Жолковский А.К. МИХАИЛ ЗОЩЕНКО: ПОЭТИКА НЕДОВЕРИЯ. - М.: Языки русской культуры, 1999. - 392 с. - 2000 экз. - (Язык. Семиотика. Культура)

Провозвестником основной идеи этой книги можно считать Владимира Набокова, который (вслед за Пушкиным) второе "наше все". В интервью Альфреду Аппелю (сентябрь 1966 г.) на вопрос: "Нравятся ли вам какие-либо писатели, целиком принадлежащие советскому периоду?" - он отвечает так: "Было несколько писателей, обнаруживших, что если они станут придерживаться определенных сюжетов и персонажей, то сумеют вывернуться - политическом смысле… В итоге Ильф с Петровым, Зощенко и Олеша ухитрились опубликовать несколько безупречных по качеству литературных произведений…" Поправим мэтра. "Вывернуться" - да, только вот не в политическом смысле, а в экзистенциальном. Книга Жолковского о том, как Зощенко "выворачивался", сочиняя "определенные сюжеты и персонажи", "придерживаясь" их; и о том, как он, в конце концов, смог исхитриться и попасть в самые что ни на есть советские писатели вместе с Пастернаком и Ахматовой.

"Михаил Зощенко: поэтика недоверия" - чрезвычайно удачно сконструированная книга. Автор собрал свои разрозненные статьи о Зощенко и, разместив их вместе, в определенной последовательности, вдруг обнаружил, что писал все время один и тот же текст; в результате все пятнадцать глав книги не выглядят собраньем пестрым; основная идея пронизывает их как шампур, не лишая, впрочем, каждый кусочек особого вкуса. Общие, "мотивные" главы сменяются частями, посвященными разбору отдельных текстов, причем разбор этот идет по одной схеме: сначала - "о чем" текст, затем - "контекст", затем - имеющиеся "интерпретации" и "интертекстуальные связи", наконец - выделение намеченных ранее "инвариантов" и финальная "реинтерпретация". На десерт (продолжая гастрономическую метафору, для Зощенко актуальную) автор оставил превосходные приложения, прежде всего - "Указатель понятий и мотивов", где "читатель найдет перечень и некоторую группировку зощенковских инвариантов; однако от сведения их в жесткую иерархию и выделения в особый раздел я сознательно воздержался" (с. 9). И правильно: помимо несомненной научной, этот указатель имеет очевидную художественную ценность; борхесианская идея каталога явлена здесь во всем своем великолепии - мало кто откажется от удовольствия побродить среди причудливых (и жутковатых) страхов и неврозов "жизнерадостного сатирика". Вот лишь один из них (цитирую без индекса страниц): "рука - passim; андрогинная, женская; жесты; заразность; захват, арест; крупный план, голая; лапа; на ручках, под руку; обезвреживание, медиация; отпор; отсечение, безрукость; отъем, хватание, "цоп"; пишущая, авторская; повреждение; позитивная; рукопожатие; сильная/слабая; "ручные" тропы и каламбуры; собственная; чужая, агрессивная, карающая" (с. 376-377). Обратите внимание: даже простое перечисление имеет свою логику и сюжет: оно начинается с руки "женской, андрогинной", а заканчивается рукой "чужой, карающей, агрессивной". Вот вам и весь сюжет о грехопадении.

Объект исследования постулирован следующим образом. "Меня вдохновила идея (выдвинутая моей аспиранткой) спроецировать данные ПВС (повести Зощенко "Перед восхода солнца". - К.К.) на остальной, и прежде всего комический, корпус произведений Зощенко и таким образом получить ключ к сокровенному единству его художественного мира" (с. 7). И далее - редкое в научных книгах признание: "Двигаясь в этом направлении, я почувствовал, что впервые начинаю действительно понимать Зощенко" (там же). Честно говоря, вместо анонимной аспирантки я бы предложил другой источник - фильм Вуди Аллена "Энни Холл". Там зрелый герой-автор, несчастливый в любви, невротически озабоченный, находящийся в вечной контратаке по отношению к окружающему миру, пытается анализировать предыдущую свою жизнь под углом нынешнего опыта и состояния. "Детские", "семейные" эпизоды "Энни Холл" вполне созвучны соответствующим новеллам "Перед восходом солнца", а роль комических зощенковских рассказов 20-х гг. играют не менее комичные сценки из "взрослого" прошлого героя фильма. Сходство усугубляется и удивительной похожестью профессий Зощенко и рассказчика в "Энни Холл": один - писатель-сатирик и юморист, другой - комик, автор комических текстов и гэгов. Профессия и того и другого - смешить, оттого-то они так грустны. Возникает вопрос: а какую роль играет автор "Поэтики недоверия", А.К. Жолковский? Неужели того самого психоаналитика, к которому уже 15 лет ходит герой Вуди Аллена?

И еще, в завершение темы "сравнений". Одна из лучших глав книги - девятая: "Зощенко и Чехов: страх, футляр, случай", особенно то ее место, где автор виртуозно сравнивает Михаила Зощенко с самым знаменитым в русской словесности гимназическим учителем древнегреческого языка - Беликовым, "человеком в футляре". Думаю, эту аналогию можно усугубить. Почему бы не сравнить Зощенко с Йозефом К. - маленьким отважным господинчиком, неустанно хлопочущим по своему непостижимому делу? Есть, впрочем, одна разница. Чувство вины у кафкианского героя присутствует постоянно, лишь нарастая по мере развития сюжета; к Зощенко это чувство приходит лишь во время в период написания "Перед восходом солнца". Сквозной мотив этого сочинения: "я виноват! я виноват!". А потом чувство вины уходит, и Зощенко начинает вопрошать окружающих: почему меня Жданов подлецом назвал? Я георгиевский кавалер! Так выглядел другой "процесс", "процесс Михаила Зощенко".

Но это так, к слову. Обращу внимание не на очевидные литературоведческие достоинства этого новаторского сочинения, а на его историко-культурную составляющую. В "Заключении" Жолковский демонстрирует спектр "исследовательских подходов" к творчеству Зощенко. Все они - от "обвинительного: ортодоксально советского" до "академического: психоаналитического" - так или иначе манипулируют двумя способами интерпретации: "контекстуальным" и "экзистенциальным". Естественно, тот или иной способ зависит прежде всего от историко-культурного контекста самого исследователя. Соответственно Зощенко считали то певцом мещанства, то борцом с мещанством, то мучеником стиля (чуть ли не на манер Флобера), то несчастным невротиком, обратившим свой невроз в литературу лишь в позднем творчестве. В результате оценки актуальности Зощенко-прозаика колебались от пессимистических (уйдет советский контекст, автор отправится в литературную кунсткамеру) до оптимистических (автор такой же человек, как все, соответственно его экзистенциального послания будет актуален всегда). Слава богу, Александр Жолковский избежал этих пошлостей и представил на суд читателя по-настоящему оригинальный вариант. "Экзистенциальное" Зощенко стало, по мнению автора "Поэтики недоверия", основой его "контекстуального"; в свою очередь, "контекстуальное" дало (и в изобилии) материал для "экзистенциального" . Если заострить эту мысль, мы увидим в двух этих последовательных стадиях содержание двух последовательных периодов зощенковского творчества: "комического" и "морализаторско-жизнестроительного". "Параноическая природа детских страхов Зощенко (автора-героя ПВС) как бы заранее сделала его идеальным писателем на "советскую", в частности - "коммунально-квартирную", тему подавления личности. Востребованные действительностью, которая не замедлила оправдать самые худшие опасения, зощенковские неврозы обеспечили ему глубокую созвучность эпохе; воплощение, казалось бы, сугубо личных, но в то же время архетипических экзистенциальных травм обернулось верным портретом исторического момента" (с. 309).

И вот что любопытно. Несмотря на всю "современность", "актуальность", быть может, "модность" исследовательских процедур, выводы Александра Жолковского неожиданно созвучны литературоведческим канонам столетней давности: понимать произведение следует через биографию автора, а биографию - через произведения (правда, теперь биография прочитывается по-другому). "…Речь все время идет о том, что, грубо говоря, зощенковский герой и есть сам автор, только "в разжалованном виде из генералов в солдаты"… В каком-то смысле чуть ли не каждый из зощенковских персонажей говорит: "И я тоже Зощенко": в их страхах, наклонностях, слабостях, реакциях, агрессиях и стратегиях выживания узнаются аналогичные черты их реального автора" (с. 262-263). Возникает вопрос: за что боролись? Какого черта формалисты (и прочие "новые критики") измывались над красивостями биографического литературоведения? Впрочем, сейчас, в эпоху очередного фин-де-съекля, в таком духе много кто и много о чем вопрошает…

Наконец, последнее. В конце 13-й главы автор не выдерживает и проговаривается: "иностранец" из одноименного рассказа не "иностранец" вовсе, а сам Зощенко, впрочем, и не Зощенко, а астроном Тихо Браге, умерший из стеснительности, хотя, в общем, и не Тихо Браге, а и вовсе то ли Гете, ненавидевший очкариков, то ли Наполеон, вечно тянущий руку (см. "Указатель понятий и мотивов") к собственному желудку (см. "еда" в "Указателе"). И все эти господа, кто явно, а кто - тайно (причем так тайно, что об этом и автор-то не подозревает) изображены в недавнем романе Милана Кундеры "Бессмертие". Ход остроумный и впечатляющий; только возникает сомнение: не является ли тогда каталог зощенковских невротических мотивов каталогом - "всеобщим"? И: не пишет ли Александр Жолковский о литературе вообще?

Кирилл Кобрин