Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2016, 282

Еврейские друзья и покровители Бунина

 

В современной России «буниниана», постоянно развивающаяся и углубляющаяся за счет привлечения новых документов, по мнению специалистов стала неотъемлемой частью «ретроспективного переживания и осмысления»[1]. Нобелевская премии по литературе была присуждена И. А. Бунину в 1933 г. Писатель стал первым русским нобелевским лауреатом и первым «лицом без гражданства», удостоенным этой высокой награды (впоследствии в списке нобелевских лауреатов появились имена и других писателей-апатридов: русский Александр Солженицын (1981 г.), «праведник мира» поляк Чеслав Милош (1980 г.), немка Нелли Закс (1966 г.), испанец Хуан Рамон Хименас (1956 г.)). И тем не менее еще в 2004 году Даниэль Риникер, исследователь творчества Бунина, имел основание утверждать: «По сей день у первого русского писателя, ставшего нобелевским лауреатом, нет библиографии. Нет результатов текстологической работы с его наследием. Научная хроника жизни писателя до сих пор не создана. По большей части не опубликованы его дневники и эпистолярии»[2]. В настоящее время ситуации в буниноведении меняется к лучшему: издана библиография И. Бунина, ученые активно занимаются текстологией. Например, в 2014 г. вышел двухтомник стихотворений И. Бунина в серии «Новая библиотека поэта» с полной текстологией, комментариями, вариантами и редакциями, подготовленный Т. М. Двинятиной; 1-й том «Летописи жизни и творчества И. А. Бунина (1870– 1909 гг.)» и готовится новый бунинский том в серии «Литературное наследство».

В этом контексте интерес к бунинскому окружению из эмигрантов «первой волны», подпадающих под определение «друзья и покровители Бунина», представляется исключительно важным для создания объективной, научно обоснованной биографии писателя. Следует отметить, что именно эта область буниноведения наименее разработана. Тогда как Бунины в эмиграции жили под неусыпной опекой со стороны различного рода покровителей и меценатов, да и просто хороших знакомых и почитателей таланта писателя. Супруги Бунины, судя по их обширной переписке, щедро награждали званием «друг» своих адресатов из числа тех, кому были обязаны благополучием. Однако действительно близких друзей у И. Бунина было очень мало. В эмиграции это, вне всякого сомнения, М. А. Алданов, И. И. Бунаков-Фондаминский, П. А. Нилус[3] и супруги Цетлины.

В теме «друзья Бунина» существует еще один важные аспект, на который, даже при беглом анализе, нельзя не обратить внимание: своеобразная методологическая отрефлектированность, подразумевающая исключение из области анализа фактов важных, но нежелательных по причинам идеологического характера. Под эту «рефлексию» попал и «еврейский вопрос», которого в советские времена повсеместно избегали буниноведы[4]. До сегодняшнего дня, за редким исключением отдельных упоминаний в работах А. К. Бабо-реко, О. Н. Михайлова, А. В. Бакунцева и немногих других, исследования по условной теме «Бунин и евреи» исключены из поля зрения российских историков литературы и биографов писателя. Как замечает исследователь истории русской эмиграции Иван Толстой, «мы до сих пор не умеем вслух обсуждать еврейскую тему»[5]. Тогда как в буниноведении замалчивание ее несомненно нарушает целостность биографической реконструкции. Ведь ни для кого не секрет, что в эмиграции Бунин, как никто другой из маститых русских литераторов, был окружен евреями – почитателями его таланта, опекунами, меценатами, друзьями и помощниками. Бытовое юдофильство Бунина настолько бросалось в глаза современникам, что, по воспоминаниям Александра Бахраха[6], недоброжелатели «прозвали его ‘жидовский батько’ за его дружбу с евреями, за то, что в личных отношениях у него подлинно ‘несть эллина, ни иудея’»[7]. При этом Василий Яновский, один из многочисленных парижских знакомых Бунина, был убежден: «По своему характеру, воспитанию, по общим влечениям Бунин мог бы склониться в сторону фашизма; но он этого никогда не проделал. Свою верную ненависть к большевикам он не подкреплял симпатией к гитлеризму. Отталкивало Бунина от обоих режимов, думаю, в первую очередь их хамство[8] Существует и «миф о бунинском монархизме», который в эмиграции «был весьма живучим»[9], а «из Русского Зарубежья <...> перекочевал в советскую Россию», как замечает исследователь А. Бакунцев, а затем нашел себе благодатную почву в современном российском обществе. Однако факты – упрямая вещь, а они свидетельствуют о том, что будучи столбовым дворянином, чем он весьма гордился, Бунин в эмиграции тем не менее дистанцировался от консервативно-монархических кругов и всякого рода ура-патриотов, в среде которых культивировался махровый антисемитизм. Политическую позицию Бунина, который обычно избегал активного участия в организованной политической и общественной деятельности, «правильнее было бы обозначить как центристскую, с сильным государственническим элементом, предполагавшим, среди прочего, отстаивание национальных ценностей и традиций»[10].

Многим современникам Бунин представлялся надменным, вспыльчивым и язвительным мизантропом. Вот, например, как писал о личности «последнего русского классика» Василий Яновский: «Бунин, с юношеских лет одетый изящно и пристойно, прохаживался по литературному дворцу, но был упорно провозглашаем полуголым самозванцем. <...> Горький опыт непризнания оставил у Ивана Алексеевича глубокие язвы: достаточно только притронуться к такой болячке, чтобы вызвать грубый, жестокий ответ. <...> Боже упаси заикнуться при Бунине о личных его знакомых: Горький, Андреев, Белый, даже Гумилев. Обо всех современниках у него было горькое, едкое словцо, точно у бывшего дворового, мстящего своим мучителям-барам», однако «...К чести Ивана Алексеевича надо признать, что он не кривлялся, не подражал, не бежал за модою, оставался почти всегда самим собою: гордым зубром, обреченным на вымирание»[11]. А художник Николай Вощинский, писавший в 1933 г. портрет Бунина, по воспоминаниям одного из его учеников утверждал, что «Иван Алексеевич дорожил своей ‘голубой кровью’ и был надменный мизантроп»[12]. Представляет несомненный интерес в этом контексте впечатление о Бунине известного в начале ХХ в. пианиста Давида Шора, оказавшегося случайным попутчиком писателя во время его путешествия в Палестину: «Мы сели на новый пароход. За обедом, у общего стола, мое внимание привлекла русская пара. Она – молоденькая миловидная женщина, он постарше, несколько желчный и беспокойный человек. Когда старый отец мой за столом выказывал совершенно естественное внимание своей молодой соседке, я чувствовал, что муж ее как будто недоволен. После обеда я сказал отцу, что обыкновенно русские путешественники не любят встречаться с земляками, и нам лучше держаться в стороне. <...> Каждый раз, что я попадал на новый пароход, я тотчас же разыскивал инструмент, на котором можно было бы поиграть. На этом пароходе пианино стояло в маленькой каюте около капитанской вышки. <...> Я открыл пианино и сел играть. Минут через пять кто-то вошел. Я сидел спиной к двери, не видел вошедшего, но почувствовал, что это наш русский путешественник. Я продолжал играть, как будто никого в каюте не было, и когда минут через 20-30 я встал, чтобы уйти, он меня остановил со словами: ‘Вы – Шор, я – Бунин’. Таким образом состоялось мое знакомство с писателем, которого я сравнительно мало знал по его сочинениям. Дальше мы путешествовали вместе, и я не скажу, чтобы общество его было бы из приятных. Особенно тяжело было мне чувствовать в просвещенном человеке несомненный антисемитизм, – и где, в Палестине, на родине народа, давшего так много миру...»[13] Безусловно, выводы Шора, идущие в разрез со всеми характеристиками личности Бунина, принадлежащими другим его современникам, – результат непродолжительного общения путешествующих, полного мелких недоразумений, возникающих между случайными попутчиками. К тому же, Бунин в незнакомом ему обществе часто держал себя вызывающе отстраненно и надменно. «Надменность Бунин надевал, как тогу, чтобы показать дистанцию, отделяющую гения от простых смертных. Но стоило ему немного разойтись, а этому в немалой степени способствовал его темперамент, как тога спадала; он снова натягивал ее только в том случае, когда ему казалось, что к нему относятся недостаточно почтительно, а до почитания он был лаком и никогда им не насыщался», – писал очевидец[14]. Такая манера поведения человека, не упускающего случая напоминать о своем столбовом дворянстве, естественно, задевала, а то и обижала окружающих[15]. Несомненно дорожа своим происхождением, Бунин остро переживал доставшуюся ему так же по наследству материальную необеспеченность; будучи самолюбив, являлся при этом личностью застенчивой и легко ранимой... Осип Дымов, например, описывая свою первую – в середине 1900-х гг., и последнюю – в конце 1930-х гг., встречи с Буниным, особо выделяет и такие два качества его характера, как чуткость к чужой боли и свойскость:

«Когда мы обнялись и я начал одаривать его комплиментами, он, насупившись, но шутливым тоном меня остановил: ‘Ша, ша, Дымов, не надо’.

В этом ‘ша’ было приятельское напоминание о моем еврействе. Но как тепло это звучало в его устах, у него, христианина, русского. Я читал его мысли и чувства <...>: Разве имеет какое-нибудь значение, кто мы оба и что мы пережили в течение прошедших тяжелых тридцати лет? Но мы – русские писатели из Москвы и Петербурга. У нас общее прошлое, общий духовный дом, по которому мы тоскуем, каждый в своем уголке <...> Помнишь: Леонид Андреев... и Куприн... и Брюсов <...>. Собрат Брюсов мертв, все уже мертвы. Но мы их помним нежно... ша, Дымов!»[16]

Состояния опустошенности, безразличия, затяжной меланхолии, а то и депрессии, присущие большинству творческих людей, часто посещали и Бунина и, естественно, весьма отягчали жизнь окружающих. «Иван Алексеевич после творческого периода тоже впал в естественную меланхолию – писать перестал и жалуется, что ему скучно. Иногда неожиданно срывается и скачет в Канны или Ниццу, куда едва приехав, начинает сразу готовиться к обратной поездке, несмотря на безотносительную утомительность дороги»,– отмечал Александр Бахрах, живший с Буниным бок о бок в Грассе с 22 сентября 1940 года по 23 октября 1944 года, в письме к Михаилу Осоргину от 15 июня 1941 года[17]. Но столь же часто: «В домашнем быту Бунин сбрасывал с себя все свое величие и официальность. Он умел быть любезным, гостеприимным хозяином и на редкость очаровательным гостем, всегда – это выходило само собой – оставаясь центром всеобщего внимания. Он бывал естествен, весел и даже уютен. От величественности не оставалось ни малейшей тени. Но когда ему это казалось нужным, он сразу, как мантию, накидывал на себя всю свою величественность»[18].

Вне всякого сомнения, Бунин был на редкость сложной, артистически-изменчивой натурой. Всегда и во всем характер его проявлялся в самой широкой гамме эмоций. Здесь, помимо писательского тщеславия и сугубого эгоцентризма, он неизменно выказывал и отзывчивость, и резкую правдивость, и еще, говоря словами его старого друга Куприна, «какое-то жадное ко всему крайнему любопытство». «Кроме того, разумеется, личный шарм! Коснется слегка своим белым, твердым, холодноватым пальцем руки собеседника и словно с предельным вниманием, уважением сообщит очередную шутку... А собеседнику мерещится, что Бунин только с ним так любезно, так проникновенно беседует. Да, колдовство взгляда, интонации, прикосновения, жеста... До чего этим шармом была богата старая Русь, и куда все девалось? Среди новых беглецов все налицо как полагается: талант, эрудиция, подчас убеждения, идеалы, а благодати шарма, обаяния – нет и нет», – писал Яновский[19].

Однако в критических ситуациях Бунин действовал импульсивно, как человек, готовый всегда прийти на помощь своим ближним. Так он повел себя в 1942 г., когда, приехав в Ниццу и зайдя в дом к своим хорошим знакомым – супругам Либерман, узнал, что они должны срочно бежать, т. к. вишисты готовят облаву на евреев. Нисколько не задумываясь о последствиях, Бунин пригласил супругов пересидеть опасное время в его грасском доме и настоял на том, чтобы они приняли его предложение[20]. А ведь сами Бунины жили во время войны «на птичьих правах»: в оккупированной зоне, без гражданства, в чужом доме, практически без средств к существованию. Военные годы Бунины безвыездно провели на юге Франции, в Грассе, на вилле Жанетт (Villa Jeannette), принадлежавшей англичанке, уехавшей в начале войны на родину. Собственных денежных средств, как и доходов, у них практически не было, и они существовали, в основном, за счет материальной помощи, приходившей от зарубежных друзей и почитателей. В 1940–1947 гг. ряд шведских организаций и частных лиц поддерживали Бунина деньгами и продовольственными посылками. Организовывал и координировал помощь горячий поклонник Бунина, журналист-эмигрант Сергей Цион[21].

Александр Бахрах, вынужденный как еврей скрываться от нацистов, забрел к Буниным, как он пишет, «на день, другой, и встретил столько ласковости и теплоты, что застрял уже на неделю», – которая, однако, растянулась на годы, ибо под бунинской кровлей он был «забронирован ‛чистейшим арийством и комбаттантностьюʼ», и благодаря столь надежному прикрытию «мимо него пронеслись ʽвсе враждебные вихриʼ»[22]. В мемуарах, опубликованных в конце жизни, Бахрах писал, что «...очень, очень многим обязан [Ивану Алексеевичу Бунину] (кто знает, может быть, даже жизнью). <...> Нет, бунинский дом был не ‘гостеприимной кровлей’, а чем-то несравненно большим. Своего гостя или, вернее сказать, жильца, чтобы не говорить приживальщика, Бунин как бы приобщал к своей семье, и хотя за глаза нередко на него бурчал и в письмах мог над ним едко иронизировать, а то и красочно ругать, он готов был всячески его опекать, в критические минуты вставать на его защиту и не хотел с ним расставаться»[23].

По сему поводу даже скептически воспринимавший Бунина в качестве харизматической фигуры Василий Яновский оставил такое вот трогательное воспоминание: «Раз во время оккупации в Ницце Адамович мне показал открытку от Бунина. Иван Алексеевич писал, что к ним приехал один господин и отделаться от него по нынешним временам нельзя, ‘да и ему, вероятно, некуда идти’. Последние слова я помню точно. И это прозвучало для меня, как пушкинское ‘И милость к падшим призывал’... Неожиданно и прекрасно»[24]. Возмож-но, именно в силу всех этих качеств Бунину удалось на чужбине создать вокруг себя широкий и разнообразный круг дружеского общения, столь необходимый изгнаннику, в материальном отношении крайне зависимому от покровительства третьих лиц.

А ведь в дореволюционной России Бунина, академика по Отделению русского языка и словесности Российской (до 1917 года Петербургской) академии наук, превозносили на все лады. Критики величали его «священнослужителем слова», Максим Горький писал: «Выньте Бунина из русской литературы, и она потускнеет, лишится живого радужного блеска и звездного сияния его одинокой страннической души». Никто из близких Бунину писателей – ни Горький, ни Куприн, ни Короленко – не удостаивался таких торжеств, какие устроены были Бунину в октябре 1912 г. в Москве в честь 25-летнего юбилея его литературной деятельности. Бунина чествовали несколько дней: 24 октября в Литературно-художественном кружке «Среды» на квартире Н. Д. Телешова состоялось торжественное собрание, на следующий день его чествовал Московский женский клуб, 26 октября – Общество деятелей периодической печати и литературы в зале Политехнического музея, днем позже – Общество любителей российской словесности, а утром 28 октября в большом зале Лоскутной гостиницы, где остановился писатель, он принимал депутации различных организаций и органов печати. Вечером 28 октября торжества, широко освещавшиеся столичной и провинциальной прессой, закончились многолюдным парадным банкетом в Литературно-художественном кружке[25]. При такой популярности Бунин, однако, отнюдь не выказывал особой общительности, не являлся в литературных кругах «душою» какого-либо общества или творческой группы, и в отличие от Горького, Леонида Андреева или же Куприна «как писатель никогда не был занят теми ‘проклятыми вопросами’, которые волновали русскую интеллигенцию, никогда не был направленчески заштампован ни в общественном, ни даже в эстетико-каноническом смысле»[26]. Исключительно точный портретный образ Бунина эпохи российского Серебряного века нарисовал Игорь Северянин в своем сонете, посвященном писателю (1925 г.): «...Уют усадеб в пору листопада. / Благая одиночества отрада. / Ружье. Собака. Серая Ока. // Душа и воздух скованы в кристалле. / Камин. Вино. Перо из мягкой стали. / По отчужденной женщине тоска».

Однако в эмиграции, когда «уют усадеб» и другие атрибуты былой русской жизни превратились в «тоску по родине», Иван Бунин стал считаться не только «последним русским классиком», но и фигурой общественной. Такого рода отношение к его личности возникло после произнесения им программной речи «Миссия русской эмиграции» (Париж, 16 февраля 1924 г.)[27]. В ней Бунин сумел найти нужные и точные слова, чтобы выразить мироощущение интеллектуальной элиты Русского Зарубежья и, одновременно, вселить в нее уверенность, что это сообщество изгнанников есть «малый остаток», избранный судьбою для особой миссии – сохранения образа разрушенной большевиками Российской империи и культуры старой России. Аналогичные по смыслу суждения в это же время публично высказывали на одноименных вечерах и другие знаменитые русские писатели – Мережковский и Шмелев, например, – но именно бунинская речь была «услышана», именно ее слова запали в души русских изгнанников, и благодаря этому она превратилась в «одно из самых известных, переиздаваемых и в то же время одно из наименее изученных публицистических произведений И. А. Бунина».

(полную версию текста вы можете прочитать в журнале и / или он-лайн по электронной подписке)

 

 



* Автор выражает благодарность С. Н. Морозову, ИМЛИ им. М. Горького, за ценные замечания при подготовке статьи.

[1] Кузнецова Анна. (реценз. на кн.) И. А. Бунин. Новые материалы. Выпуск 1. / Сост., ред. О. Коростелева и Р. Дэвиса. – М.: «Русский путь», 2004. / Toronto slavic quarterly. – № 52: sites.utoronto.ca/tsq/11/kuznecova11.shtml

[2] Риникер Д. «Литература последних годов – не прогрессивное, а регрессивное явление во всех отношениях...»: Иван Бунин в русской периодической печати (1902–1917) / В кн.: И. А. Бунин. Новые материалы. Выпуск 1. С. 400.

[3] Бунаков-Фондаминский Илья Исидорович (1880–1942), публицист, общественно-политический деятель (эсер), редактор, издатель. В 1919 г. эмигрировал через Константинополь во Францию. Жил в Париже. Один из основателей и соредактор журнала «Современные записки» (1920–1940 гг.). Активно участвовал в деятельности политических и общественных организаций. Во время Второй мировой войны перебрался на юг Франции, руководил отправкой евреев в США. От своей визы отказался и вернулся в Париж. 22 июня 1941 года был арестован, содержался в лагере Компьень. 20 сентября 1941 года крещен в православие. В 1942 г. отправлен в лагерь Дранси, затем в лагерь Аушвиц. Погиб в лагере. 16 января 2004 года решением Священного Синода Константинопольского патриархата был причислен к лику святых. Нилус Петр Александрович (1869–1943), живописец, художественный критик, писатель. В эмиграции с 1919 г. С 1923 г. жил в Париже – в одном доме с Буниным, который называл его поэтом живописи и посвятил ему одно из самых проникновенных своих стихотворений «Одиночество». Его жена – Берта Соломоновна Голубовская-Нилус (урожд. Липовская, 1884–1979), также была близким другом семьи Буниных.

[4] Блюм А. В. Еврейский вопрос под советской цензурой: 1917–1991 / Отв. ред. Д. Я. Эльяшевич. – СПб.: Петерб. евр. унив., 1996.

[5] Толстой Иван. Кто праведник? (Бунин и Холокост): URL: http://www.svoboda.org/content/transcript/27508061.html

[6] Бахрах Александр Васильевич (1902–1985), литературовед, критик, журналист. В эмиграции с 1920 г. Познакомился с Буниным в Париже в 1923 г., одно время был его секретарем. Все годы Второй мировой войны прожил в Грассе в доме Буниных, что помогло ему, как еврею, выжить в период нацистского лихолетья. После Второй мировой войны некоторое время сотрудничал в просоветской газете «Русские новости», затем работал заведующим русской литературной редакцией на радиостанции «Свобода», публиковал критические статьи в газетах «Русская мысль» (Париж) и «Новое русское слово» (Нью-Йорк). Автор двух мемуарных книг о Бунине: Бунин в халате (Н.-Й. 1979); По памяти, по записям: Литературные портреты (Париж. 1980).

[7] Бахрах А. В. Бунин в халате (фрагменты) // В кн.: И. А. Бунин: pro et contra. Личность и творчество Ивана Бунина в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей. – СПб.: ИРХГИ. – 2001. С. 168.

[8] Яновский В. С. Поля Елисейские: Книга памяти. – СПб.: Издательство Пушкинского фонда. – 1993: URL: http://www.litmir.co/br/?b=82191&p=37 Яновский Василий Семенович (1906–1989), прозаик, литературный критик, публицист, мемуарист. С 1922 г. жил в Варшаве, с 1926 г. в Париже, где, судя по его воспоминаниям, часто пересекался с Буниным в повседневных житейских ситуациях, с 1942 г. и до конца жизни – в Нью-Йорке.

[9] Не вдаваясь в подробности, отметим, что в идейной дихотомии «двух Иванов»: Бунин – Шмелев лишь последний заявлял себя «монархистом-консерватором с демократическим оттенком». – См. запись в дневнике Муромцевой-Буниной от 29 июня 1923 г. – Устами Буниных // Дневники Ивана Алексеевича и Веры Николаевны и другие архивные материалы, под редак. Милицы Грин. Т. 2. – Мюнхен: Possev-Verlag. 1980–1982. С. 93.

[10] Бакунцев А. В. Речь И. А. Бунина «Миссия русской эмиграции» в общественном сознании эпохи (По материалам эмигрантской и советской периодики 1920-х гг.) // Ежегодник Дома Русского Зарубежья имени А. Солженицына. Т. 4. – М.: ДРЗ им. А. Солженицына. 2014. Сс. 293-294.

[11] Яновский В. С. Поля Елисейские: Книга памяти: URL: http://www.litmir.co/br/?b=82191&p=35

[12] Вощинский Николай Никодимович (1900–1958), художник, преподаватель. В 1920 г. выехал с театром в Харбин, откуда перебрался в Париж. Занимался портретной живописью, исполнял театральные декорации. В 1939 г. уехал в Австралию. В 1947 г. вернулся в Советский Союз. Преподавал в школе в Брянске рисование и черчение. Этот отзыв автору сообщил художник Валентин Воробьев (р. 1938 г., с 1980 г. живет в Париже), бывший одним из учеников портретиста в 1950-х гг., см.: Воробьев В. Враг народа. Воспоминания художника. – М.: НЛО. 2005.

[13] Шор Давид Соломонович (1867–1942), российский и палестинский пианист, педагог, музыкально-общественный деятель, деятель сионистского движения, правозащитник. Основатель и участник московского «Трио Шора». См.: Шор Д. Поездка в Палестину: URL: http://berkovich-zametki.com/ AStarina/Nomer2/Shor1.htm. В 1907 году Иван Бунин и его будущая жена Вера Муромцева совершали поездку в Египет и в Святую Землю: в Яффо, Иерусалим, Хеврон, на Тивериадское озеро (Кинерет) и в Хайфу. Впечатления от этой поездки легли в основу цикла «палестинских» рассказов и стихотворений Бунина, а также описаны в книге: В. Н. Муромцева-Бунина. Жизнь Бунина. Беседы с памятью. – М.: «Вагриус». 2007.

[14] Ум-эль-Банин. Последний поединок Ивана Бунина // «Время и мы». 1979. № 40. С. 9.

[15] И. А. Бунин: pro et contra. Личность и творчество Ивана Бунина в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей; Witczak Patryk. Иван Бунин в воспоминаниях Н. Берберовой, И. Одоевцевой и З. Шаховской // Polilog. Studia Neofilolоgiczne. – 2011. – № 3. Cс. 41-51.

[16] Дымов О. То, что я помню. Т. 1, гл. 13 // В кн. Дымов Осип. Вспомнилось, захотелось рассказать... Из мемуарного и эпистолярного наследия. – Иерусалим: Из-во Еврейского университета. 2011. Сс. 488-491.

[17] Хазан Владимир. «Отблеск чудесного» прошлого. Переписка М. А. Осор-гина и А. В. Бахраха в годы Второй мировой войны // «Новый Журнал». – 2011. – № 262: URL: http://www.newreviewinc.com/?p=660

[18] Одоевцева И. На берегах Сены: URL: http://www.litmir.co/br/?b=135427&p=70

[19] Яновский В. С. Поля Елисейские: Книга памяти: URL: http://www.litmir.co/br/?b=82191&p=35

[20] О гражданском подвиге И. Бунина, спрятавшего во время облавы на евреев в своем доме в Грассе и таким образом спасшего от депортации и верной гибели в нацистских лагерях уничтожения супругов Александра и Стефу Либерман, см. Уральский М. «Спасенный Буниным»: Александр Борисович Либерман / В сб.: РЕВА, ред.-составитель Э. Зальцберг. Кн. 10. – Торонто – СПб. 2015. Сс. 170-188; также: Под бунинской кровлею // «Новый Журнал». 2015. № 281; URL: http://magazines.russ.ru/nj/2015/281/pod-buninskoj-krovleyu.html

[21] . См. Бунин Иван. «Не до любви теперь людям» // «Дружба народов». 2005. № 1: URL: http://magazines.russ.ru/druzhba/2005/1/bu17.html

Цион, Сергей (Самуил) Анатольевич (Аронович; 1874–1947), российский политический деятель, штабс-капитан, эсер, активный участник «Свеаборг-ского восстания» 1906 г., после подавления которого бежал в Англию, где занимался журналистикой. После Февральской революции вернулся в Россию, один из ближайших соратников А. Ф. Керенского. В 1917 г. эмигрировал в Швецию, где заявлял себя как журналист и переводчик. Был секретарем шведского Общества друзей русской культуры. Оказывал значительную материальную помощь Бунину во время войны.

[22] Письма А. Бахраха к М. Осоргину от 30.09.1940 г. и 04.10.1942 г. – см. Хазан Владимир. «Отблеск чудесного» прошлого. Переписка М. А. Осоргина и А. В. Бахраха в годы Второй мировой войны.

[23] Бахрах Александр. По памяти, по записям. Литературные портреты. – Н.-Й.: Товарищество зарубежных писателей. – 1979. C. 9.

[24] Яновский В. С. Поля Елисейские: Книга памяти. URL: http://www.litmir.co/br/?b=82191&p=36

[25] См.: Юбилей И. А. Бунина // «Русское слово». – 1912. № 246 (25 октября). С. 6; № 247 (26 октября). С. 7; № 248 (27 октября). С. 6; № 249 (28 октября). С. 6; № 250 (30 октября). Сс. 6-7; Бабореко А. К. Бунин. – М.: «Молодая гвардия». – М. 2009. Сс. 198-200.

[26] И. А. Бунин: pro et contra. Личность и творчество Ивана Бунина в оценке русских и зарубежных мыслителей и исследователей. – С. 368.

[27] Бунин И. А. Миссия русской эмиграции: URL: http://bunin.niv.ru/bunin/ bio/missiya-emigracii.htm; Бакунцев А. В. Речь И. А. Бунина «Миссия русской эмиграции» в общественном сознании эпохи. Сс. 268-337.

 

 

Версия для печати