Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2018, 292

Стихи разных лет

Из книги «При свете лампы»

 

В год 90-летия Валентины Синкевич, в 2016-м, русско-американские поэты совместными усилиями выпустили сборник избранных стихотворений поэтессы «При свете лампы». Стихи для сборника отбирала сама Валентина Алексеевна; ей принадлежит и название книги.

 

СОЛО

 

Первое, что я помню: были какие-то странные звуки,

нестройные и непонятные, как иностранный язык.

Но из этого хаоса, из радости этой и муки

песня рождалась, к ней мой слух не привык.

 

Ещe не зная слов и не понимая мотива,

я повторяла что-то, стараясь подражать другим,

старалась петь в унисон, слова произносить красиво,

и не могла. А регент был суров и нетерпим.

 

И я ушла из большого и стройного хора,

и вдруг запела, сама сочинив слова и мотив.

И пою сейчас, ни перед кем не опуская взора,

не заботясь, чтоб стих был гладок и голос красив.

 

 

НОЧЕНЬКА

 

Эта ночь, эта ночь,

                 эта ноченька.

Только лучину уже не найти.

Скушно мне,

                 но и тебе ведь не весело,

если мы мимо в пути.

 

Что тебе, что тебе, бедному,

эта оттепель, если зимой

заколдует мороз над бездною

между тобою и мной?

Потому отдаю,

                 не ликуй – не раю,

я его и сама не знаю.

Отдаю тебя просто судьбе –

отсылаю тебя к тебе

в эту ночь,

                 в эту ночь,

в эту ноченьку.

 

 

В НОРВИЧСКОМ УНИВЕРСИТЕТЕ (ВЕРМОНТ)

 

Я пишу отсюда письма длинные, странные.

Сколько дней телефон мой молчит,

будто улетела в иноземные страны я,

где высокие сосны и тяжелых ступеней гранит.

 

Телефон мой молчит. Но перо ворожит над бумагою,

каждый шорох вбирая и каждый вздох.

Шлю приветы я городу с каменной влагою

и жарой, с неизменною рифмой на – ох!

 

Я играю вслепую здесь со студентами:

говорю, как велик непонятный им русский язык.

А деревья сверкают зелеными лентами,

и срываются птицы со щебетанья на крик.

 

Всё здесь: книги, столы и лампы настольные

не похожи на мой домотканый уют.

Не моя Пенсильвания и не моя Калифорния,

а зеленые горы, что прямо из окон растут.

 

И великий отшельник – между изгнаньем и славою –

знаю – путь свой тяжелый не здесь завершит,

где береза могучая с головою кудрявою

по-английски о чем-то мне шелестит.

 

 

ДЕНЬ СВЯТОГО ВЛАДИМИРА НА ФЕРМЕ РОВА

 

О, этот сон, что иных степей привольней!

Если крепко спать – непременно приснится он.

Но на каком инструменте и с какой колокольни

ты услышишь плясовую и погребальный звон?

 

А в День святого Владимира белый ангел,

превозмогая нью-джерсийскую влажную жару,

благословляет люд и воинов, которых спасал Врангель,

и трапезу в этом полурусском бору.

 

Мы стекаемся сюда, уже старые и больные,

на звон колокольный во Владимиров День,

на звон, который звучал вот так еще при Батые –

от больших городов до глухих деревень.

 

И поются лихие песни, и пляшутся пьяные пляски,

купают, обжигаясь, красных черногривых коней,

покуда на автострадах небывалой окраски

станет сверкать лавина автомобильных огней.

 

И я забываю звук иностранной речи

и, срывая голос, кричу какую-то дикую строку,

в которой кони, костры, отголоски Запорожской Сечи...

И до следующего Дня Владимира слово каждое берегу.

 

 

7.30 УТРА

 

Утро – всегда вдруг.

Утром звонит друг

из другого сна,

другого окна.

И я,

        она

отвечаю,

              отвечает

тебе,

        ему

из моего,

               её сна.

И я,

       она

сплю,

         спит,

а телефон

звонит,

            звонит.

И я,

       она

не пойму,

               не поймет,

почему из пустоты

зовёшь ты,

зовёт он,

почему телефон

звонит

в 7.30

           утра...

 

 

ПРИ СВЕТЕ ЛАМПЫ

 

Лампа еще горит, но осень уже посетила мое тело,

и листья падают, и на деревьях не горят.

А в тесном доме моем, когда лампа над книгой горела,

я прислушивалась – чтó твои мысли мне говорят.

 

Тесно жить нам вдвоём, – говорили они. Тесно.

День святой Валентины – день рожденья твоего стиха.

Мы с тобой одной крови, но всё же из разного теста –

только мало от святости – больше у нас от греха.

 

В тесном доме моем лампа горит ночами...

Старая мебель, книги. И соломенный матрац –

тот, из детства, – в моем кошмаре всё вверх ногами –

то всплывет замок, то какой-нибудь Алькатрац.

 

А лампа горит. И рука выводит вот эту строчку.

Мысли твои говорят, что ничего уже не спасешь.

Как перед казнью, ты на груди рванул сорочку,

и кто-то из-за голенища вытаскивает острый нож.

 

Но всё это бред. Вот книги, они со мною от самого детства.

Когда рушилось всё – спасали их и фамильные образа...

В тесном доме моем книги, когда никуда не деться,

когда светит солнце, а будто бы разыгралась гроза.

 

В тесном доме моем картины шепчутся ночами,

они слышат твои мысли и волнуются о моей судьбе,

и стараются усыпить меня красочными речами,

в которых столько неправды, красивой неправды о тебе.

 

Когда прятались в погребе, и бежали чужие солдаты,

предвещая путь на Запад, откуда не возвращаются поезда…

Вспоминается многое, но забываются лица и даты,

и забывается – с какими словами рифмовалась беда.

 

В тесном доме моем ныне находят приют люди и звери,

книги с твоими картинами знают неведомую нам ворожбу.

Пусть говорят твои мысли, что в будущем ничего не будет.

Всё справедливо. И я благословляю свою судьбу.

Версия для печати