Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: НЛО 2000, 46

Секретный доклад

(пер. с франц., вступ. заметка и коммент. М. Гринберга)?


Борис Шлецер

СЕКРЕТНЫЙ ДОКЛАД (Перевод с французского, вступительная заметка и примечания Марка Гринберга)

Борис Федорович Шлецер (Boris de Schloezer) принадлежит к числу не столь редких для минувшего столетия людей науки и искусства, чей талант раскрылся не на родине, а на чужбине, — если это слово в данном случае можно применить к Франции, ставшей для него, без сомненья, вторым родным домом. У нас он известен прежде всего как друг и переводчик Шестова, меньше — как музыковед и литературный критик, и, кажется, совсем не известен как оригинальный писатель.

Борис Шлецер родился 8 декабря 1881 г. в Витебске. Его мать была бельгийкой (отсюда русско-французский билингвизм, позволивший ему свободно существовать в двух культурах); по отцовской же линии его род восходит к известному историку XVIII в. Августу Людвигу фон Шлецеру. Шлецер получил в детстве хорошее музыкальное образование, но отказался от карьеры пианиста и решил изучать общественные науки: в 1901 г. он кончил Брюссельский университет, защитив дипломную работу об «эгоизме». После возвращения в Россию молодой критик печатался в журналах «Золотое руно» и «Аполлон»; наиболее важной его работой, опубликованной в предреволюционные годы, была статья о Скрябине (Шлецера связывала с композитором не только тесная дружба, но и родство: Скрябин был женат на его сестре).

В 1921 г. Шлецер покинул Россию и поселился в Париже. Вскоре он начал работать секретарем редакции «Ревю мюзикаль», одновременно сотрудничая с другими периодическими изданиями, в частности с авторитетным журналом «Нувель ревю франсез», где спустя некоторое время стал вести ежемесячную рубрику, — это сотрудничество продолжалось без малого сорок лет (с перерывом на военные годы), вплоть до 1957 г., когда он был вынужден прекратить работу из-за ухудшившегося состояния здоровья. Первая книга Шлецера, посвященная творчеству Скрябина и написанная еще в России, в 1919 г., вышла в 1923 г. в берлинском издательстве «Грани». Это, судя по всему, его единственное большое сочинение на русском языке: все последующие книги — «Игорь Стравинский» (1929), «Николай Гоголь» (1932, 1946 и, полностью переработанное издание, 1972), «Введение в творчество И.С. Баха, опыт музыкальной эстетики» (1947), «Проблемы современной музыки» (в соавторстве с Мариной Скрябиной, дочерью композитора; 1959, 1977) — написаны и изданы уже на французском (основные музыковедческие работы Шлецера переведены на английский, немецкий и испанский языки). Влияние личности и идей Шлецера в артистических и академических кругах послевоенной Франции было весьма значительным, хотя внешне и не столь заметным. «В силу ряда причин Борис Шлецер не был знаменит, — писал в «Монд» спустя два месяца после его смерти историк литературы и искусства Гаэтан Пикон. — Он чаще излагал свои мысли в устной, чем в письменной форме. Небольшая группа «шлецерианцев» составилась из тех, кто лично его знал, слышал... 1 Шлецер внес решающий вклад в создание нового интеллектуального климата, преимуществами которого довелось в большей степени воспользоваться его последователям, нежели ему самому. Я не имею здесь в виду труд переводчика, чья роль, ограниченная посредничеством, изначально предполагает жертвенность. Однако нельзя не сказать, насколько важна для нас была именно работа Шлецера. Период, когда он начинает публиковать переводы русских классиков в издательстве Шифрина и появляться в кругах, близких к «Нувель ревю франсез», был поистине переломным. Позже у нас будут говорить об эпохе американского романа. В 30-е же и последующие годы во французской литературе распространяется влияние романа русского — начиная от Жида и далее, через «Человеческий удел» Мальро, через «Солнце Сатаны» Бернаноса, «Черную кровь» Гийу, «Путешествие на край ночи» Селина, «Тошноту» Сартра, вплоть до «Чумы» Камю... Едва ли не всюду можно в это время обнаружить следы чтения «Записок из подполья», переведенных в 1926 г. Шлецером. С другой стороны, без него мы бы не узнали Шестова. А Шестов повлиял и на Габриеля Марселя, и на Камю, и, вероятно, на Батая. Но роль Шлецера далеко не исчерпывается посредничеством между культурами 2. Прежде всего мы знаем его как музыковеда... Одним из первых в довоенной Франции он показал значение венской школы, которой вскоре, после войны, предстояло определить пути развития французской музыки, — подтверждением может служить творчество Рене Лейбовица, Пьера Булеза...Он предвосхитил наиболее актуальные приемы анализа, поставив в новых терминах проблему природы художественного произведения, его отношения к автору, — говоря обобщенно, проблему отношения между субъективным и объективным...» 3. Пикон подразумевает здесь созвучную идеям русского формализма, в то время еще неизвестного во Франции, концепцию мифического «я», которая была изложена Шлецером главным образом в его книге о Бахе. 

Хотя в 60-е годы ослабевшее зрение не позволяло Шлецеру читать и работать за пишущей машинкой, он продолжал активную творческую деятельность до последних дней, записывая свои сочинения на магнитофон (в дальнейшей подготовке их к печати ему помогала жена). Именно в это время была написана его художественная проза: роман «Меня зовут никто» (1969), иллюстрирующий теорию мифического «я» 4, и новелла «Секретный доклад» (1965), которая предлагается вниманию читателей НЛО. Это произведение прямо соотносится с комплексом излюбленных тем русского «серебряного века», подробно исследованным в недавней книге А. Эткинда: конфликт социальной инженерии и реальности жизненного цикла, коллективное спасение-преображение и его связь с «ампутацией пола», победа культурного над природным и т.д. 5. Демонстрируя в своей философской притче возможные следствия соответствующих рационально-утопических идей, Шлецер вместе с тем ставит под вопрос и связанные с этими идеями направления религиозной мысли: полнота бессмертия, столь желанного для обитателей далекой планеты, оказывается неотделимой от полноты развоплощения, по ступеням которого им приходится последовательно подниматься.

Борис Шлецер умер 7 октября 1969 г. в Париже.

СЕКРЕТНЫЙ ДОКЛАД

Жоржу Пуле 6

Polla` t`a deina` couьde`n aьnqrw╢pou deinoьteron pe╢lei

Софокл, «Антигона», ст. 332—333 7

Господа,я созвал всемирный совет на внеочередное закрытое заседание по просьбе нашего коллеги, вернувшегося месяц назад из длительного путешествия по соседним планетарным системам. Вы уже ознакомились с отчетом, в котором он изложил результаты своего исследования форм и условий жизни в этой области нашей галактики. Отчет этот, однако, был напечатан в сокращенном виде: одну из глав автор не решился обнародовать без нашего согласия, боясь слишком сильно взбудоражить умы. Если мы сочтем, что публикация этих материалов действительно может быть опасной — во всяком случае, без надлежащих подготовительных мероприятий, — он готов поместить их на хранение в секретный отдел нашего архива. Разумеется, все мы, присутствующие на сегодняшнем заседании, обязуемся до принятия окончательного решения хранить молчание о том, что сейчас услышим. Передаю слово нашему коллеге.

Господа,изучая систему Альфа Центавра, я обратил внимание на одну из планет, которая своими размерами, составом атмосферы, окраской густого растительного покрова и углом наклона к эклиптике поразительно напоминала нашу Землю. Я ни разу не встречался с подобным сходством во время моих предыдущих экспедиций и решил провести на этой планете некоторое время. Это и есть планета, о которой я умолчал в моем официальном отчете. Я буду называть ее планетой Икс: такое название представляется мне вполне уместным, поскольку и после проведенного исследования эта планета во многом осталась для меня неразгаданной тайной, причем, возможно, имеющей прямое отношение к нам, жителям Земли.

Во время спуска я заметил, что ледяные полярные шапки на Иксе простираются вплоть до поясов умеренного климата, и пришел к выводу, что если здесь и есть жизнь, сколько-нибудь напоминающая земную, то она должна быть сосредоточена в тропических и субтропических зонах, отличавшихся равнинным рельефом. Посадив мой корабль на большом лугу, пестревшем цветами и окруженном с трех сторон рядами высоких, аккуратно подстриженных деревьев, я вышел наружу. Воздух был свеж и душист. Солнце, освещающее Икс, уже касалось горизонта. Я увидел вдали несколько ступенчатых зданий, построенных из блестящего материала: оттуда по направлению ко мне бежали существа, которых лучше всего называть людьми, — настолько они казались похожими на нас при первом взгляде. Их бег, однако, был так стремителен и легок, как будто они летели, совсем не касаясь земли. Одеждой им служили какие-то короткие туники, окрашенные в яркие цвета.

Благодаря системе знаков, уже не раз использовавшейся нами при встречах с обитателями других планет, мы очень быстро нашли общий язык. Впрочем, мое появление, судя по всему, не было для них неожиданностью. Меня отвели в одно из зданий: там было несколько теплее, чем на открытом воздухе. Большой зал, в котором я оказался, был украшен геометрическим орнаментом, — но мне не пришлось его долго разглядывать, так как мое внимание было отвлечено необычным зрелищем: незнакомцы, мгновенно сбросив свои туники, предстали передо мной нагишом, и я увидел, что у них нет органов, свидетельствующих о принадлежности к мужскому или женскому полу (пупки, однако, были на месте). Все эти существа, за редкими исключениями, были очень молоды и похожи друг на друга: худощавые и гибкие, узколицые, с бледно-золотистыми волосами, огромными, яркими голубыми глазами и, напротив, необыкновенно маленькими ртами. Их безупречно гладкая, молочно-белая кожа, казалось, излучала свет. Были среди них и особи более крепкого сложения, принадлежавшие, как я решил, к другой расе. Мне также предложили снять с себя одежду, но когда я отказался, никто не настаивал. Потом меня пригласили подкрепиться, однако я не смог насытиться тем, что мне дали, — неизвестной красноватой жидкостью в маленьком стаканчике да горсткой каких-то гранул, — и решил вернуться к себе в корабль за более основательной пищей. Некоторые из них отправились вместе со мной и осмотрели мой космический аппарат, в устройстве которого для них, по-видимому, не было ничего нового. Я быстро утолил голод и жажду в присутствии иксиан, смотревших на меня с благожелательным любопытством.

Тем временем солнце скрылось за горизонтом — но на небе тут же появились, одна за другой, две луны, излучавшие яркий голубоватый свет, более чем достаточный для того, чтобы отчетливо видеть все предметы.

Я внезапно почувствовал непреодолимую дурноту, глядя на этих странных людей, которые, как бы пританцовывая, сновали вокруг меня и без умолку разговаривали друг с другом. Их речь напоминала нежный, быстрый щебет. Разумеется, мне и в ходе предыдущих экспедиций не раз доводилось встречать формы жизни, которые в глазах жителя земли выглядели необычными, причудливыми, даже безобразными; но в данном случае меня более всего тревожило то, что эти существа, находясь совсем рядом со мною, одновременно казались очень далекими, почти призрачными. Мне было нужно прийти в себя и привести мои мысли в порядок. Как только я объявил окружавшим меня иксианам, что хочу спать, меня проводили в затененную комнату, куда почти не проникал свет и где стояла кровать. Я лег и мгновенно уснул.

На следующее утро, как следует выспавшись и почувствовав себя гораздо бодрее, я приступил к изучению жизни этих существ — загадочных и, как всякая тайна, непостижимо привлекательных. Любезность хозяев упрощала мою задачу: они, насколько были способны (это, однако, случалось далеко не всегда), отвечали на мои вопросы, предоставили мне доступ в хранилища изобразительных и звуковых материалов, благодаря чему я смог познакомиться с их языком, а также всячески помогали мне перемещаться по их планете. Изложу вкратце результаты моих первых наблюдений.

Иксиане могли бы избавиться от громадных ледяных шапок на полюсах, которые я заметил во время посадки, но не стали этого делать, так как именно воздействие на эти шапки позволяло им регулировать климатические условия в обитаемых регионах. Как мне объяснили, население планеты, некогда чрезвычайно многочисленное, сократилось теперь до ста миллионов человек, а для такого количества жителей с избытком хватает тропических и субтропических зон.

К настоящему времени иксиане намного опередили нас в развитии техники. Так, две луны, замеченные мною в день прибытия, составляют только часть созданной ими серии искусственных лун — десяти больших спутников с полированной металлической поверхностью, которые выведены на орбиты разной высоты, чтобы на Иксе и после захода солнца не было недостатка в дневном свете. Все установки, обеспечивающие население Икса электроэнергией, размещены под землей и работают в автоматическом режиме. Иксианам известны планеты не только их системы, но и ближайших систем, в том числе Земля, — этими знаниями они обязаны исключительно своим методам астрономического наблюдения, которые, кстати, позволили им заметить и мой корабль уже задолго до его прибытия. Традиционное разделение на природу и культуру, до сих пор сохраняющееся у нас, на Иксе постепенно стирается в пользу культуры; иначе говоря, область непосредственно данного, наличествующего в мире, исходный материал для деятельности человека и предмет приложения его сил, — то, что одновременно является и преградой, ограничивающей его свободу, и трамплином, бросающим его ввысь, — постоянно сужается и вскоре, по словам иксиан, шаг за шагом приближающихся к созданию полностью искусственной окружающей среды, должна окончательно исчезнуть.

Населенные районы Икса представляют собой комплекс гигантских парков, орошаемых единой сетью каналов и озер. Здесь растут самые различные деревья и кустарники. Из сока этих растений и их цветов жители планеты извлекают вещества, необходимые для приготовления пищи. Благодаря механизмам, находящимся в распоряжении иксиан, уход за этими парками требует совсем немного труда — труда необременительного, которому они предаются с величайшим наслаждением, удовлетворяя вместе с тем и свои эстетические потребности. Еще с большим наслаждением они занимаются научными исследованиями: не только для того, чтобы непрестанно расширять свою власть над миром, осуществлять свои желания и замыслы — поистине фантастические, или, по крайней мере, кажущиеся таковыми мне (о них я скажу позже), — но еще и потому, что ими движет неутолимая жажда чистого познания, единственная цель которого — испытание их интеллектуального могущества, на мой взгляд, не знающего границ. Смысл этих тончайших логико-математических игр, признаюсь, остался для меня неясным.

Но все же: как размножаются эти бесполые люди, чей пупок со всей очевидностью свидетельствует об их животном происхождении? Не обречено ли население планеты, и без того не столь многочисленное, со временем вовсе исчезнуть? Во время моих поездок по Иксу я ни разу не встретил детей. Здесь я приступаю к главному предмету моего доклада. Замечу только, что данные, находящиеся в моем распоряжении, при всей своей обширности довольно отрывочны, и картина, которую я попытаюсь представить ниже, неизбежно включит в себя какую-то долю моих домыслов.

Примерно семь-восемь тысяч лет назад иксиане достигли уровня цивилизации, можно сказать, сравнимого с тем, что существует теперь у нас на Земле. Я вынужден говорить «примерно семь-восемь тысяч», потому что не смог получить от моих хозяев более точных указаний. Они воспринимают время — или, лучше сказать, переживают его — совсем иначе, чем мы. Датировке событий они не придают никакого значения: для них прошлое, за исключением лишь самой узенькой, ближайшей полоски, утопает в густом тумане. Иксиане полностью обращены к будущему — но здесь-то и крылась главная трудность, мешавшая нам хорошо понимать друг друга, когда разговор заходил об этом измерении времени. Я далеко не уверен, что смогу точно описать свойственное им восприятие и ощущение будущего, — ведь в данном случае мы оказываемся в психическом мире, который принципиально отличается от нашего. Прошу меня простить, но далее мое описание будет носить лишь самый приблизительный, общий характер и не всегда достигать четкости, которая могла бы вполне удовлетворять требованиям человеческого разума.

Итак, семь-восемь тысяч лет назад, а может быть и раньше, они стали повелителями своей планеты: победили все болезни, научились регулировать рождаемость, истребили всех хищников, а из травоядных животных сохранили лишь несколько одомашненных видов, довели продолжительность человеческой жизни до двухсот и более лет. Старики на Иксе не знали, что такое физическая и умственная деградация, постепенно разрушающая человека; они легко и безболезненно угасали, когда наступал их черед. Иксиане были здоровым и сильным народом. Предполагалось, что и в дальнейшем продолжительность жизни будет расти, ведь естественных преград, которые могли бы остановить это неуклонное продвижение вперед, попросту не существовало. Мешало одно: сколь бы далеко ни удалось отодвинуть роковой предел, хоть и до тысячи лет, он, став привычным, все равно переживался бы точно так же, как и в те давние времена, когда продолжительность жизни составляла всего несколько десятков лет, — по-прежнему оставалась последняя ступень, с которой приходилось падать в пустоту. Как и раньше, человек не мог освободиться от ощущения конечности своей жизни — и вот с ней-то, с человеческой бренностью, иксиане начали непримиримую борьбу, тем более упорную, что они уже давно, как и большинство теперешних жителей Земли, не верили в существование потустороннего мира и какой бы то ни было трансцендентной реальности, отвергая любые утешительные теории, любые концепции, носившие иррациональный характер. Дети природы — но сознавшие свою суть и потому взбунтовавшиеся дети — иксиане хотели в поставленных ею узких пределах, где жизнь неминуемо завершалась переходом в небытие, восторжествовать над этим небытием, хотели обрести телесное бессмертие, блистательно утвердив тем самым превосходство человеческого — именно человеческого — духа над материей.

На борьбу со смертью (к этому я хочу привлечь ваше особое внимание) иксиан вдохновляло не простое желание самосохранения, вовсе нет: они стремились к бессмертию не столько ради самих себя, сколько ради других. Любой обитатель Икса спокойно переносил мысль о том, что его собственное существование когда-нибудь оборвется; но с чем он никак не хотел мириться, так это с угрозой еще при жизни потерять дорогих для него людей, — а ему в какой-то степени были дороги все остальные жители планеты.

Изучая древнейшие архивные материалы, ни для кого из нынешних иксиан уже не интересные (впрочем, и не понятные), я обнаружил поразительную цивилизацию, которая не имела ничего общего с нашей, земной. У этой цивилизации было как бы два лица, на первый взгляд не совместимых, по существу же дополнявших друг друга. Мне открылось, с одной стороны, литературное, музыкальное, изобразительное наследие, сохранившееся в более или менее обветшалом виде до настоящего времени: эти произведения искусства, иногда исполненные высочайшей экспрессии, иногда сентиментальные, свидетельствовали о напряженной, яркой эмоциональной жизни тогдашних иксиан; с другой стороны — чрезвычайно развитые наука и экономика, общественные институты, образование, построенные на глубоко рациональных основаниях. Но эта рациональная организация имела целью полный расцвет каждого индивида в окружении его собратьев; она была поставлена на службу любви, причем в самом широком значении этого слова, — начиная от любви к ближнему, кем бы тот ни был и каким бы далеким ни казался, и кончая любовью-страстью, любовью эротической, но утратившей характер эгоизма и агрессии, из-за которых у нас чета влюбленных целиком замыкается друг на друге. Несомненно, этому обществу были знакомы и конфликты: разве половая любовь не предполагает исключительности выбора, предпочтения одного человека всем другим? Тем не менее прежние иксиане, каждый из которых жил ради общего блага (притом что и все вместе жили ради блага каждого), по-видимому, всегда находили выход из тайно переживаемых драматических ситуаций в духе свободного и радостного самопожертвования. И хотя для них, отрицавших всякую возможность загробного утешения, любовь не была сильнее смерти, можно ли считать эти жертвы ложными? Вся история иксиан, на протяжении долгих тысячелетий, предстала предо мной как упорное, последовательное стремление к подлинному торжеству любви. И если они в конце концов добились успеха, то лишь благодаря этой готовности жертвовать собой: за бессмертие пришлось заплатить дорогую цену, но они не посчитались с издержками.

В порыве энтузиазма, который земляне сочли бы безумным, тысячи мужчин и женщин, ясно понимавших, что рискуют собственной жизнью, согласились подвергнуться экспериментам, требовавшимся для совершенствования метода иммортализации. Поскольку целью иксиан было преодоление бренности, тяготеющей над людьми, они сочли неразумным сохранять половую активность человека, которая восполняет ущерб, наносимый смертью, и фактически взращивает для ее серпа все новые и новые колосья. Поэтому они начали со стерилизации всех взрослых, сохранявших способность деторождения, и всех детей, едва те достигали половой зрелости. В дальнейшем было решено давать подросткам достигнуть как минимум двадцатилетнего возраста и лишь после этого подвергать их той последовательности операций, которая должна была сделать плоть нетленной, — так как между двадцатью и тридцатью годами тело, уже сформировавшись, но сохраняя относительную пластичность, находится в состоянии, позволяющем наилучшим образом перенести искомую трансформацию, растягивавшуюся на несколько лет — время, необходимое для отмирания половых органов. Речь не шла о хирургическом вмешательстве, посредством которого создавались бы некие бессмертные евнухи, однако же и совместить плотское нетление с сохранением способности деторождения и ее атрибутами было абсолютно невозможно. Опуская многие детали, я сказал бы, что описываемая трансформация сводилась к установлению в организме идеального и стабильного баланса всех процессов обмена и внутренней секреции, при котором шлаки испаряются через кожу, — так, чтобы исключить всякую возможность дальнейших телесных изменений. С другой стороны, изменялась и пища, которую организм начинал получать после такого преобразования: она усваивалась полностью, не оставляя никаких отходов, — что должно было привести, и в действительности привело, к постепенному исчезновению органов испражнения.

Благодаря высочайшему уровню развития, достигнутому наукой иксиан, эта трансформация, кажущаяся нам, жителям Земли, утопической и экстравагантной, была безупречно продумана в теоретическом отношении; однако на практике она оказалась чрезвычайно рискованной, крайне опасной и для детей, очень часто ее не выдерживавших, и, еще в большей степени, для взрослых, из которых уцелело лишь несколько десятков тысяч (их-то я и принял за представителей другой расы). Чтобы один из пятерых жителей планеты стал бессмертным, остальным четверым пришлось пожертвовать своей жизнью. В конце концов и мужчины, и женщины (последние несколько позже) были преобразованы в единый тип, напоминающий подростка, — плоская грудь, впалый живот, узкий таз, длинные ноги, — который так поразил меня в первый день и который впоследствии я увидел воспроизведенным в десятках, сотнях тысячах особей.

Навсегда стабилизированные, остановленные в том возрасте, когда их плоть давным-давно, много столетий назад, обрела нетление, теперешние иксиане могут быть названы дважды детьми любви — любви эротической, поскольку их, как и нас, произвело на свет половое влечение, и, если прибегнуть к языку наших старинных богословов, любви-милости, поскольку они обязаны своим существованием — своим «спасением» — неисчислимым и совершенно бескорыстным жертвам. Но тут же добавлю: бескорыстным с нашей, земной точки зрения, а не с точки зрения тех иксиан, которые добровольно пожертвовали собою ради других. Члены древнего иксианского общества, как я уже говорил, были сплочены воедино, все они были причастны общей радости, страданию, надежде; бессмертие, обретаемое немногими, бросало свой отсвет на миллионы других, вкушавших его через их посредство.

Мое изложение, конечно же, крайне схематичное, целиком строится на архивных материалах и старых протоколах дискуссий между специалистами в различных областях знания. Я не располагал другими сведениями о том, как совершился переход из человеческого состояния в новое, которое можно с равным правом называть и «сверхчеловеческим», и «нечеловеческим». Хотя иксиане охотно отвечали на мои вопросы, касавшиеся их теперешней жизни, они не могли ничего сказать ни о том, как стали бессмертными, ни о своем прошлом. Они ощущали свое бессмертие, они его сознавали, но уже не помнили, что эта привилегия была оплачена другими. И причиной тут был не провал в памяти, который когда-нибудь могло заполнить внезапное воспоминание, — это было неведение совсем иного рода, объяснявшееся их глубоким безразличием к тому, что происходило в давнем прошлом. Когда я заводил об этом речь, они слушали меня благосклонно, но не понимали смысла моих слов; если же я проявлял настойчивость, они, по-прежнему улыбаясь, отходили в сторону. Между ними и теми, кто их породил, разверзлась пропасть. И только я, чужестранец, гость с другой планеты, мог хоть в какой-то степени сопоставить эти два мира, отличавшиеся друг от друга так, как если бы их разделяли сотни световых лет, — разрыв, ставший прямым следствием тех перемен, которые повлекла за собой утрата сексуальности. На этом пункте я и сосредоточил мои изыскания.

Уже в те далекие времена, когда предки теперешних бессмертных мало чем отличались от нас, иксиане хорошо знали, что их тела несут на себе печать смерти: они видели в половых органах что-то вроде тавра, обличавшего их рабское состояние (так у нас клеймят домашний скот), — неопровержимого свидетельства, что индивид, пусть и украшенный званием «личности», ценен не сам по себе, но лишь как передаточная инстанция, как некое место, где вызревают зародыши новых существ, которые со временем его заменят, с тем чтобы в свою очередь быть смененными... и т.д. В плотском соединении они видели прежде всего животный акт: всякий раз, когда, гонимые бичом вожделения, они совершали этот акт, их вновь порабощал естественный порядок вещей, предполагающий, раньше или позже, их неизбежное уничтожение. «Когда мужчина и женщина смешивают свою плоть, вместе с колыбелью нужно готовить и гроб», — гласит старинная иксианская пословица. И разве не то же самое имел в виду один из наших древних философов, сказавший, что отец, глядя на своего ребенка, видит собственную смерть?

С отчаянной решимостью восставшие против смерти и ее лицемерного подручного, но в то же время принужденные вместе со всем живым повиноваться древней, полученной свыше заповеди «плодитесь и размножайтесь», иксиане создали особое представление о любви и возвели это чувство в высшее достоинство. И когда они попытались сделать своих детей бессмертными, могло показаться, что любовь, освобожденная от телесных потребностей, до конца очеловеченная, обретет какие-то новые формы и расцветет еще более пышно. Хотя некоторые, судя по записям предварительных дискуссий, были настроены весьма сдержанно, большинство, поддавшись общему одушевлению, вызванному близостью к предмету столь давнего и ревностного стремления, не внимало благоразумным голосам. «Как только догорят дрова — говорили скептики, — угаснет и пламя». Случилось именно то, чего они опасались.

Понятно, что любовь в двух наиболее развитых ее формах — та пылкая, нежная, самоотверженная любовь, что существует между родителями и детьми, и та, что соединяет влюбленных, — в мире бесполых и нетленных существ сохраниться не могла. Но разве новая, братская любовь не должна была вобрать в себя весь потенциал человеческих эмоций? Оказалось же, что любовь вообще исчезла, уступив место гораздо более спокойному чувству — ровной благожелательности. При абсолютной неуязвимости тела, в любой момент восстанавливающего физиологическое равновесие благодаря собственным внутренним ресурсам, эмоции, отсеченные от своих органических корней, застыли на более или менее постоянном уровне, который в прошлом, по-видимому, был бы сочтен неестественно низким. В мире, где все потребности легко удовлетворялись, где царило блаженное наслаждение совместной трудовой и интеллектуальной деятельностью, где исчезли все формы государственности, все виды принуждения, образовалось общество свободных личностей, в котором непроизвольно, сама собой, установилась гармония. Однако эти личности, как ни парадоксально, казались лишенными именно личной, частной жизни: их чувства лежали на поверхности, и сами они, насколько я мог судить, были совершенно прозрачны друг для друга. В первые дни иксиане до того не различались в моих глазах между собою, что у меня возникало впечатление, будто я повсюду вижу одного и того же человека. Со временем проступили кое-какие различия, но и они не выходили за пределы единого типа; то же самое, как я заметил, наблюдалось на уровне психики. Конечно, полного тождества здесь и быть не могло — ведь каждый обитатель планеты нес в себе определенное биологическое наследие, у каждого была собственная история жизни, бравшая отсчет от младенчества и кончавшаяся временем стабилизации. Но эти различия были минимальными, и я, привыкший на земле к гораздо более выраженному разнообразию, не мог с первых дней оценить столь тонкие вариации, — отсюда и заблуждение, в котором я поначалу пребывал. В дальнейшем, беседуя с иксианами, присутствуя на их рабочих совещаниях, я был вынужден признать, что и тут обманулся на их счет. Если допустить, что человеческое тело имеет два полюса — органы размножения и мозг, — то у бессмертных последний оттянул к себе все еще сохранявшиеся в них эмоциональные силы: утратив пламенность чувств, они обрели взамен необыкновенную пламенность мыслей, которые поражали меня своей стремительностью, интенсивностью. И некоторые из них — как раз те, что были наделены бессмертием уже в зрелом возрасте, когда интеллект достигает полного расцвета, — явно превосходили в этом отношении остальных, с особенной отвагой и дерзостью открывая новые пути, ведущие в будущее. При этом они, по-видимому, не отдавали себе отчета в источниках своих познаний, не помнили имен своих великих предшественников, — хотя, как известно, научное знание всегда опирается на уже созданный фундамент и настоящее науки включает в себя ее прошлое: пока не теряют своего значения полученные ранее результаты. Но иксиане, повторю еще раз, уже не помнили, каким изменениям они некогда подверглись, что могли при этом потерять или приобрести, — породивший их мир попросту перестал для них существовать. И тем не менее...

Я все лучше сознаю, господа, насколько трудна моя задача, — ведь по мере изучения жизни бессмертных я обнаружил, что она была более сложной, разнообразной, богатой оттенками, чем казалось вначале, и даже таила в себе некоторые противоречия. У вас может возникнуть впечатление, будто меня окружало что-то вроде земного рая, а между тем это было совсем не так. Впрочем, подобно чете наших легендарных прародителей до ее падения, бессмертные не ведали добра и зла, они были невинны; может быть, лучше сказать иначе — чужды нравственности.

Я был единственным на Иксе, кто ложился спать: каждый день в определенное время я удалялся в комнату, предоставленную в мое распоряжение. Бессмертные же не отдыхали никогда. Усталость была им незнакома: едва кончив заниматься одним делом, они немедленно принимались за другое. Я все не мог понять: откуда в этом случае взялась затененная комната с кроватью, где я провел первую ночь, и другие такие же спальни, которые мне довелось увидеть позже? Наконец я заметил, что хотя иксиане не нуждались в отдыхе, некоторые из них время от времени испытывали потребность уединяться в темном помещении и по нескольку часов проводить там в лежачем положении. Я долго не мог найти этому объяснения и, еще дольше не решаясь отказаться от упрощенных представлений, сложившихся у меня поначалу, пришел к выводу, что они предаются грезам. Эти существа, чья жизнь, на первый взгляд, целиком исчерпывалась взаимодействием с другими, всегда поглощенные какой-нибудь совместной работой, существа, которых я считал внутренне полыми, оказывается, сохраняли способность замыкаться в самих себе. Так значит, у них все же была какая-то тайна? Но что им грезилось во время уединения? Без сомненья, их видения не могли быть навеяны повседневной жизнью, не были отражением и отзвуком — пусть даже самым отдаленным — состояния бодрствования. Иначе эти мечтатели, с обычной для моих хозяев откровенностью и любезностью, отвечали бы на мои вопросы, когда я, побуждаемый любопытством, осторожно пытался вызвать их на разговор. Но никто из них не мог сказать мне и слова: как они ни старались понять, что с ними происходит, их усилия оставались напрасными. А между тем они возвращались оттуда с совершенно необычным выражением лица, с какой-то блуждающей, медленно гаснущей улыбкой, которую я ни разу не видел на их губах при других обстоятельствах. По всей видимости, им достаточно было остаться в одиночестве, прервать контакт с окружающим миром, чтобы соприкоснуться с миром иным, закрытым для их сознания. Но что они переживали в этом опыте, так сильно изменявшем их ясные и бесстрастные лица? Может быть, любовное наслаждение? До перехода в бессмертное состояние они успели узнать это чувство, и воспоминание о нем, несмотря на полное физическое перерождение, могло сохраняться в глубине их тела. Но понять, что это такое, иксиане были уже не в состоянии. Оно тревожило их, привлекало самой своей загадочностью, и они уступали желанию вновь и вновь его испытать. Мне невольно приходили на ум наши земные наркоманы. В этом совершенном мире как будто существовала трещина, через которую в него могло вновь проскользнуть зло...

Не считая этих «перерывов», бессмертные, если только им не нужно было работать в парках, проводить опыты в лабораториях или участвовать в научных совещаниях, посвященных, как правило, обсуждению физико-математических проблем, находились в постоянном движении. Они перемещались с места на место, пели, танцевали, предавались различным играм, демонстрируя при этом удивительную ловкость и грацию, которыми я не переставал восхищаться. Я часто пребывал в неподвижности, рассматривая прекрасные иксианские пейзажи, и эта особенность моего поведения крайне удивляла иксиан: они спрашивали, почему я вдруг остановился и застыл, ничего не делая. Тот в высшей степени напряженный, хотя и чисто внутренний род деятельности, каким является эстетическое созерцание, был для них чем-то совершенно непонятным. Именно этим объяснялся и столь необычный, приводивший меня в замешательство, характер их искусства: все их произведения были только мимолетными импровизациями. Важным для них был не результат творчества (если они вообще знали значение этого слова), но лишь само по себе проявление творческой активности. Если я хотел записать какую-либо песню или стихи, поразившие меня своей необычной формой, и просил повторить их еще раз, они тут же сочиняли нечто совсем иное. Рисунки и картины бессмертных отличал распространенный у нас когда-то стиль, называемый нефигуративным. Я старался копировать их как можно скорее, потому что иксиане, едва завершив свои творения, немедленно их стирали, чтобы нарисовать другие. Используя легкие строительные материалы, они в считанные часы возводили прекрасные дома, но когда мне спустя недолгое время случалось бывать в тех же местах, я видел, что там уже высятся другие здания. Без всяких видимых причин они меняли планировку своих парков, прокладывали новые каналы.

Что особенно поражало в безостановочной деятельности иксиан, для которой они часто были вынуждены изобретать искусственные предлоги, так это ее быстрота. В сравнении с этой ошеломлявшей меня ураганной скоростью ритм нашей современной жизни, который мы считаем бурным, можно назвать безмятежным, ленивым. А ведь время, столь скудно отмеренное нам, землянам, льется на Иксе мощным, неиссякаемым потоком. Чем объяснялась эта торопливость — впрочем, нисколько не лихорадочная, но размеренная, выверенная? Что она означала?

Я уже в первые дни понял, что бессмертные испытывают глубокое безразличие к своему прошлому, каким бы близким оно ни было. Позже я пришел к выводу, что их психическое настоящее также сведено почти к нулю, что, занимаясь тем или иным делом, они в эту же самую минуту мысленно уносятся вперед, всецело захваченные тем, что должно произойти в следующий момент времени. Я уяснил для себя причины этого отношения ко времени только под конец моего пребывания на Иксе, после бесед с некоторыми из моих хозяев — теми, кого у нас на земле назвали бы философами. Прежде чем коснуться этого предмета, я считаю необходимым уточнить, во избежание весьма важных недоразумений, два пункта. Во-первых, плотское нетление не означало, что иксиане были защищены от гибели. Во-вторых, они обрели не вечную жизнь, но жизнь нескончаемую.

Смерть уже не была составной частью их природы, точнее, той новой природы, которой они были наделены в результате стабилизации. На Иксе больше не существовало так называемой естественной смерти — однако светоносная плоть иксиан, уязвимая и хрупкая, могла оставаться невредимой только в определенных искусственных условиях. На земле она разрушилась бы почти моментально. И даже на Иксе возможность несчастных случаев была устранена не до конца: малейшая оплошность в приготовлении пищи, неосторожный бросок мяча во время спортивной игры, неловкое движение на берегу озера могли вновь низвести иксианина на тот уровень, где пребываем мы, жалкие земляне. Но меня уверили, что ничего такого здесь еще ни с кем не приключалось, — правда, в устах моих хозяев эти уверения не слишком много значили... Во всяком случае, мне не удалось получить сведений о подобных происшествиях, которых, без сомненья, они не могли, да и не захотели бы скрыть. Тем не менее смерть не вовсе покинула Икс, только притаилась где-то. Когда вначале иксиане показались мне по-детски беззаботными, это было очередным моим заблуждением, — они хорошо понимали, какие опасности их окружают. Но они полагались на свои знания, на быстроту и точность своих движений. И все же, хотя они в совершенстве знали свою планету, которая во многом была творением их рук, мне казалось, что под этой острой настороженностью, под этим любопытством, пробуждаемым в них любыми, самыми пустячными отклонениями от привычного хода вещей, кроется какая-то глубоко запрятанная тревога. Особенный же интерес у всех бессмертных, пока я оставался на Иксе, вызывала моя скромная персона. Я был для них единственной неразрешимой загадкой, и они буквально забрасывали меня вопросами, внимательно разглядывали, впиваясь в меня своими огромными блестящими глазами, похожими на прожекторы. Эти вопросы, задаваемые без всякого стыда и стеснения, были подчас такими, что я не мог удержаться от смеха, — всегда при этом повергая в недоумение моих собеседников. Смех, как и слезы, был им совершенно чужд и непонятен.

Не знаю, господа, нужно ли подробно объяснять вам различие между нескончаемостью и вечностью. Вы помните определение великого греческого мыслителя: «Время есть движущееся подобие вечности» 8. Вечность и нескончаемость несовместимы, они взаимно исключают друг друга. Вечность — это реальная, «благая» бесконечность, это, говоря языком Гегеля, абсолютное настоящее, мгновение, в котором сосредоточены и объединены три измерения времени. Нескончаемость — это бесконечность потенциальная, бесконечность «дурная», это всегдашняя возможность добавить к сколь угодно большой величине новую величину, это «трансфинитность» (я использую этот термин в специальном математическом значении, приданном ему Кантором). Поэтому нескончаемость — иначе, безграничное время, — в принципе не может разрешиться вечностью: чтобы перейти от одного к другому, требуется вмешательство чего-то вневременного, условно говоря, «чудо», вроде христианского страшного суда, завершающего человеческую историю, которая сама по себе не предполагает обязательного завершения и могла бы продолжаться без конца. Согласно христианскому учению, рай вечен, блаженное созерцание, которому предаются избранные, есть абсолютное настоящее; ад же нескончаем, мучения осужденных никогда не исчерпаются. Для бессмертных реальная бесконечность была лишь условным понятием, противопоставленным понятию потенциальной бесконечности и занимавшим известное место в их математических рассуждениях.

Так было на Иксе не всегда: в давно миновавшую эпоху великих религий здешним мистикам был знаком восторг, который вырывает человека из времени и позволяет ему на какое-то мгновение, подобное вспышке молнии, соединиться с Абсолютом (как бы последний ни назывался). Было ли это озарение чисто субъективным и иллюзорным, как утверждали скептики, или же речь шла об откровении трансцендентного порядка, для нас сейчас не важно. Факт остается фактом: тогдашние иксиане видели в вечности не только абстрактное понятие, она могла переживаться ими в мистическом опыте. И не тогда ли это переживание бесповоротно исчезло из их жизни, когда для них перестал существовать потусторонний мир? Позволю себе напомнить, что мистики, пытаясь выразить невыразимое, обычно прибегали к языку влюбленных — единственному, который, по их мнению, был способен передать, пусть косвенно, то, что ускользает от обычной речи. Разве плотское соединение, очищенное любовью, не становится земной проекцией слияния любящей души с Богом, символическим отражением этого слияния? Разве в высший момент близости влюбленные не переживают одновременно и смерть, и блаженство, не исторгаются из времени, чтобы мгновением позже низвергнуться в него вновь? Так или иначе, с утратою пола бессмертные оказались необратимо отрезанными от этого опыта, который, быть может, только и был способен приоткрывать им вечность.

Любой из нас, жителей земли, когда-нибудь должен умереть: можно сказать, мы все как бы не до конца умерли. На Иксе я находился среди существ, которые не до конца стали богами: бессмертные, как олимпийцы, они тем не менее не обладали — еще не обладали — всей полнотой божественного могущества. И я, глядя на них, постоянно задавал себе один и тот же вопрос: почему эти люди, располагающие временем (в самом сильном, буквальном смысле слова) и знающие, что раньше или позже наверняка реализуют наиболее дерзкие свои стремления, не могут попросту наслаждаться жизнью в райском саду, которым стала их планета, — как то, несомненно, делали бы мы? Мне была непонятна эта всезаполняющая активность, эти шарящие взоры, исполненные жгучего любопытства, и, прежде всего, эта странная нетерпеливость: едва поставив перед собой цель, они, казалось, считали обязательным немедленно, тут же, ее достигнуть, как если бы от этого зависела их участь... Но их участь и вправду от этого зависела.

Лишь позже я сообразил, что и этот, и все другие вопросы, которые меня тревожили, объяснялись тем, что я смотрел на моих хозяев глазами жителя земли. Я упускал из виду принципиальное значение того факта, что иксиане, остановленные в определенном возрасте, уже не испытывали никаких телесных изменений, как то постепенно происходит с любым из нас. Мы, как и все земные существа, движемся сначала по восходящей, потом по нисходящей линии. Мы причастны ко времени, у нашей жизни есть какая-то история. Иксиане же — начиная с того далекого дня, когда они, очистив свою плоть, покинули клиники и лаборатории, — стали непричастны ко времени, они были навсегда оторваны от своей личной истории. Их можно было сравнить с человеком, стоящим на берегу и глядящим на реку: все вокруг них пребывает в постоянном движении, но они сами неподвижны, исключены из этого движения; ход времени отмечен для них лишь их собственным сердцебиением и дыханием. Казалось бы, созданы все условия, позволяющие им быть бессмертными, и все же в подлинном смысле слова они еще таковыми не стали: они были не более бессмертны, чем любое сверхпрочное вещество — золото, платина. Подлинное бессмертие оставалось для них целью, которой еще предстояло достигнуть, и для решения этой задачи им нужно было соприкасаться со временем, нужно было действовать — как физически, так и интеллектуально. Как только я это понял, мне стало понятным и их поведение. Если бы иксиане перестали действовать, они тут же окаменели бы, они стали бы уже не субъектами истории, но вещами среди других вещей. То, что я называл их торопливостью, диктовалось лишь необходимостью постоянной деятельности, которая не позволяла возникнуть даже малейшей пустоте. Их нетерпеливость была лишь внешним проявлением присущего им способа переживать время. Для нас все на свете либо происходит сейчас, либо уже произошло, либо еще должно произойти. Для них того, что должно произойти, не существует: существует только то, что надлежит сделать. То психическое настоящее, которого, как мне казалось вначале, у них вовсе не было, на самом деле и было не чем иным, как этим долженствованием. На земле между первыми мечтами о межпланетных путешествиях и их осуществлением сменилось не одно поколение, тогда как здесь, на Иксе, какими бы ни были проекты, созданные бессмертными, их спустя сто, тысячу лет осуществят те же самые люди, что окружают меня сейчас. Я употребляю здесь будущее время, но они сами употребили бы настоящее, так как для них это осуществление уже входит, включается в их настоящее. Иначе говоря, они одновременно пребывают во всех моментах своего будущего — в той мере (подчеркиваю), в какой они его созидают. И пределы этого будущего-настоящего постоянно раздвигаются, потому что один проект влечет за собой другой.

Они, впрочем, не скрыли от меня, что не все способны выдерживать этот бешеный ритм и что на Иксе имеются, хотя и в очень небольшом числе, «больные», которые содержатся в своего рода домах отдыха. Поскольку изменить их состояние с помощью лекарств оказалось невозможным, было решено прибегнуть к психотерапии, также не давшей сколь-либо осязаемых результатов. Эти иксиане смогли кое-как перенести стабилизацию, но оказались и телесно, и умственно слишком слабыми, чтобы выполнять те обязанности, к которым призывало их второе рождение. На мой взгляд, они были обречены: со временем их ждала кататония, крайнее изнурение... Не придется ли тогда нормальным иксианам ликвидировать несчастных, перестав их кормить? Если, конечно, у этих жалких существ не хватит сил самим покончить с собой... Я допускаю, что на Иксе уже происходили самоубийства, но подтвердить эту догадку было нечем. Мне случалось беседовать с такими иксианами, и среди них я узнал некоторых частых посетителей темных комнат. Из этих бесед я извлек парадоксальный вывод: наслаждаться жизнью, безоглядно предаваться ее радостям дано только смертным. Хотя бессмертным никак не удавалось довести построение своего будущего до конца, оно тем не менее не выпускало их из своих тисков: это был бесконечный туннель, который медленно, неостановимо втягивал их в себя, — отсюда их страх, ностальгическая тоска по неопределенности загробного мира, даже нежданные возвращения давно исчезнувших верований. Но разве жителями земли не овладел бы точно такой же страх, окажись они перед перспективой бессмертия, которое состояло бы лишь в бесконечном продлении их теперешней жизни?

Приступая к заключительной части моего доклада, я чувствую некоторое беспокойство. Я и так подверг благожелательность, с которой вы меня слушали до сих пор, суровому испытанию, но то, что я собираюсь вам рассказать теперь, еще менее правдоподобно, — и я опасаюсь, как бы вы не решили, что я грежу наяву или принимаю всерьез какие-то дурацкие бредни. Не подумайте только, что я считаю бессмертных душевнобольными, которые, как в известной притче, объявили сумасшедшими своих здоровых сограждан и заперли их в лечебницах. Если упрямо держаться за привычный для нас образ чувств и мыслей, зачем тогда вообще предпринимать все эти межпланетные экспедиции, которые приносят нам одну неожиданность за другой и требуют мучительного пересмотра основополагающих представлений, укоренившихся в нашем сознании? Когда иксиане рассказывали мне о стоящих перед ними целях, я считал нужным выслушивать их со всей серьезностью, даже если мой здравый смысл обитателя земли находил эти цели нереальными, — ибо увиденное мною со времени моего прибытия на Икс заставляло меня ставить под сомнение истины, которые прежде казались незыблемыми, и более терпимо относиться к тому, что считали истиной другие. Впрочем, иксиане не притязали на монопольное владение высшей Истиной. Эта Истина, согласно их взглядам, не единственна, но множественна, и в своих проектах они исходят из вполне последовательной концепции мироздания, по-моему, нисколько не уступающей в этом отношении тем, что существуют на земле, — как вам известно, весьма многочисленным и противоречивым.

«В начале было дело». Эта фраза из гетевского «Фауста», на мой взгляд, достаточно хорошо выражает философию иксиан. Нет ничего заранее данного, все нужно создать, инициатива же целиком и полностью принадлежит человеку, — причем человек этот нисколько не похож на платоновского демиурга, который обрабатывает уже имеющуюся бесформенную материю. Материя для них и не существует иначе как в самом действии, придающем ей некую форму, в действии, посредством которого человек сам себя создает и определяет. Таким образом, на Иксе порядок предшествует беспорядку, хаос полагается космосом, природа — культурой, безмолвие — словом, пространство — жестом. Человек встречает лишь те границы и преграды, которые ставит себе сам, и не может не ставить: они подразумеваются самой его деятельностью. Истинность этой концепции — истинность в понимании иксиан — для них подтверждается тем, что они бессмертны и стяжали бессмертие собственными силами, используя научные методы. Коль скоро наука способна изменять мир и делать его понятным — значит, с ее помощью человек возвращает себе то, что в некотором роде ему принадлежит. Однако задача, которую иксиане пытаются решить теперь, показалась мне, когда я выслушал их объяснения, заведомо неразрешимой.

Рассуждение, у которого нет конца, не имеет смысла, и точно так же обстоит дело с нескончаемой деятельностью. Она не-осмысленна: ведь любое действие получает смысл только в том случае, когда имеет какое-то завершение (в обоих значениях этого слова), когда устремляется к чему-то иному, к той цели, которой это действие подчинено. (Обратное утверждение неверно: смерть, кладущая предел нашему существованию, еще не делает его осмысленным. Конечность существования — необходимое, но не достаточное условие обретения им смысла.) Спору нет, многие частные действия, совершаемые бессмертными, имеют смысл, — например, выращивание цветов, из которых они извлекают сок, служащий источником необходимых питательных веществ. Но само их существование, не имеющее конца, лишено смысла: оно абсурдно, потому что все их действия отсылают лишь друг к другу, так сказать, гонясь за собственным смыслом и никогда его не настигая. Остается только допустить, что непрестанная деятельность может быть самоцельной, что она обладает каким-то имманентным смыслом и, тем самым, имеет чисто игровую природу: бессмертные разыгрывают некую партию, которая никогда не завершится. Я уже отмечал, что их искусство представляет собой не более чем игру; к игре, правда, лишь отчасти, сводятся и тонкие интеллектуальные упражнения иксиан. Однако их научные исследования имеют практическую цель: подчинение природы замыслам человека; именно в этом и состоит задача, которую ставит перед ними бессмертие — драгоценное и вместе с тем хрупкое благо, постоянно грозящее вырваться из их рук. Раньше или позже иксианам, по-видимому, удастся полностью «денатурализовать» их планету и, как следствие, изгнать с нее все неожиданное, все случайное. Но Икс представляет собой только часть планетарной системы, которая вращается вокруг звезды, называемой нами Альфа Центавра; наблюдая эту звезду в течение тысячелетий, иксиане с достаточной степенью точности предвидят ее эволюцию: переход в состояние «белого карлика» и, наконец, взрыв, который положит конец их существованию. В случае необходимости они готовы изменить орбиту, по которой движется их планета. Это, впрочем, ничего не решает: планетарная система, к которой принадлежит Икс, входит в нашу галактику, а та — в группу галактик... Надо ли продолжать? Сражаясь с целой вселенной, бессмертные обречены на бесконечное преследование цели, отодвинутой в бесконечность. Проблему можно сформулировать и по-другому: иксиане свободны, но их свобода ограничена некоторыми условиями; со временем они могут постепенно преодолеть эти ограничения, но как только это произойдет, тут же явятся другие — более фундаментальные, более общие. Им никогда не обрести безусловной свободы, им никогда не удастся свободно созидать условия, которые обеспечивали бы им свободу.

Когда я привлек внимание иксиан к этому обстоятельству, наивно ожидая, что мое замечание их смутит, они мне ответили так: «Вы, земляне, приговорены к смерти, — но что такое смерть? Это невозможность всего, что возможно. Мы бессмертны — но что такое бессмертие? Это возможность всего, что невозможно».

Не слишком удовлетворенный этим ответом, я попросил уточнить, что они имеют в виду. Тогда они открыли мне главный замысел, которым вдохновлены все их работы и о котором они раньше не обмолвились даже словом, боясь, судя по всему, меня шокировать. То, что я узнал, не столько шокировало меня, сколько поразило, хотя за время моего пребывания на Иксе я уже привык ничему не удивляться. Решение, найденное, или, по меньшей мере, намеченное бессмертными, снимает проблему самым радикальным образом... но какой ценой! — ценой принесения в жертву их плоти, призванной жить in saecula saeculorum. Поскольку все трудности, которые они встречают на своем пути, связаны с пространственностью человека, нужно, считают они, лишить его этого качества, нужно его деспациализировать. Как известно, человек — это не душа, имеющая придатком тело, но существо из плоти и крови; его структура предполагает пространственность точно так же, как она предполагает разумность. Задача, стало быть, состоит в том, чтобы преобразовать эту структуру: устранить из нее тело, оставив только разум, и тем самым вывести человеческое существо за пределы пространственно-временного универсума. Они тщетно пытались мне растолковать, как именно они могли бы этого достигнуть (я употребляю здесь сослагательное наклонение, они использовали настоящее время изъявительного). Вы, конечно, скажете, что тут и понимать нечего, что это просто бред. И вот что странно: после возвращения на землю мне, как и вам, это тоже кажется бредом. Но там, на Иксе, я верил всему, что говорили мне эти чистые, светлые, воздушные существа, рядом с которыми я чувствовал себя грузным, тупым, погрязшим в своей животности. Попытаюсь так или иначе представить их точку зрения: они намерены, избавившись от тела и последних следов эмоциональности, преодолеть все внешние ограничения, стать чистыми интеллектами, представляющими собой causa sui и в силу этого абсолютно свободными, — я бы сказал, ничего не чувствующими ангелами. Тогда их нескончаемость превратится в вечность: произойдет чудо, и это чудо сотворит их наука, их техника. Они перейдут от потенциальной бесконечности к бесконечности реальной. «Но тело — заметил я им, — образует основу вашей индивидуальности; как только вы утратите локализацию, вы перестанете отличаться друг от друга, вы будете уже не ста миллионами человек, а Единым, не богами, а Богом, не чем иным, как мыслью, мыслящей самое себя, Богом одного из наших философов, жившего три тысячи лет назад». — «Наверно, это был очень умный человек, — ответили мне они, — мы были бы рады видеть его среди нас».

Заметьте: бессмертные, сами того не зная, хотят достигнуть такого же всеобъемлющего единства на уровне мышления, к какому их предки приблизились на уровне эмоций.

Я кончил, господа. Теперь, думаю, вы понимаете, почему я решил не публиковать эту часть моего доклада до того, как изложу вам, хотя бы в основном, ее содержание. Передаю вам этот документ и все необходимые приложения: иллюстрации, магнитофонные записи, расшифровки моих бесед со специалистами — биологами и врачами, детально объяснившими мне метод перехода в бессмертное состояние. Вооруженные опытом иксиан, мы смогли бы избежать тех ужасных потерь, которые понесли они. Итак, бессмертие, можно сказать, у нас в руках.

Решать вам.

1           К дружескому кругу «шлецерианцев», наряду с Г. Пиконом, принадлежали Ж. Пуле, с которым Шлецер часто полемизировал и которому посвятил свой «Секретный доклад», Ж. Руссе, И. Бонфуа, Ж. Старобинский. Показателен отзыв о Шлецере Ж. Старобинского, цитируемый в статье Г. Пикона: «Его взыскательность помогала нам

обрести большую чистоту, ясность мысли — в духе Веселой Науки. Мне он представляется ректором какого-то тайного университета (подлинного университета). <...> В наших сердцах он навсегда останется нашим первым читателем». Шлецер был близок к редакции издававшегося в 1967—1972 гг. журнала «Эфемер», созданного Г. Пиконом, Ж. Дюпеном, И. Бонфуа, Л.-Р. Де Форе, А. Дю Буше, к которым позже присоединились П. Целан и М. Лейрис.

2           Кроме трехтомного собрания основных сочинений Шестова, Шлецером были переведены на французский язык «Записки сумасшедшего», «Шинель», «Нос», «Невский проспект» Гоголя, «Герой нашего времени» Лермонтова, «Казаки», «Смерть Ивана Ильича», «Хозяин и работник», «Война и мир» Л. Толстого, «Записки из подполья», «Бедные люди», «Бесы» Достоевского, «Леди Макбет Мценского уезда», «Очарованный странник» Лескова, «Князь Серебряный» А. Толстого, «Скучная история» Чехова. 

3           Цитирую по: Picon GaСtan. Les formes et l’esprit (la pensОe de Boris de Schloezer) // Schloezer Boris de. Pour un temps. Paris: Centre Georges Pompidou; Pandora Editions, 1981. P. 61—66.

4           Ср.: Rousset Jean. Pour Boris de Schloezer // Ibid. P. 37—40.

5           См.: Эткинд А. Хлыст. Секты, литература и революция. М.: Новое литературное обозрение, 1998. С. 24, 71, 89 и др. В этом контексте заслуживает внимания предположение, которое высказал на вечере, посвященном памяти Шлецера, один из его младших друзей, поэт Ив Бонфуа: анализируя «Секретный доклад», он заметил, что биотехнологический метод «иммортализации», описанный в новелле, по-видимому, был для автора лишь метафорой и что «непосредственный и глубинный источник этой метафоры нужно искать в теософских и мистических учениях, которые были ему знакомы из истории аскетики, — может быть, в тех, что существовали в России». См.: Bonnefoy Yves. Boris de Schloezer // Entretiens sur la poОsie. Paris: Mercure de France, 1990. Р. 129—130. 

6           Жорж Пуле (1902—1992) — бельгийский литературовед, автор книг о Бальзаке и Прусте; основные работы Пуле посвящены проблемам художественного пространства и времени.

7           Много есть чудес на свете,// Человек — их всех чудесней (пер. С. Шервинского и Н. Познякова). Греческое слово, соответствующее «чудесам» и «чудесному» в русском переводе, может также значить «ужасное», «чудовищное».

8           Платон, «Тимей», 37d.



Версия для печати