под покрывала донесся львиный рык. Сла-а-абенький такой.