Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2001, 47

Письма о русской филологии

(Письмо десятое)

В.В. Николаенко

ПИСЬМА О РУССКОЙ ФИЛОЛОГИИ
(Письмо десятое)

Любезный друг, написать Вам меня побудила не в последнюю очередь радость, которую мне доставила одна из вышедших недавно книг 1. И даже не столько сама радость, сколько полная ее неожиданность. В самом деле, название этого труда замахивается на многое, а подписан он именами, мне, сознаюсь, прежде вовсе незнакомыми. Вам хорошо известно, что такое не предвещает обычно ничего хорошего - и когда в итоге книга оказывается солидной, проницательной, да к тому же написанной хорошим слогом, хочется незамедлительно восхвалить авторов на струнах и оргЗнах. К чему и приступаю.

Культурология как наука приняла свою теперешнюю форму практически на наших глазах: один за другим влиятельнейшие в 1960-1970-х гг. гуманитарии приходили к необходимости описать ту или иную культуру как систему, как единое целое, где общие закономерности определяют и бытовое поведение, и искусство, и науку, и военное дело, и т.д. Примечательно, насколько разными были пути к этой идее: на какое-то время она оказалась просто каким-то Римом, в который вели дороги и от структурализма (Лотман), и от школы Анналов (Гуревич), и от религиозно-философской критики (Аверинцев), и просто от традиционной филологической добросовестности (Лихачев) 2.

Но это - благотворное и плодотворное - движение, объединившее едва ли не все почитаемые тогдашней гуманитарной интеллигенцией фигуры, быстро стало обрастать теми, кто увидел в нем индульгенцию собственному непрофессионализму. Особенно много таких стало в последние лет десять. Когда идеологизированные прописи о Гоголе - гении критического реализма и о беспощадной борьбе русской литературы с самодержавием за ученые труды выдавать стало трудно, тогда многие из тех, кто прежде зарабатывал себе кусок хлеба, сочиняя оные, перешли на произведения о соборности как структурном принципе русской культуры и о тому подобном. Пойди докажи, что автор порхает между расхожими цитатами и общими местами не от широты мысли, а оттого, что литературу и историю знает на уровне девятиклассника-троечника, а в графе "владение иностранными языками" пишет: "немецкий со словарем"...

Этот собирательный образ прошу рассматривать как "отказное движение": глядя на заголовок книги Асояна и Малафеева, опасаешься встретить что-то в этом роде. Сами же авторы на этот образ непохожи ничем: они добросовестно и со знанием дела прослеживают историю слов и понятий 3 "культура" и "культурология" в России (от Чаадаева до Флоренского) и в тех традициях, откуда мы эти слова и понятия заимствовали (от античной мысли до неокантианства).

Описание культурологии Серебряного века авторы открыто проецируют на символизм (соответствующий раздел так и называется: "Культурология русского символизма"). Отсюда - отбор рассматриваемых авторов: Андрей Белый, Вячеслав Иванов, Павел Флоренский 4 и Ф.Ф. Зелинский. Уже само по себе включение этого последнего вызывает уважение к авторской проницательности: Зелинский и вообще за пределами классической филологии - фигура недооцененная, а включить его в символистский круг (куда несомненно вписана вся его литературная и научная деятельность) обычно то ли не решаются, то ли забывают. Между тем его труды по античной религии - pendant к религиозным поискам Мережковского, Розанова, Вяч. Иванова и проч., перевод Софокла и свод греческой мифологии входят в "совместный проект" символистов по воссозданию греческой трагедии 5, а "Соперники христианства" (особенно статьи "Гермес Триждывеличайший", "Елена Прекрасная" и "Трагедия веры") - ключ если не ко всему, то к очень многому в символистской гностике.

Для филолога рецензируемая книга (сама по себе проходящая скорее по ведомству философии) интересна еще и как шаг к решению важной задачи - сопряжения литературного и философского рядов 6 в единую картину. Недостаточно (и даже прямо неверно) описывать взаимоотношения и взаимодействия поэтов и философов Серебряного века только как "союз" или "сотрудничество". Впрочем, последнее слово как раз подошло бы, если бы лучше помнился его этимологический смысл. Это были именно со-трудники: люди, занятые общим делом. Конечно, оно виделось им по-разному - отсюда и конфликты, как в "Новом пути", - так ведь и Брюсов с Ивановым, бывало, ссорились...

В начале разговора о еще одной книжке культурологической направленности 7 прошу Вас вспомнить безадресную инвективу в начале сего послания. Нет-нет, все на самом деле не так ужасно: Вислова, кажется, читает по-английски (хотя, видимо, не любит этого делать - в библиографии только одна зарубежная книга), профанацией христианских идей не занимается (ее риторика ближе к старорежимно-советской), да и прямо упрекнуть ее в непрофессионализме у меня язык не повернется: вполне возможно, что ее труды в незнакомой мне области театроведения ценны и даже фундаментальны. Но она попыталась написать культурологическое исследование - и оказалось, что сказать ей нечего. Даже идею, заложенную в заглавии, право, не Бог весть какую оригинальную, она никак не развила. Книга представляет собою набор банальностей, перемежаемых цитатами из кого ни пЧпадя: П. Милюков, П. Сорокин, И. Хейзинга, С. Маковский и Х. Ортега-и-Гассет - все идет в дело. "В России зрели силы, которым суждено было совершить революционную трансформацию всей мировой действительности. Три российские революции ХХ века всколыхнут мир и потрясут до основания страну. Но, как верно отмечает один из современных западных исследователей Витторио Страда <...> Чеховская "Чайка" и так тонко очерченный драматургом сложный человеческий тип художника-декадента Треплева отразили реальную ситуацию русской культуры середины 90-х годов прошлого столетия <...> Трудно не согласиться с мыслью Швейцера о том, что <...> Из русских писателей XIX в. Достоевский как никто другой оказался глубоко связан с эстетикой и культурно-философскими исканиями "серебряного века"" 8. Беда не в том, что все это неоригинально, и даже не в том, что кое-что неверно, - плохо то, что автор как будто не несет и не собирается нести ответственности за то, что пишет. Его говорение заполняет предоставленный объем и другого назначения не имеет. И даже как-то жалко, что эта никчемная книжка вышла в таком изящном оформлении.

Происхождение этого, с позволения сказать, научного стиля теряется в душном бархате советской ночи - классические образцы см. у акад. М.Б. Храпченко. В ИМЛИ хранят и чтут традиции: "Я разделяю точку зрения Н. Бахтина"; "В истоке исторических романов Мережковского лежит мифопоэтическое мышление"; "Характеры его исторических персонажей - это характеры-символы <...> утверждал Бердяев"; "Сердцевина романов Мережковского - это жизнь духа, сознания..." 9.

Как видим, носят здесь другое, но пишут так же: вообще не предполагается, что читатель должен узнать что-либо новое. И мне давно интересно, когда станет общепринятым, что мнения современников (в особенности литераторов и философов) - не довод, а повод для комментария?

Если бы весь сборник о Мережковском был таков, то на этом можно было бы и закончить. По счастью, это не так: больше половины его объема занимают работы, заслуживающие этого имени.

Построен он почти как проспект собрания сочинений: раздел о романах (и по порядку - "Смерть богов", "Воскресшие боги", "Антихрист"...), раздел о философско-богословских взглядах, раздел о публицистике, раздел о критике, раздел "Мережковский и..." (структурно соответствующий тому переписки) - только стихи да переводы остались нерассмотренными. А статью А.Л. Соболева "Мережковский в работе над романом "Смерть богов. Юлиан Отступник"" можно почти не изменяя перепечатать в академическом издании в качестве комментария 10: история текста, хронология создания, отзывы современников до публикации, критика о романе... О "Воскресших богах" - эссе Э. Баццарелли, самое интересное в котором - характеристика Милана как "культурного урочища" (в поучение автору романа, который миланского духа не понял) 11. Т. Пахмусс дает сжатый и содержательный очерк воззрений Мережковского на Церковь (хотя по заглавию ее статьи об этом догадаться сложно: "Д.С. Мережковский в эмиграции: романы-биографии и сценарии"). Н.В. Королева, сравнивая печатный текст книги Мережковского "Было и будет" с рукописями, выявляет цензурные купюры (еще один готовый комментарий для собрания сочинений). Х. Баран подробно описывает работу Мережковского в журнале-газете "Меч" (Варшава, 1934-1937). Д. Магомедова дополняет статью З.Г. Минц о Блоке и Мережковском, указав на полемические подтексты в "Интеллигенции и революции". Т. Николеску излагает историю личных взаимоотношений Мережковских с Буниным. Упомянем также сообщения М.Г. Петровой ("Солженицын и Мережковский") и М.В. Михайловой ("Троцкий о Мережковском"). Первое из них - смесь мемуарных фрагментов об устных замечаниях Александра Исаевича по поводу Мережковского - с публикацией его маргиналий (включая отчеркивания) на полях книг этого последнего. Глубочайший пиетет перед каждым словом Солженицына вовсе не смешон - даже те, кто не слишком ценит его прозу, должны признать, что это vir magnus, быть может, единственный из ныне живущих. Уже поэтому его оценки заслуживают внимания. А заметку о Троцком упоминаю потому, что, кажется, западная мода на марксизм (им-то вольнЧ!) снова проникает к нам, куда ей, казалось бы, ход был навсегда заказан.

О статье О. Матич "Христианство Третьего Завета и традиция русского утопизма" хотелось бы поговорить отдельно. Она посвящена характернейшей (и поэтому часто упоминавшейся на страницах моих эпистол) примете Серебряного века - сплетению мистики с эротикой. И корни этого сплетения Матич находит в традиции, идущей от Чернышевского к Федорову и Соловьеву. Нет, это вовсе не произвольное объединение имен: их роднит стремление примирить (а значит, преобразовать) любовь, религию и социальность. Как причудливо эти три понятия изменяются в стремлении к гармонии, Матич и берется описать, причем не только и не столько на материале литературном, но и - в первую очередь - на биографическом. Чета Мережковских начала череду экспериментов над семейной жизнью, которые исковеркали так много писательских (и прочих) судеб, так что исследование прямо-таки взывает к продолжению.

Небезынтересно сопоставить два основательных тома, посвященных символистской поэтике 12. Книга З.Г. Минц - классика блоковедения, изданная именно как классика; каждая строка напоена ароматом героической поры тартуского структурализма. А. Ханзен-Леве - сегодняшнее литературоведение, но воспитанное (отчасти) на этой самой классике и потому несколько стесняющееся своей строгости, точности и эксплицитности - отсюда извиняющиеся пассажи, где автор предлагает эту строгость рассматривать как художественный прием: "Взглянем <...> на предлагаемый здесь текст как на некий самостоятельный синтетический дискурс, который стремится к собственной целостности и тотальности..." 13.

Статьи Минц разбирать и оценивать не буду: сегодня именно они образуют точку отсчета, негласную норму, отношением к которой сегодняшнее блоковедение определяется. Разговаривать придется не столько о них, сколько вокруг них.

Очень поучительно следить за тем, как Минц идет к стилю своих поздних работ. Начинала она с добросовестных попыток вписать Блока в ту панораму русской литературы, которую предлагало советское литературоведение, но они были именно добросовестными, т.е. в самом деле стремились уяснить, о чем этот поэт писал. Это постепенно приводит к осознанию того, что и язык, и темы блоковских стихов не объяснимы ни из этой панорамы, ни из здравого смысла и интеллигентского кругозора. И все та же научная добросовестность говорит: раз это чужой язык, его надо учить. Отсюда - опора на анализ частотного словаря (см. в особенности разбор начала "Незнакомки"), отсюда же - восстановление культурного контекста (Соловьев, Мережковский, Белый и т.д.). Такой взаимоупор строгих статистических методов и более свободного описания широких смысловых пластов культуры - общая черта всего лотмановского круга.

Использование частотного словаря для анализа поэтики не было неслыханной новостью, но Минц отрефлектировала этот прием глубже многих. И книга Ханзена-Леве была бы невозможна без этой рефлексии. В основе ее лежит тоже фирменный тартуский прием - представление целого культурного пласта (в данном случае - символистской поэзии вообще и раннего символизма в частности) как единого текста, подчиненного общим закономерностям. Так семиотика пыталась описать язык, по отношению к которому отдельные произведения (или конкретные авторские корпусы) выступали бы как речевые факты. В сущности, перед нами (как и в некоторых работах Минц) попытка так же формализовать изучение образного (и - в меньшей степени - словесного) ярусов, как после работ М. Гаспарова формализовано изучение яруса стихового.

Но этим интерес книги Ханзена-Леве не исчерпывается. В начале ее мы находим целостную, геометрически выверенную концепцию стадиального развития русского символизма, которой нельзя отказать ни в оригинальности, ни в логике. Даже ее геометричность (всегда подозрительная, когда речь идет о конкретных литературных явлениях) до некоторой степени преодолена указанием на асинхронность этого стадиального движения, на явления гомологии и креолизации.

Схема эта в общем такова: сперва накапливаются тексты, в которых представлены все основные мотивы символистской поэтики, но еще осмысляемые (или по крайней мере поддающиеся осмыслению) с точки зрения предшествующих символизму художественных систем - это "предсимволизм", куда попадает не только, скажем, Фет, что, в общем, очевидно, но и - что менее тривиально - Надсон. Затем "количество переходит в качество" - мотивы кристаллизуются в новую систему, которая строится по контрасту к предыдущим. Ее (т.е. первую стадию символизма) Ханзен-Леве определяет (по-моему, очень удачным) каламбурным неологизмом - "диаволизм": здесь и указание на "разлагающий", а не "собирающий" характер образности, и вполне уместное напоминание о религиозных вывертах русских poetes maudits. В ней вычленяются две стадии: "эстетизм" (в частности, демонстративное любование отталкивающими с "нормальной" точки зрения картинами), разрушающий традиционную систему ценностей, и "панэстетизм", собирающий осколки в новую систему, где "все в жизни лишь средство", а поклоняться надо "искусству, только ему, безраздумно, бесцельно". Вот этому "диаволизму" и посвящен реценизируемый том - бЧльшая его часть представляет собою словарь характерных для этого литературного этапа мотивов и образов. Он снабжен указателем (это, между прочим,укрепляет нас в предположении, что ученый смотрит на результаты своего труда именно как на научные данные, а не как на капризы художественного воображения), так что теперь установить круг значений "бездны" или "холода" в раннесимволистской поэзии становится несложно.

За "диаволизмом", по Ханзену-Леве, следует "мифопоэтический символизм" ("визионерский"), а за ним, в свою очередь, "гротескно-карнавальный" (как в "Симфониях" Белого или "Балаганчике"). Подробного разбора этих этапов придется подождать, поэтому, вписывает ли Ханзен-Леве в символизм Кузмина и Ходасевича, и если да, то как, пока с уверенностью сказать не могу. Но даже первого тома достаточно, чтобы по-новому взглянуть на целый этап русской поэзии - часто ли такое бывает?

Помянув З.Г. Минц, трудно не вспомнить о Блоковских сборниках 14. Тринадцатый выпуск не уронил заслуженной репутации этой серии: почти все работы написаны на очень высоком уровне. В целом сборник несет две важные (хотя и не совсем новые) идеи: о первой эмиграции как "заповеднике" культуры Серебряного века (что в общем верно, а в частностях нуждается в уточнениях) и о единстве как гуманитарных наук, так и их предметов (здесь я имею в виду включенные в книгу статьи О. Костанди, где сопоставляются шахматная и литературная поэтики Набокова, А. Эткинда - о русских эмигрантах-психоаналитиках, Ю. Абызова, А. Арсеньева и Р. Полчанинова - социологические очерки - даже со статистикой! - рижской и югославской ветвей эмиграции). Из прочих статей упомянем также 15 работы Т.В. Цивьян "К стратегии сохранения русского языка в диаспоре: случай Ремизова" и Р. Хьюза "Ходасевич: ода русскому четырехстопному ямбу". Первая затрагивает полемику, оставившую значительный след в эмигрантской критике, - спор о русском языке, в котором приняли участие С. Волконский, Ремизов, Адамович, Бицилли и другие видные авторы, но пишет главным образом о художественной практике автора, о его опыте "языкового расширения" и о поиске сосуществования с иноязычной средой. Второй успешно вылавливает литературные отзвуки в том самом размере, который больше всего этому сопротивляется (уж очень их там много, и они друг друга глушат), - меня особенно подкупила нотка зависти в описании "строгого разнообразия" русских ритмов... Впрочем, здесь я сажусь на своего конька. Поэтому - стиховедческий постскриптум.

Из стиховедческих работ, вошедших в сборник памяти П.А. Руднева 16, наиболее любопытны с теоретической точки зрения статьи М.Ю. Лотмана ("Печальный хвост: Соотношение метрического и графического членения и проблема разграничения явлений стиха и прозы") и М.А. Красноперовой & Т.Б. Шлюшенковой ("Лексика и ритмика романа "Евгений Онегин" в тезаурусе Роже"). Первая из них в очередной раз напоминает, что понятия стиха и прозы разделяют судьбу базовых понятий всех наук и упорно ускользают от строгого определения (некоторые из них проверяются на прочность стихотворением Кэролла "Fury said to a mouse..." - отсюда название). Вторая, абсолютно новаторская по методике, пытается выйти от семантики метра к семантике ритма. Традиционный подход к этой проблеме в том же сборнике демонстрирует М. Гиршман ("Ритмическая композиция стихотворений М.Ю. Лермонтова, написанных четырехстопным ямбом"): устанавливается соответствие между ритмическими и семантическими со- и противопоставлениями в тексте. М.А. Красноперова и Т.Б. Шлюшенкова довольно сложным путем доказывают, что разные ритмические ходы диктуют обращение к словам разных семантических полей.

В этом же сборнике помещены блестящие, как всегда, "Заметки о Пушкине и Горации" Е.Г. Рабинович. Суть их в общем сводится к тому, что античных классиков Пушкин после Лицея не перечитывал, ограничиваясь расхожими биографическими сведениями и столь же расхожими цитатами. Но следить за ходом мысли и за формулировками автора - чистое наслаждение. Упомянем еще две работы по описанию интертекстуального окружения: Г.А. Левинтона - о "Когда Психея-жизнь спускается к теням..." Мандельштама и Д.Н. Медриша - о "Враги сожгли родную хату..." Исаковского.

Новая книга М.Л. Гаспарова - всегда событие. В недавно вышедшей 17 собраны воедино опыты Гаспарова по выявлению семантического ореола русских стихотворных размеров. Общие тезисы М.Л. известны давно: связь метра и смысла - условная, создается в процессе его бытования; единственный способ описать значение размера - составить список всех стихотворений, им написанных, и расклассифицировать их по семантическим связям. A priori предполагается, что ни художественное качество (средствами науки неустановимое и недоказуемое), ни даже степень известности стихотворения значения не имеют - учитываться должен разве что приоритет в применении размера к такой-то теме.

У этих презумпций - общая идеологическая основа: литературоведение должно быть наукой, и критерии научности в нем - те же, что и в науках естественных (которые в Новое время становятся образцом для всех прочих). Отсюда стремление Гаспарова к формализации всех операций литературоведческого анализа и программа постепенного распространения точных статистических методов "снизу вверх" - от традиционных стиховедческих штудий к ярусам словесному и образному, от описания - к интерпретации.

Программа эта мне как нельзя более симпатична (что я не раз высказывал) и все же принципиально неосуществима. Лучше всего это заметно при внимательном чтении работ самого М.Л. (и этой книги в частности). Даже главный тезис об исторической, а не природной связи звучания и значения Гаспаровым время от времени игнорируется. Примеры: "Чтобы из "опыта" превратиться в постоянный прием, густоударный ямб должен был найти соответствующий себе синтаксис, через синтаксис - интонацию, через интонацию - содержание" 18; "Размашистый диподический ритм 4-ст. ямба ДМДМ оказался удобен для патетических военных стихов с их темой наступательного движения" 19 - и т.п.

Принципиальное уравнивание Фета и Ф. Миллера тоже оспорено в самой же книге: упоминается ощущение, что "размер не подходит к содержанию стихов". Если такие стихи бывают, то учитывать их наряду с прочими неверно (как - прибегнем к милой Гаспарову аналогии с естественными науками - основывать описание видовых признаков на характеристиках больного животного или урода).

Суть моих возражений сводится к тому, что игнорировать гуманитарность гуманитарной науки не следует - иначе она "пролезет в окно", что вряд ли удобно. Другое дело, что литературоведению, которое Гаспаров застал разбухшим от безответственной болтовни, пост пошел на пользу 20 - взгляд стал осмысленным, а слова трезвыми. Но попытка формализовать процесс понимания была обречена на неудачу - Михаил Леонович этого не видел, наверное, потому, что способность понимать у него стала естественной до инстинктивности.

____________________________

1 Асоян Ю., Малафеев А. ОТКРЫТИЕ ИДЕИ КУЛЬТУРЫ (Опыт русской культурологии середины XIX - начала ХХ веков). - М.: ОГИ, 2000. - 344 с. - Тираж не указан.

2 Добавлю, что Лосев и (отчасти) Бахтин читались в том же ключе - в общий список их, как философов, а не ученых, не включаю. Что у нас тогда еще было в моде по разряду гуманитарной мысли? - добавьте сами.

3 Прекрасно отличая одно от другого.

4 Глава о нем, совсем не плохая сама по себе, все же, по-моему, слабее остальных.

5 Поясню. Трагедия (как художество-теургия, одновременно элитарное и массовое, творимое индивидуальным вдохновением и прорастающее из почвы мифа) задавала идеал символистского искусства. Но прямое воссоздание этого идеала в России рубежа веков было очевидно невозможным, поэтому символистская культурная среда, во-первых, организует полный перевод корпуса греческих трагедий (Иванов - Зелинский - Анненский, да еще Мережковский); а во-вторых, пытается восполнить утраченные части этого корпуса - отсюда оригинальные трагедии Иванова, Брюсова и Анненского на засвидетельствованные сюжеты утерянных драм. Зелинский же, будучи не поэтом, а филологом, пишет свод греческих мифов, где в предисловии объясняет, что хочет изложить мифы в той форме, в которой мы знали бы их, сохранись корпус трагедий полностью. В этот же "совместный проект" вписаны эксперименты Вяч. Иванова в дифирамбическом роде (сознательное воссоздание "предтрагедийного" жанра) и статьи Зелинского о Пиндаре и Вакхилиде.

6 Еще и научного - но об этом довольно сказано в предыдущем примечании.

7 Вислова А.В. "СЕРЕБРЯНЫЙ ВЕК" КАК ТЕАТР: Феномен театральности в культуре рубежа XIX-XX вв. - М.: Рос. ин-т культурологии, 2000. - 212 с. - 500 экз.

8 Вислова А.В. Указ. соч. С. 15-16, 49, 75, 179. Как говорится, le style c'est l'homme (ou la femme, peut-Рtre?).

9 Колобаева Л.А. Тотальное единство художественного мира (Мережковский - романист) // Д.С. МЕРЕЖКОВСКИЙ: Мысль и слово. М.: Наследие, 1999. С. 8, 9, 11, 12.

10 По-моему, едва ли не высшая похвала литературоведческому труду.

11 Между прочим, Баццарелли пытается сформулировать и обосновать общую оценку творчества Мережковского (и она у него получается довольно высокой). Задача не из легких - при несомненной талантливости Мережковского почти все в его наследии не первосортно: стихи слишком гладки и робки, романы несколько картонны, ересь уж очень схематична... Пожалуй, я бы выделил только критику: здесь "О причинах упадка..." и "Гоголь и черт" выдержат любое сравнение.

12 Ханзен-Леве А. РУССКИЙ СИМВОЛИЗМ: Система поэтических мотивов. Ранний символизм / Пер. с нем. С. Бромерло, А.Ц. Масевича и А.Е. Барзаха. - СПб.: Академический проект, 1999. - 512 с. - 1000 экз. - (Современная западная русистика. Т. 20). Минц З.Г. ПОЭТИКА АЛЕКСАНДРА БЛОКА. - СПб.: Искусство-СПб., 1999. - 727 с. - 5000 экз. - (Минц З.Г. Блок и русский символизм: Избранные труды в трех книгах. [Кн. 1]).

13 Ханзен-Леве А. Указ. соч. С. 19. Пассаж примечателен тем, что автор здесь извиняется как бы совсем по другому поводу - за то, что разрушает художественное целое, разнимая его на мотивы, "мелкие и мельчайшие цитаты". Но и это достаточно красноречиво: в лотмановском кругу никто по такому поводу извиняться бы не стал - автономное рассмотрение мотивов не менее законно, чем автономное исследование стихотворных размеров; в структуралистские времена это было очевидно.

14 РУССКАЯ КУЛЬТУРА ХХ ВЕКА: МЕТРОПОЛИЯ И ДИАСПОРА. - Тарту: Tartu Жlikooli Kirjastus, 1996. - 355 c. - (Блоковский сборник. XIII).

15 Не потому, что другие хуже, а потому, что эти мне ближе по тематике.

16 STUDIA METRICA ET POETICA: Сборник статей памяти П.А. Руднева. - СПб.: Академический проект, 1999. - 330 с. - 500 экз.

17 Гаспаров М.Л. МЕТР И СМЫСЛ: Об одном из механизмов культурной памяти. - М.: РГГУ, 1999. - 289 с. - 1000 экз.

18 Гаспаров М.Л. Избранные труды. Т. III. О стихе. М., 1997. С. 405 (о ямбе позднего Брюсова).

19 Гаспаров М.Л. Метр и смысл. С. 44.

20 Правда, в последние годы оно и разговелось!


Версия для печати