Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2017, 289

100 лет русской зарубежной поэзии. Антология

 

100 лет русской зарубежной поэзии. Антология в 4-х тт. / Владимир Батшев – сост., ред., вступит. статья. Гершом Киприсчи – общее ред., идея. Т. 2: «Вторая волна эмиграции». – Франкфурт-на Майне: «Литературный европеец», – 2017. – 511 с.

 

В 17-м году XXI века в нашей литературной жизни произошло большое событие: впервые в Русском Зарубежье вышла антология, представляющая поэтов всех четырех волн эмиграции: один том на каждую волну. Издана антология за рубежом, в Германии. Работу над этим изданием можно назвать подвигом. Нашлись двое смелых людей: Владимир Батшев и Гершом Киприсчи. Они оба задумали, начали и закончили этот поистине труднейший проект. Я посчитала своим долгом написать рецензию на второй том, посвященный поэтам второй волны, так как уже десятилетия нахожусь в их рядах. И со многими была в коллегиально-дружеских отношениях.

Передо мной книга в твердой обложке – роскошь для эмигрантского издания. На обложке красивые литеры названия и замечательная графика Игоря Шесткова. Стихи предваряет большое предисловие Владимира Батшева. Он пишет не только о стихах, а высказывает также свое мнение о «второй волне вообще». (В этом случае «волна» – слово удачнее, чем «эмиграция», оно более подходит к людям, волей или неволей попавшим за рубеж во время Второй мировой войны. Разве военнопленные – эмигранты? А «остовцы»?) Но вот слова Владимира Батшева об этих людях: «Советская власть страшила этих людей и сама страшилась их. Все прелести режима прошлись по ним – притеснение по происхождению, высылки, доносительство на всех уровнях, тотальная слежка, аресты, коллективизация, бесконечные волны террора, военные конфликты, постоянное ‘затягивание поясов’, подозрительность, шпиономания, и, наконец, – война с ‘заклятым другом’!» И еще: «Они принесли свой опыт, свой ужас, свою ненависть, они пронесли за рубеж свое, советское пережитое, тяжким опытом приобретенное знание быта, бед и надежд оставшихся там близких под прессом партийной диктатуры, в обстановке беспримерной в истории духовной реакции и мракобесия. Обо всем этом, обретя на Западе слово, они пишут». Это правдивые слова, к которым ничего не нужно добавлять.

Есть у редакторов и составителей антологий один самый уязвимый пункт, который любят критиковать читатели. Они задают вопрос: «Почему напечатан такой-то графоман, а такой-то замечательный поэт пропущен?» Обычно на этот вопрос редакторы отвечают – каждый по-своему. Будущим своим критикам Владимир Батшев говорит так: «Читателей и критиков, которые будут кривиться при чтении отдельных произведений, отсылаю по адресу редакторов тех журналов и книг, где стихи опубликованы». И добавляет: «Не забывайте, что составление любых сборников или антологий – ремесло сугубо субъективное».

Можно легко заметить, что при отборе подборок для этой «Антологии» составитель Батшев не стремился дать самые популярные стихи того или иного поэта, в основном, он ориентировался на свой индивидуальный вкус.

Под многими стихами даны названия изданий, из которых брались эти стихи. А в конце «Антологии» даны сведения об авторах, даты и место рождения/смерти поэта и перечислены его поэтические книги: название, год и место издания. После предисловия в алфавитном порядке следуют 58 поэтов.

Одним из лучших поэтов второй волны Батшев считает петербуржца Димитрия Кленовского, сына известного художника-пейзажиста Иосифа Крачковского. Это был поэт-мистик, веровавший в перевоплощение души и ее жизни после смерти. Он долгие годы дружил с поэтом «Странником», архиепископом Иоанном Сан-Францисским. С юности у Кленовского было стремление ко всему доброму, в разных его проявлениях. А доброе начало он видел и в эстетике, которую нужно защитить от уничтожения. Набоков, например, не понял бы таких строк Кленовского:

 

То, чем сердце было пьяно,

Что томило нашу плоть –

Мертвой бабочкой нельзя нам

На булавку наколоть.

И не плача, не жалея,

Словно было да прошло,

На досуге молча ею

Любоваться сквозь стекло...

 

Димитрий Кленовский был любимцем первой эмиграции, единственным поэтом из «вторых», которого парижские мэтры считали «своим». Его подборка в «Антологии» не случайно начинается циклом стихов «Раз в году» – о самоубийце, по православному обычаю похороненному «за погостом». За него можно молиться только «раз в году». Во время насильственной репатриации поэт очень боялся захвата Германии советскими войсками и в этом случае, как и многие другие, думал даже о самоубийстве.

В «Антологии» представлен полностью весь зарубежный поэтический клан семьи Матвеевых: глава – Иван Матвеев (псевд. Елагин), Ольга Анстей (урожд. Штейнберг), их дочь – Елена (Лиля) Матвеева. (В России жила двоюродная сестра Елагина – Новелла Матвеева.)

Составитель справедливо отдает в «Антологии» много места Ивану Елагину, большому поэту второй волны. В предисловии Батшев говорит, что Елагин – плоть от плоти своего времени, «он приветствует его, проклинает и любит его, не хочет другого...» Как верно! Елагин писал своему другу-художнику Владимиру Шаталову: «Время – кровь искусства». Ему досталось кровавое «мое столетие», которое, всё же, было его временем, которое он ненавидел, но по-своему и любил. Оно – его время, его столетие – вдохновляло всё творчество этого поэта, даже за рубежом.

Елагинские страницы в «Антологии» начинаются со стихотворения, к которому необходимо пояснение. Елагин написал его после войны в дипийских лагерях, в самый разгар насильственной репатриации, когда американцы выдавали на сталинскую расправу всех без разбора – волей или неволей попавших за рубеж во время Второй мировой войны. Вот первая строфа этого стихотворения – в оригинале многострофного и под названием «Статуя свободы»:

 

Чекистский затвор звякал –

Расстреливали по задворкам.

А ты подымала факел

Над миром и над Нью-Йорком...

 

Это единственное у Елагина антиамериканское стихотворение не было «знаменитым». Не печаталось оно в антологиях, потому что не предназначалось для печати: поэт читал его только близким друзьям. Впервые оно появилось в «Новом русском слове» после смерти Елагина, в некрологе о нем Романа Днепрова. После этого стихотворение, со многими разночтениями, пошло по рукам. Полный и правильный его текст есть у дочери Елагина – Елены Матвеевой.

Цикл «Фён» из второй книги стихов Ольги Анстей «На юру» был едва ли не самым популярным у многочисленных ее читателей. Эти великолепные стихи из жанра любовной лирики были вдохновлены несчастливой любовью Ольги Анстей к поэту-белогвардейцу князю Николаю Кудашеву. Оба были несвободны. Она страдала от чувства, которое нужно было скрывать, от того, что трудно было даже «...Узнать, как спишь, чем дышишь, / Что думаешь, что куришь, /. Какую строчку пишешь, / Кого в уста целуешь...» Наконец Анстей порвала эту мучительную связь, стоившую ей развода с Иваном Елагиным, но и давшее русской поэзии много замечательных стихов. Ведь они могли никогда не родиться, не будь у автора этого сильного чувства. В «Антологии» напечатано одноименное со сборником Анстей стихотворение «На юру», о том, как нелегок был для нее этот неизбежный разрыв.

 

Ha-полночь окна мои на высоком юру.

Ha-полночь где-то твой дом... Где-то светит оконушко.

Вот на Николыцину разве – подам за тебя просфору:

Только и нити связующей! Только и звёнышка.

 

Вылеплен, выплакан прочный покой.

Будней бесслезных и прочных плетется улиточка.

Крепко держусь за просфорку озябшей рукой –

Это с тобою нас вяжет последняя ниточка.

 

Большая подборка в «Антологии» стихов Елены Матвеевой-дочери свидетельствует о том, как иногда яблочко может далеко падать от яблоньки. Ей удалось родиться не в начале войны, а в самом ее конце, в Германии, во время бомбежки. В ее стихах не слышится ни одной ноты родительских голосов. Нет трагедийного пафоса гражданской лирики отца и горьких строк матери о любви, которой не суждено было стать счастливой. У нее свое время, свой взгляд на жизнь, который светел и жизнерадостен. Любовь и природа до сих пор вдохновляют Елену Матвееву.

Вот один из ее стихов с омонимическими рифмами:

 

Рыжий сеттер вдоль по осени идет,

Рыжий сеттер очень осени идет.

Не бывало еще осени такой –

Весел ветер, светел ветер над рекой!

А реки похожей тоже нет –

Тепло-синий у нее, туманный цвет.

Рядом вытянулся берег, а на нем –

Парк осенним весь охваченный огнем.

 

И дорога, по которой я бреду, –

Вся сухая, полыхает как в бреду,

И уводит от натопленных квартир

В необъятный, разноцветный, бурный мир.

 

Во втором томе четырехтомника есть и стихи, будто бы написанные незабываемыми поэтами-фронтовиками, авторами «Темной ночи» или «В лесу прифронтовом». Но это зарубежный Евтихий Коваленко:

 

Обо всём расскажу по порядку

На солдатском простом языке,

Помнишь, как мы в походной палатке

Побратались на Волге-реке?

Мы прошли Сталинградское пламя,

И от Волги до края земли

Полковое гвардейское знамя

Мы в далекий Берлин принесли...

 

А потом этих, принесших свое полковое знамя в Берлин, сажали в лагеря. За что? Находили, за что!

Много есть и гневных стихов о насильственной репатриации. Вот Валентина Краснова (не родственница ли генерала Петра Краснова?) пишет, как выдали на сталинскую расправу казаков с семьями:

 

...Разве можно забыть?

Разве можно простить

Это мертвое детское тело?

Эти слезы и страх,

Эти трупы в горах,

Это страшное, гнусное дело?

Никогда! Никогда!..

 

Эти стихи часто выговаривались неумело, «непрофессионально» и охотно критиковались или замалчивались критиками, не понимавшими, что эти стихи – не только поэзия, они еще и свидетельство очевидцев, рассказывающих о своем, нечеловеческом веке.

«Вторые» любили и умели описывать города своих новых стран. Например, прозаик Анатолий Дар (Даров), писавший хорошие стихи, живший в Германии, Франции и Америке, дал панораму Нью-Йорка, в который он сумел влюбиться и даже почти принять его «рай реклам / Или рекламы ада». Вот его Нью-Йорк:

 

Я в Нью-Йорк влюблен,

Особенно – в летнем уборе:

Куда ни пойдешь – Гудзон,

Куда ни пойдешь – море,

Куда ни глянешь – вода,

Куда не кинешь – камень,

И целые города

С припаянными мостами!

Шагают куда-то вдаль

В море и прямо в небо,

Где алюминий и сталь

Стали насущнее хлеба.

А вечером – здесь и там,

Где надо и где не надо –

Что это – рай реклам,

Или рекламы ада?

 

Во второй волне было трое талантливых художников, писавших и публиковавших стихи: Владимир Шаталов, Сергей Бонгард и Сергей Голлербах. В «Антологии» нашлось достойное место для каждого из них.

К сожалению, в рецензии нельзя цитировать всех поэтов, заслуживающих внимание читателя. В заключение можно только поблагодарить редакторов за огромный труд и пожалеть, что многие из их авторов уже в мире ином. Но нужно и порадоваться тому, что эту монументальную книгу всё-таки еще сможет прочесть кое-кто из «ныне здравствующих» представителей второй волны.

 

Версия для печати