Д. Лунев, К. Натальин

НЕЗАВИДНОЕ ПОЛОЖЕНИЕ

НАШЕ ПОЛОЖЕНИЕ: Образ настоящего. - М.: Издательство гуманитарной литературы, 2000. - 304 с. - 3000 экз.

В книге 32 разножанровых текста, вызывающе (с учетом звучных заглавия и подзаголовка) лишенных предисловия: две филологические статьи и богословский труд А. Шмаиновой-Великановой; шесть недатированных стихотворений О. Седаковой; пять текстов устных выступлений О. Седаковой и В. Бибихина на различных международных ученых мероприятиях (1997-1999); шесть недатированных эссе/статей тех же авторов; три их опыта в жанре "литературных портретов" (от няни Седаковой до знаменитого проповедника-архимандрита); их же четыре рецензии (на М. Осовску, Вл. Маканина и папу римского); прочие жанры представлены каждый единственным образцом: "запоздалая хроника" О. Седаковой "Путешествие в Тарту и обратно", записка-"декларация" В. Бибихина к некоему "проекту Родосского университета"; А. Вустин поместил сокращенный текст своего интервью журналу "Музыкальная академия" (опубликовано в 1996 г., дано тремя годами ранее), С. Хорунжий - стилизованную под Джойса лаконичную реплику; А. Ахутин - "анкету" для Литмузея (она же - аналитическая записка, политическая публицистика и мемуарный фрагмент). Количественно доминируют О. Седакова с девятью своими текстами (не считая вольно перемежающихся с другими материалами стихов) и В. Бибихин - с одиннадцатью. Почти две трети текстов не датированы вовсе, прочие имеют пометы в диапазоне от 1976 г. до 2000 г.

Составители сознательно или бессознательно сделали все, чтобы запутать читателя и затруднить ему восприятие своего сборника, опустив традиционные элементы структуры книги. На титуле ее - название ("Наше положение"), подзаголовок ("Образ настоящего"), список участников, указание места и года выхода и издательства. На обороте - макет каталожной карточки с библиографическим описанием книги и аннотацией, а также знак копирайта - и все.

Но каков жанр издания (сборник новых литературных произведений? Публицистических статей? Научных работ? Дайджест уже опубликованного?), кто его составитель, кому оно адресовано - догадайтесь сами. Не сообщают нам и о том, что значительная часть вошедших в него текстов (может быть, все, мы специально не проверяли) печатается тут не впервые.

В статье А. Шмаиновой-Великановой "Поэзия как выход из богословского тупика: "Доктор Живаго" и его последствия" весьма убедителен анализ вероятных и скорее всего косвенных (через православное богослужение и богословско-философские трактаты Серебряного века; приводится пассаж из черновиков романа, словно бы Флоренским написанный) святоотеческих влияний на Пастернака. Правда, сколь ни нравился бы автору "Доктор Живаго" в качестве образца подлинного "искусства "после Освенцима"" (по формуле Т. Адорно), странно слышать, будто "о сталинских лагерях, чистках и расстрелах" Пастернак "сказал первый" (там же); не утруждая себя листанием библиографических справочников, назовем первыми подвернувшиеся "Неугасимую лампаду" Б. Ширяева (1950) и "Мнимые величины" Н. Нарокова (1952).

В другом и, казалось бы, более специальном исследовании этого автора "Образ первоначальной церкви в одах Соломона" уже можно найти характерный для "поэтики" всего сборника пассаж: самоощущение первых христиан, как оно реконструируется из этих апокрифических "Од", оказывается подозрительно (и явно не по воле автора) похожим на мировосприятие нынешних чтителей "преподобного Нилуса" (язвительный образ О. Седаковой): "слово "грех" там вовсе не встречается, враги у протагониста Од только внешние. Несколько раз упоминается дьявол, искуситель, дракон, но чаще - совсем безличные "они" - предатели, гонители, преследователи..." (с. 267).

Эпизодические выходы на проблемы "нашего положения" случаются и в эссе О. Седаковой: например, когда по поводу "пародийной схватки богемного "гения" и "обывателя"" говорится, что "такие фигуры, как "вожди" нашего столетия, прекрасно соединяют в себе два эти неприличия" (с. 66); или когда обсуждается сама возможность современного христианского искусства, отличного от "благочестивой археологии", "посильной имитации образцов", то резонное напоминание о том, что "видеть золотой век в прошлом, а за ним - череду последовательно деградирующих времен, вплоть до самого плохого "нашего времени" - совершенно естественно для языческого мифа, с его переживанием иссякающего начального импульса. Но что в этом от христианской мысли о времени и истории?" (с. 138), - относится, конечно, далеко не только к изящным искусствам.

Идеал "нового пути" О. Седакова видит в "опыте Бориса Пастернака, с его образами "сестры-жизни", мироздания-Магдалины, несомненно продолжающими интуицию Владимира Соловьева <...> в Пастернаке новое христианское искусство заговорило о другом: о Творении, об Исцелении <...> о Жизни" (с. 138-139); вслед за ней и А. Шмаинова-Великанова совершенно по-домашнему ставит рядом "эти два имени: Борис Пастернак и Ольга Седакова" в качестве мастеров "искусства прославления новых жертв" (с. 224; ср. образцы той же кружковой вполне тональности на с. 277, 290).

Среди других тем О. Седаковой - понятие "морализм искусства" в его связи с феноменом богемы, "постмодернистский образ человека", "поэзия и антропология", феномен литературного успеха (причем отказываясь "мирить два противоположных мнения об успехе" - "все стоящее в искусстве и в мысли должно непременно увенчаться прочным, широким и неоспоримым успехом" и "все стоящее непременно встречается обществом враждебно" (с. 141), О. Седакова действительно следует Лотману, не раз приводившему аналогичную пару - "он настоящий поэт, потому что он печатается" и "он настоящий поэт, потому что его не печатают").

Самый сильный и стильный текст сборника - это седаковское "Путешествие в Тарту и обратно": не то путевые записки о поездке на похороны Лотмана с сопутствующими буквально "пограничными ситуациями", не то собрание афоризмов и максим, которое можно долго цитировать. Вот ехидное замечание по поводу югославов, возводивших осенью 1993 г. российско-эстонскую границу: "Интересно, кто строит границу между частями их империи" (с. 28); вот характеристики "нового русского православия" в его массовом изводе: "...глаза нового благочестия, светлые и сладкие, как приворотное зелье <...> Радиоактивный елей, мертвая зона. Смирись, гордый человек. Ну, говорю, смирись! Это зелье покрепче комсомольского" (хотя много ли мы видели всерьез инфицированных "комсомольским зельем"? Лауреата "премии Ленинского комсомола за достижения в области науки и техники" Аверинцева, что ли?); "идите к своему преподобному Нилусу, идите, не забудьте свои шпаргалки "В помощь кающемуся". Напугался сам, напугай товарища" (с. 20, 21). "НЛО" - не место для обсуждения специальных богословских проблем, но к сведению интересующихся православно-католическим диалогом последних лет и современными модификациями "католического эроса" в русской культуре упомянем наличие в сборнике большого массива материалов по этой проблеме.

Местами "Путешествие..." выглядит, как памфлет. На похороны Лотмана ехала "элита гуманитарной культуры, к этому времени не опальная, а почтенная разными званиями и приглашенная во власть. Среди нас были депутаты и даже советник Президента!" (с. 11-12), легко узнаваемая "М." (с. 23), "энергично" напутствовавшая арестованную за незаконный переход границы О. Седакову: "...не забудьте сказать, что вы уважаете законность. Что вы не правовые нигилисты. Это сейчас очень важно" (с. 24).

В тексте "Путешествия..." обнаруживается и пояснение к вынесенному на обложку изображению группы Лаокоона: для О. Седаковой (надо думать, для ее соавторов тоже) отечественная история последних полутора десятилетий приняла именно такую "ясную пластическую форму <...> С тем усложением, что и сам троянский жрец с сыновьями, и нездешние змеи <...> - это одно действующее лицо. Общество выпутывается из себя и себя душит. Общество хочет предостеречь себя от рокового дара данайцев - и хочет ни за что не узнать о его начинке" (с. 22). Умом и по своим исходным посылкам все авторы сборника - убежденные "западники" в той мере, в какой объективно принадлежит к последним всякий практикующий гуманитарий (не идеолог), что бы он о себе субъективно не думал. Сколь характерно, столь и неоспоримо сказанное О. Седаковой по поводу "университетской традиции", уходящей "в монастырскую твердь Европы, во всеобщую латинскую образованность, раскинутую, как шатер, над народными наречиями. Клирики, потом клерки, миряне, но не совсем: посторонние сословным, политическим, имущественным, национальным интересам. Служители свободных искусств, единого прекрасного жрецы. Этого в России не было: в России все, не только ученые и поэты, но и монахи-затворники, служили России. И вот что удивительно: страна, которой все ее жители так самозабвенно служат, отложив прочее на потом, находя в этом свое первое и священное призвание, должна была бы стать самой счастливой, самой ухоженной страной в мире! И что же: там, где философ занят истиной, а не Германией, или живописец - светотеневыми эффектами, а не Францией, и никто не клянется, что и себя, и дар свой, и деток <...> принесет в жертву Родине, там и страна получается покрепче и поопрятнее... Господа! друзья! Вы не заметили? что-то не так вышло у нас с этим служением..." (с. 16).

Но это "у благоразумного автора здесь бы и стояла точка". Все эти ложноклассические "тонкий холод, светлое безучастие" и т.п. (с. 8 и др.), вся эта "западническая" рациональность как идеал науки и политики плохо переносят столкновение с реальностью. При всем своем почтении к ним О. Седакова едет в Эстонию с недействительным загранпаспортом, "обнаружив тем самым, что в отношении правового сознания <...> не далеко ушла от чеховских мужиков" (с. 10), а тот факт, что на нее не завели уголовного дела (поскольку "Ваши намерения были добрыми - Вы хотели проститься с учителем"), комментирует так: "Рильке, видимо, ошибался: Россия не граничит с Богом, она уже за этой границей. "Твои слова, поступки судят люди, // Намеренья единый видит Бог". Мы там, где судят намерения. Причем уголовным судопроизводством" (с. 26). Mot недурное (и таких, повторим, в книге немало), но альтернативой штрафу, тогдашним размером точно совпавшему "с платой за постельное белье в поезде" (с. 27), были два года с конфискацией имущества. Тот случай, когда ради красного словца не жалеют не то что матери - самой себя.

Политологические трактаты и политические манифесты так не пишутся. Перед нами преимущественно тексты иной природы - не очередные "новые "Вехи"", а литературные произведения, которые в данном качестве и должны быть судимы.

В касающихся политологии и геополитики построениях В. Бибихина на соседних страницах могут находиться утверждения "Россия не нация. Это всемирно-историческая миссия, сплетенная с судьбой человечества. Жизнь всех нас и каждого человека в нашей стране наполняется сознанием смысла и тайного, не показного достоинства от интимного участия через посредство российского государства в судьбе мира" и "Учительница, заливающая бездумными словами о герое Ермаке тревогу, сгущающуюся над классом, отрывает этими своими словами трубки телефонных автоматов, бьет стекла на автобусных остановках и много хуже" (с. 75, 76). Расстояние между ними менее 50 строк, но по ходу чтения никакого смущения от противоречия не возникает, столь виртуозно автор владеет диалектикой. В контексте логических пируэтов эссе о "нищете философии" и философии языка "настоящим Розановым" оказывается автор не "листьев", а трактата "О понимании" (см. с. 50), и в процессе чтения с этим почти что соглашаешься.

Столь высокий уровень генерализации имеет, правда, свою оборотную сторону: нужно очень уж давно заглядывать в первоисточники, очень уж "отрешиться и воспарить", чтобы написать о Лотмане-"ребенке", в чьих "детских воспоминаниях" (с. 298) будто бы запечатлелся образ голых немецких мотоциклистов, несущихся на окопы Красной Армии. На деле как минимум дважды встречающееся у него (см.: Лотман Ю.М. Культура и взрыв. М., 1992. С. 69; Лотмановский сборник. Т. 1. М., 1995. С. 22) воспоминание об этом зрелище, оказавшем "огромное психологическое воздействие" и ставшем поводом для теоретических обобщений, принадлежит, естественно, Лотману-фронтовику.

Из придирок более мелочных: Спасо-Преображенская пустынь при рижском Троице-Сергиевом женском монастыре (женская обитель в 10 километрах от Елгавы) именуется так отнюдь не по своей малости (ср. с. 227), а вполне официально и с самого своего основания в 1899 г.; "архимандрит" в случае с Таврионом (в миру Батозский Тихон Данилович, 1898-1978) - никоим образом не должность настоятеля обители, а иноческое звание ее духовника (каковым архимандрит Таврион был с 1969 г. до своей кончины), так что Николай Кузанский помянут тут составителем и переводчиком его сочинений всуе (см. с. 232); в архимандриты Таврион был поставлен в 1927 г., т.е. отнюдь не в "27 лет" (с. 241); оперная тетралогия Вагнера в русской традиции именуется "Кольцо Нибелунга" (а не "Нибелунгов", как на с. 275).

В целом по прочтении книги остается неясным, кто эти "мы", о положении которых тут идет речь. Судя по всему, составители имеют в виду всех россиян, но при этом оказывается, что "нас" чрезвычайно волнуют проблемы взаимоотношения римско-католической и православной церквей, "мы" за катехизацию, "чтобы человек пришел в Церковь" (с. 249), для "нас" "Доктор Живаго" - "охранная грамота всем, живущим в Церкви свободной" (с. 291), и т.д.

По ходу чтения становится очевидным, что "мы" - это очень узкая группа лиц с "либерально"-православным мировоззрением. И положение свое они проанализировать, понять не способны, все, что они могут, - это выразить его (собственно говоря, в подзаголовке так и сказано - "образ настоящего", а не "анализ", "понимание" и т.д.). Отсюда - стихи, включенные в книгу на равных правах с докладами и эссе.

При этом возникает впечатление, что "настоящее" из ее подзаголовка - не "современность", а то самое "de la prОsence" ("живое присутствие бытия"), которого "студенты Сорбонны требовали в 1968 г. - от кого? чуть ли не от своего правительства" (с. 229). Или, проще выражаясь, "то самое", которое "как неуловимое то <...> и опознается" (с. 276). Вещь приятная, но образ ее воплотить трудно.

Резюмируем. Тот, кто ищет анализа нашего (российского) или нашего (гуманитариев) или "нашего" (православных либералов) положения, его в этой книге не найдет. Что бы ни представляло собой "Наше положение" - эссеистику, богословие, политическую публицистику, - это нечто "пифическое". В том смысле, в каком в самой книге сказано: "Что же до успеха безуспешного пифического искусства, то <...> и у него бывает читатель. Быть может, числом этот читатель соизмерим со своими авторами, быть может, таких тоже "четыре или пять"" (с. 146-147). Незавидное положение.