Опубликовано в журнале:
«Новый Журнал» 2018, №291

«Мы совершенно не готовы к будущему»

Интервью Надежде Ажгихиной

 

 

Интервью Светланы Алексиевич, лауреата Нобелевской премии

по литературе (2015), журналисту Н. Ажгихиной

 

Писатель Светлана Александровна Алексиевич родилась в послевоенной Беларуси в 1948 году. Белорусская земля испытала весь ужас кровавой бойни Второй мировой войны. На этой земле было разрушено почти 98% городов – 209 из 270 – и 9200 деревень; практически уничтожена столица – Минск. За годы оккупации гитлеровцы провели свыше 140 карательных операций, на территории Беларуси было создано около 250 лагерей советских военнопленных, 350 концлагерей для гражданского населения и 186 еврейских гетто, в которых было уничтожено более 715 тыс. евреев. На принудительные работы в Германию было вывезено 400 тыс. человек. За годы войны на земле Беларуси погибло свыше трех миллионов жителей – то есть каждый третий.

Судьба Алексиевич была определена до ее рождения. Войной. Советской диктатурой. Страданием и силой духа ее народа. Из этого был рожден писатель.

Первая документальная книга Алексиевич «Я уехал из деревни» была составлена из рассказов советских белорусских колхозников, бежавших за лучшей жизнью в город; она должна была выйти в 1976 году, но набор рассыпали по указанию отдела пропаганды ЦК компартии БССР за «непонимание аграрной политики» партии. Подлинную известность получили другие ее книги в жанре художественно-документальной прозы – хотя и их путь был тернист. «У войны не женское лицо» стала первой опубликованной книгой С. Алексиевич. Эта документальная повесть, основанная на интервью с женщинами, участвовавшими в Великой Отечественной войне, была опубликована в 1985 году. За ней последовала книга, написанная по воспоминаниям детей, переживших войну, – «Последние свидетели: книга недетских рассказов». «Цинковые мальчики» (1989) стала следующей работой Алексиевич – книга об Афганской войне, о погибших на ней молодых ребятах, а еще – о цинизме советских правителей, бросивших этих парней в кровавую бойню. Афганская кампания стала той последней каплей боли и народной ненависти, которой захлебнулась советская диктатура. Власть компартии пала; осталось выжженное ею постсоветское пространство. Которое не отпускало писателя. Так появились ее «Зачарованные смертью» и «Чернобыльская молитва». Эта, последняя, книга имеет подзаголовок «Хроника будущего», здесь Алексиевич впервые для себя затронула тему техногенной катастрофы.

Далее она обратится к проблеме девальвации культуры, нравственной энтропии современного общества и травме т. н. homo soveticus, что не смогла зарубцеваться за прошедшие десятилетия. Об этом, в частности, ее «Время секонд хэнд» (2013). Алексиевич говорит о своих героях: «Мне кажется, я знаю этого человека, он мне хорошо знаком, я рядом с ним, бок о бок прожила много лет. Он  – это я. Это мои знакомые, друзья, родители...»

Книги С. Алексиевич переведены на английский, французский, немецкий, шведский, польский, китайский, норвежский и другие языки. Она – лауреат множества литературных премий и наград, среди них – премия Ремарка (2001), американская Национальная премия критики (2006), приз читательских симпатий российской премии «Большая книга» (2014), российская независимая премия «Триумф», немецкая премия «За лучшую политическую книгу» и др. В 2013 году Алексиевич стала лауреатом Международной премии мира немецких книготорговцев.

Светлана Алексиевич – лауреат Нобелевской премии по литературе (2015), с формулировкой «за её многоголосное творчество – памятник страданию и мужеству в наше время». Впервые Нобелевская премия была присуждена писателю, работающему в жанре художественно-документальной литературы.

Она пишет на русском языке и считает себя воспитанной русской культурой. Перебрав десяток стран, С. Алексиевич вернулась в Беларусь. Там ее читатель. Ее герой. Иногда ее книги определяют как цикл, как хронику Большой Утопии. Но важно помнить, что ее герои и ситуации – не художественный вымысел, а реальность прошлого, ХХ века. Как и века наступившего. Мы все, где бы мы ни жили,  – герои книг Светланы Алексиевич.

От редакции

 

Н. Ажгихина:Светлана, мы с Вами встретились в середине 1990-х, это уже больше 20 лет назад, и всякий раз – в Москве, в Европе, Минске – говорили о человеческой природе, о памяти, о гене агрессии и деструкции в человек, и о том, как его преодолеть. Сегодня агрессия и нетерпимость стали общим местом повсюду; в России после выборов, судя по последним выступлениям СМИ, она даже набрала новую высоту. Мы – «в кольце врагов», все инакомыслящие – тоже «враги»... Почему так?

С. Алексиевич:– Ненависть в обворованных, обманутых, униженных людях ищет выхода. И эти процессы ненависти, в общем, достаточно грамотно направили вовне, против внешнего врага; уже давно это произошло, произошла полная милитаризация сознания. Это такая форма отвода вовне энергии, которая может взорвать что-то внутри. Ничего нового здесь Путин не изобрел. У меня была статья, которая называлась «Коллективный Путин». Я писала там о том, что дело не в Путине. Путин просто аккумулировал, артикулировал желания – у кого-то ясные, у кого-то неясные, – желания общества, которое действительно чувствовало себя униженным, обворованным, обманутым. Мы, те, кто делал перестройку, задавали себе, среди прочего, вопрос: «Почему молчит народ?» Когда я поездила по России, уже значительно позднее, побывала в глубинке, я поняла, почему молчал: он не понял, что произошло, он не ждал этого. То есть обновления, какого-то освобождения от вранья – ждал. Но то, что произошло потом, ему было просто непонятно. Перестройку делала какая-то часть интеллигенции в больших городах во главе с Горбачевым. А остальные? Люди были в совершенной прострации. Никакого капитализма они не хотели. Может быть, идея капитализма вообще не совпадала с ментальностью русской. И когда Путин произнес: «Вокруг враги, мы должны быть сильными, нас должны уважать», – все встало на свои места. Вот так люди знают, как жить. И они опять сбились в мощное народное тело.

Н.А.: – Но ненависть? Откуда ее столько? Неужели русские такие злые от природы? Неужели в прошлом (а оно как будто замещает настоящее в последнее время) мы хотим видеть только победоносные битвы – неважно, какой ценой победы в них были достигнуты? Только тиранов? Ведь было в истории и много другого...

С.А.: – Можно сказать, что мы – военные люди, и любая неудача возвращает нас назад. Сейчас мы отброшены почти в Средневековье. Когда я ехала по Москве прошлым летом, то видела огромное количество людей, которые стоят, чтобы увидеть какой-то религиозный обряд. Чьи-то мощи, кажется. Это – форма побега от того, что происходит вокруг сейчас.

В какой-то момент мы сошли с нормального пути, на который, казалось бы, стали, – и, в общем, так и не шагнули в 21 век. Я помню, как в 2000 году ездила в Европу, как нам там радовались, как говорили , что «наконец-то вы с нами». Мы должны понять, как снова стали людьми войны, как забыли то, о чем рассказывали нам отцы.

Н.А.:Мои родные и знакомые – фронтовики – не любили День Победы, и вообще не любили вспоминать о пережитом...

С.А.: – Многие героини моей книги «У войны не женское лицо» говорили, что победа – это не то, о чем нужно говорить и вспоминать. Говорить и вспоминать нужно об опыте, как быть человеком, как не убивать. Одна женщина рассказывала: когда объявили о конце войны, они с сослуживицами расстреляли весь боевой комплект боеприпасов – снаряды, патроны, все до одного. На следующий день в эту часть приехала комиссия, попыталась в чем-то кого-то обвинить, и все искренне недоумевали – а зачем все это теперь? Людям казалось, что после таких слез, после таких страданий война уже никогда не может случиться. Но сегодня Россия опять ведет две войны, и на русском телевидении снова звучат угрозы – кого-то там можем превратить в «радиоактивный пепел».

Н.А.: – И в ответ – нарастающая изоляция России, новые санкции, – и в России новый виток воинственной риторики, которая уничтожает все лучше...

С.А.: – Когда я сама оказалась на войне, то поняла, что человек, взявший в руки автомат, становится другим, не тем, кого мама водила в хореографическое училище. Как будто бы в него вселяется бес, вскормленный военной культурой, которая пронизывает наше общество и безоговорочно в нем властвует. Зло более натренировано, чем добро. У искусства, кстати, есть темная сторона, вдохновленная злом. На войне я увидела, как много там красоты, – что смерть и красота всегда рядом, как в ночном небе летят снаряды, как поют солдаты вечером, каждый на своем языке. Вблизи смерти люди открывают в себе то, что спрятано в них очень глубоко. В первые недели моего пребывания в Афганистане я попала на выставку современного оружия. Человек потратил много времени на то, чтобы сделать зло красивым.

Я недавно видела по телевидению, как духовой оркестр солдат отправляют в Донбасс, героический такой репортаж, но я думаю, что настоящий герой сегодня – это тот, кто не стреляет.

Как писал Достоевский в своих дневниках – «сколько человека в человеке»? Не так много людей об этом задумываются и несут личную ответственность за происходящее в мире. Даже сегодняшняя нарочитая религиозность не принесла этого, она сгруппировала людей как будто в некое народное тело, которое, известно, чувствует, но не думает.

Н.А.:В ваших книгах герои, чаще героини, женщины, «проговаривают» самое важное и страшное, то, о чем не пишут в победных сводках и обычных репортажах. Женщинам более свойственно ощущать трагедию?

С.А.: – У женщин и детей есть какое-то особое знание о человеческом безумии, которое неизвестно каким образом укоренилось в нашей природе. В своих книгах я стараюсь показать голоса и версии людей, которые смотрят на события с разных сторон. Одну войну видела летчица, другую – артиллеристка, третью – женщина, которая была в рукопашной. Она сказала мнеЯ вам расскажу о такой войне, от которой и генерала стошнит», – это один из лучших рассказов в моей книге. Рассказывает: когда начинается рукопашная и люди сходятся друг с другом вплотную, то человек пропадает, а вместо него остается некий биовид. Когда колют в глаза и в живот, когда не кричат, а мычат, когда работает только один инстинкт, – выясняется, что на самом деле мы припорошены культурой только слегка. И все мне говорили: главное – не встретиться глазами с тем, кого убиваешь, в кого стреляешь. Потому что война требует бездумья, только так можно убивать. Стрелков говорил, что в Донбассе на протяжении первой недели сложнее всего было заставить людей стрелять друг в друга. Потому что для этого нужно из мирного времени шагнуть куда-то туда, где дают медали за то, за что обычно сажают в тюрьму. И сначала люди делали это нехотя, по принуждению.

Я – абсолютный пацифист. Никто не убедит меня в том, что человеческая жизнь чему-нибудь равна, – это божественный дар, и он дан не для того, чтобы умереть где-нибудь в Донбассе или в Сирии. Вопрос неприятия войны каждый человек должен решить для себя, выйти из той системы, не участвовать в ней. Думаю, в глазах потомков мы будем выглядеть, как варвары, – потому что мы так обходимся с человеческой жизнью.

Н.А.:Сегодня многие в России разочарованы происходящим на Западе, агрессией по отношению не только к российской политике, но и к русским вообще, активным созданием нового «образа врага». Для российских либералов – это самое горькое разочарование, настоящая травма.

С.А: – На Западе традиция демократии все же имеет давнюю историю, люди сами участвуют в демократии. Я верю, что и Европа, и Америка сохранят свои принципы. Я недавно была в Польше и видела, что там происходит. Даже эта страна не устояла; эти темные идеи, поиск врагов – и там. В основе всего этого, мне кажется, – страх перед будущим. Оно настолько новое, пугающее, непривычное, его никто не может прогнозировать. И все же очень важно говорить. Разговаривать с людьми повсюду, попытаться их понять.

Н.А.: – Вы много лет исследуете «красного человека» – человека советской эпохи. Этот тип уходит уже, кто приходит на смену? На встрече в Гоголь-центре в Москве, в Эрмитаже в Питере в аудитории были совсем молодые люди, которым важны ваши книги и мнение. Они спрашивали вас обо всем, им нужно было на что-то серьезное, чего они еще не понимают, опереться... Что вы думаете о них?

С.А.: – Надеюсь, они смогут сказать свое слово. «Красный человек» не сумел. Почти за сто лет своего существования в истории.

«Красный человек» – несвободный человек, он не привык к свободе, к самостоятельному выбору. Главные его чувства – обида и ненависть. Как только возникает спор – он готов стрелять в оппонента. Даже образованные вполне люди готовы стрелять. Стрелять, сажать, ждать, что придет кто-то, кто все решит. Во «Времени секонд хэнд» я писала о том, как люди в последние годы вдруг вернулись в привычное состояние: они знают, как надо.

В России был очень краткий период демократии, в Белоруссии – еще короче. Потом пришел Лукашенко, и у нас остался социализм. До недавнего времени у Лукашенко был контракт с населением, он выполнял какие-то обязательства. Такой императорский социализм. Лукашенко сам недавно сказал: «Какая правозащитная деятельность? – все решает один человек». И люди не возражают. Один таксист недавно мне говорит: «Главное, это семья, – заработать денег, новую шубу жене купить, домик в деревне достроить». Это все желания...

Н.А.: – На встречах в России, и еще раньше в Европе, и в Нобелевской лекции вы говорили о том, что нас ждут еще более страшные войны, чем все предшествующие,  – не человека с человеком, но людей с природой.

С.А.: – Природа будет проверять нас, как Чернобыль, как Фукусима. Сильный тайфун способен превратить цивилизацию в груду мусора.

Я была в Чернобыле, когда оттуда вывозили людей. Солдат сказал, что одну женщину не могут силой вытащить из дома. Когда я подошла, она увидела меня одну среди мужчин и сказала: «Деточка, ну разве это война? Посмотри, птицы летают, я даже мышку утром видела». Эта новая опасность не бросает бомбы, не имеет запаха, цвета, она невидимая. Я была после катастрофы на Фукусиме, там было точно то же самое: тысячи людей, согнанные со своей земли, прекрасные дома, прекрасная земля – это оставлено, это один к одному, что я видела в Чернобыле. Такие же лица людей. Правда, люди воспитаны в другой философии, нет такого культа страдания. Они стараются прожить свою жизнь сейчас. У наших людей постарше жизнь была просто перечеркнута после Чернобыля. А в Японии люди пытаются все равно жить. Там тоже жестко государство контролирует, ничего не говорит. Если в Чернобыль можно было приехать журналистам, то к Фукусиме нас только за 10 километров пустили, дальше – военная зона, нельзя.

Н.А.:Что сегодня говорят о Чернобыле в Беларуси?

С.А.: – Ничего не говорят. Это не принято. Ученые старались и стараются как-то помочь; с самого начала собирали деньги, старались сделать что-то для людей, объяснить, как себя вести, что можно, что нельзя. К ним не слишком прислушивались. Очень многие люди умерли. Наши проблемы упираются в проблемы культуры. На Фукусиме, в общем-то, следят, чтобы меры предосторожности выполнялись, службы работают. И люди делали то, что нужно. А у нас – нет. Даже когда следили, требовали уничтожать продукты зараженные, – люди их не уничтожали. Как крестьянину выбросить продукты? А это смерть, растянутая во времени, это другая смерть, другая реальность. Говорят крестьянину, что перед ним зараженная вода, – он смотрит: вода как вода. Помню, идет бабка, несет молоко, солдат за ней идет, следит, чтобы она вылила его. Но она все равно не выльет, это просто невозможно. И к каждой бабке солдата не приставишь. Это культура. Поэтому так много больных детей. Потому так многие умерли. Я приехала из Европы – очень многие знакомые умерли. Рак. Писатели-фантасты говорили о горизонтах освоения новых энергий и освоении вселенной, а тут мирный атом оказался не наш совершенно, оказался смертельно опасным... Это очень трудно понять и принять. Мы вообще очень хрупки, мы совершенно не готовы к будущему, к новым вызовам.

Н.А.:Как быть? Где найти точку опоры?

С.А.: – Мне кажется, нам надо осмыслить происходящее. Социальное. И более широкое, всеобщее. И разговаривать. Долгое время казалось, что перестройка, все эти процессы – необратимы. Мы были очень наивными, нам казалось: придет демократия, и все решится само собой. Когда я несколько лет назад ездила по России, часто слышала: Светлана, это у вас, в Белоруссии, у нас все это уже позади, возврата к прошлому нет, это невозможно. И вдруг раз – и все возможно. А самое главное – с нами со всеми все возможно сделать. И сопротивления нет. Кто-то уезжает, кто-то уходит во «внутреннюю эмиграцию», кто-то старается как-то мимикрировать и затихнуть.

Я думаю, что это уже становится опасным, если мы будем дальше так же молчать. Придут силы, еще сильнее сегодняшних. Беда, что мы не договорили очень многое в 1990-х. Мы не успели проговорить наше прошлое, отпустить. Осудить сталинизм. Все развивалось слишком быстро, все пошло в материальную сторону. Самое удивительное во всем этом – насколько все вдруг «попались» на материальное. Мне кажется, испытание лагерем люди выдержали лучше, чем испытание долларом. Я долго жила в Европе, помню, что, когда уезжала, в Белоруссии было много людей демократически настроенных, готовых обсуждать, что-то делать. Приехала через десять лет – и не вижу почти никого. Куда они все делись? Не могли же они все умереть и уехать? Может быть, это разочарование... Может быть – что-то поколенческое...

Н.А.: – Благодаря вам мир узнал о Белоруссии. Вы вернулись в Минск. Вас ценят на родине? Что удается сделать в Минске первому в истории страны Нобелевскому лауреату?

С.А.: – До премии иногда некоторые люди говорили: почему я пишу на русском? Но идея говорила на русском. Сейчас я встречаю людей на улице, которые мне рады. Кто-то в кафе торт сделал для меня. Кто-то благодарит. Кто-то просит помочь. Люди сами тоже предлагают помощь. Очень много времени забирают встречи. Подготовка к событиям Клуба.

Н.А.:Клуб Светланы Алексиевич вот уже больше года приглашает в Минск выдающихся деятелей культуры Европы и России, собирает полные залы; приезжают те, кого в Белоруссии давно не видели. Вы верите, что эти встречи помогут воспитать новое поколение? Пробудить?

С.А.: – Когда уезжала, мне казалось, что скоро всё в Белоруссии изменится. Но оказалось, всё надолго. Я живу в Минске, хотя много езжу, выступаю. Решила сократить поездки, надо сохранить время и силы для работы. Почему Клуб? Хотела привезти в Минск людей, которые умеют мыслить самостоятельно. Александр Сокуров, Владимир Сорокин, Ольга Седакова, Александр Морозов, Рута Ванагайте... Это люди, неудобные для многих и у себя дома. Руту Ванагайте просто преследовали после ее книги об участии литовцев в уничтожении евреев. Кстати, и мою статью об этом лучшая независимая польская газета не напечатала. Но именно такие независимые люди, гуманитарии, несут свет.

Новая реальность предлагает и даже навязывает нам технократическую культуру. С одной стороны – люди стали жить больше. Действительно, на 30-40 лет отодвинулась реальная старость, но к этому, кстати, многие люди тоже не готовы. Об этом мало говорят. На Западе – иное, там мои знакомые и в 90 лет активно интересуются окружающим, участвуют в жизни других, молодых. С другой стороны, я заметила: когда людей сажают в тюрьму, а в Белоруссии часто сажают, и в России тоже, – они очень быстро «сдают». Тот же Никита Белых – был цветущий мужчина, а после нескольких месяцев заключения стал просто развалиной. Это напомнило мне фотографии белорусских заключенных. Значит, мы все очень зависим от медицинских технологий. Когда мы оказываемся вне их влияния, в обычной среде, – мы не выживаем.

Н.А.: – Но технологии реально продлевают жизнь, улучшают ее качество, расширяют возможности человека. Делают возможным то, о чем и не мечтали несколько лет назад, – вспомните недавно ушедшего Стивена Хокинга. Это просто фантастика!

С.А.: – Сегодня новое популярное веяние – абсолютная вера в технологии. Когда-то так верили в химию. Потом – в физику, это увлечение было до самого Чернобыля. Сегодня многие считают, что именно технологии, роботы помогут решить все проблемы. Но я верю: мир спасет гуманитарный человек. Лично я удивляюсь и не могу понять, почему русская элита – ведь не все же там путинцы и ура-патриоты, – не говорит о самых важных вопросах: о природе, которая восстала против нас, о гуманитарных знаниях, которые изгоняются из школы. Надо защищать не только отдельного человека, но очень важно защищать гуманитарное знание, гуманитарного человека как вид. Что первое сделал Трамп, когда пришел в Белый дом? Выбросил все, что имело отношение к окружающей среде, к проблемам потепления. Сегодня вообще нет стратегического взгляда в будущее. 

В наше время совпали две катастрофы: политическая катастрофа, «холодная война», – и космическая катастрофа. Чернобыль, Фукусима – человек к этому не готов. Политика – это более знакомо; белые, красные – это проще. А Чернобыль показал наше незнание, наши пределы. И я удивляюсь, почему об этом философы не говорят, даже наши белорусские. Сегодня не обязательно воевать, не обязательно Путин или Трамп захотят войну; просто что-то, кто-то может сорваться – и все исчезнет. Технический прогресс – это разновидность войны сегодня. Но мир спасет не технология, а культура.

Н.А.:Что могут сделать писатели, гуманитарии в сегодняшнем агрессивном и разорванном мире?

С.А.: – Вырабатывать культуру сопротивления распаду и агрессии.

Я не знаю, почему либералы стали так рано сдаваться. Потребительство оказалось очень пронырливо. В советское время, в нашем аскетизме, мы не знали, что это такое. И многие боятся... Мы знаем друг о друге на уровне коллективной мифологии и «холодной войны», мы недостаточно любопытны. Все демонизируют Путина, а дело не в конкретном человеке, но в коллективном Путине...

Н.А.:Вы были членом российского ПЕНа до его трансформации в прогосударственную структуру, теперь – член инициативной группы Ассоциации «Свободное слово», новой организации, которая защищает права художника и журналиста, право на выражение независимого мнения. Почему это важно для вас? Что могут сделать творческие организации?

С.А.: – Мы должны не отступать. Беда, что многие такие организации разлагаются изнутри. Как тот же российский ПЕН. Их покупают. Надо искать новые формы сопротивления. Сейчас писатель не соберет стадион, но 700-800 человек точно придут. Надо найти слова, которые помогли бы людям. Мне понравилась одна женщина, она ко мне подошла после выступления и сказала: «Я не сильный человек, но я знаю, что я всегда буду на стороне добра». Надо об этом больше говорить. Политолог Александр Морозов у нас на заседании Клуба об этом очень точно сказал. Все зависит от личного мужества каждого из нас. Или его отсутствия. Ведь кто-то предал Серебренникова. А Малобродский не предал. И многие именно тогда поняли – это касается всех. И стали солидаризироваться. В следующий раз придут за тобой. Такая проба. Тест. Все стали опасаться и думать, как быть, это уже новый момент.

Н.А.:Судьба Нобелевских лауреатов в России – быть поруганными соотечественниками. Бунин, Пастернак, Бродский, даже правоверный вполне Шолохов. И вас обвинили в русофобии практически сразу после премии и Нобелевской лекции. Нашлись коллеги-писатели и журналисты, которые не постеснялись просто лгать. Российская Общественная коллегия по жалобам на прессу по обращению Ассоциации «Свободное слово» осудила агентство «Регнум», разместившее сфальсифицированное интервью; к сожалению, об этом решении знают немногие. А о том, что Алексиевич – русофобка, – многие. Вас это тревожит?

С.А.: – Я дала журналисту шанс, хотя понимала, что у него есть своя задача. Я думаю, читатели все увидят сами. Мне лично очень помогают живые лица, голоса тех людей, с которыми я встречалась в Москве, в Петербурге.

Н.А.: – Что бы вы пожелали российско-западному культурному взаимодействию, которое почти заморожено?

С.А.: – Важно дать слово людям культуры, иной диалог сегодня проблематичен. Должны быть личности, готовые включиться в этот диалог. Тот же Международный ПЕН. Не нужно делать массовок, Интер-нет и новые технологии помогут. Руту Ванагайте, ее выступление у нас в Клубе, посмотрело более миллиона человек. Потом ее перевели на русский. Мне кажется, важно говорить об актуальных темах, которые волнуют людей, определяют наше время. Тема палача и жертвы сегодня оказалась очень актуальна. Я думаю, точно так же надо больше привозить людей в Россию. Надо противостоять ненависти.

Пришло время сопротивляться. В тоталитарном обществе может произойти всё что угодно. Вот российский ПЕН издает воинственные сборники. Представить, что писатель может быть на стороне войны, – это было невозможно еще совсем недавно.

Я вернулась, потому что считаю: писатель должен жить дома. Мы воспитаны в культуре борьбы, но удивительно, как мы потеряли эту культуру. Один писатель мне сказал: «Нам всем есть что терять, Как можно не быть доверенным лицом Путина, если у сына ресторанчик?» Надо сопротивляться!

Интервью – Надежда Ажгихина,

член инициативной группы ассоциации «Сводобное слово»

МинскМосква



© 1996 - 2017 Журнальный зал в РЖ, "Русский журнал" | Адрес для писем: zhz@russ.ru
По всем вопросам обращаться к Сергею Костырко | О проекте