Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2014, 275

Жизнь как родное объятие

Стихи

ДЕД

 

 

ДЕД

Поначалу он всё вспоминал старшего брата,
Погибшего в первые дни последней войны,
Того, на чей застекленный портрет виновато
С
мотрел, проходя вдоль коридорной стены.

Но вспоминал бессвязно, отрывками, скупо-бегло:
Двор-колодец в лужах, голубями меченое окно,
Одноногий сапожник, тополиный пух, июльское пекло,
Газетный кораблик, упорно идущий на дно.

Вавилон старьевщиков, точильщиков, попрошаек,
Молочница, связкой бидонов звякающая о пышный бок,
Волны мальчишек меж островами девчачьих стаек,
Из окна соседки – то ли Бах, то ли сам Господь Бог.

Нет, поначалу он поднимался среди полновесной ночи,
Доставал из шкафа ненадеванный, с чужого плеча пиджак,
Оставлял записку жене, где между роящихся многоточий
П
рочитывалось: «Ушел на войну... Прости, если что не так...»

И каждый раз доходил бы до самого Берлина,
Как однажды дошел в свои двадцать неполных годков,
Но его возвращали в будущее, вышибая клин клином, –
Жена всхлипывала, телефон захлебывался от звонков.

Он доставал из чердачной пыли коробку измятых писем,
Внимательно перечитывал, прятал, потом долго не мог найти.
Бормотал, что все еще жив и молод, еще независим,
Что чем дальше идешь, тем ближе к началу петляющего пути.

Как нашкодивший мальчик, сидя на облупленном табурете,
Он спрашивал у жены: «А где мама? Ведь только что здесь была».
«Миша, – отвечала та, – ее уже столько лет нет на свете...»
Неправда, она отлучилась, у нее дела, говорил, у нее дела...

Он смотрит туда, где жизнь – ключом: не умиравшие братья,
Хлябь колодца, молочный колокол, матери смеющееся лицо.
Жизнь, говорит, как поцелуй любимой, родное объятие, –
Благословенны руки ее, замыкающие кольцо.



* * *

                                            о, не смотри так!
                                                            Ольга Родионова

Это особый дар – видеть мир как он есть:
Снежная роща, рюшкой под ней – волна.
Заточаешь в стеклянный шар, получаешь вещь:
Потряси осторожно – розовый снег со дна.

Мерзлая клинопись, невостребованный пуант –
На холме остывает несобранный виноград,
Стынет над башней облачный крест как бант.
Что ж ты не смотришь, что же отводишь взгляд?

Время жемчужных пауз, метаморфоз,
Время метафор, неперелетных птиц.
Видишь, из рощи сколько тебе принес –
Пазушный скарб диковинок и вещиц!

Не говори, что выход доской забит,
Вогнан по шляпку в мякоть последний гвоздь. 
Ровно накладывай влажный атласный бинт,
И улыбайся – поздний с мороза гость. 

Если б он видел этот песочный свет!
Стылые крошки, ломкий небесный мел,
Этот застывший под колпаком балет,
Если б он видел – он бы окаменел.

И, примеряя дары у кривых зеркал,
Будто бы в шелуху облекая злак,
Вспомнить – не вспомнишь, кто до тебя сказал
Элементарное: «...о, не смотри так!»



* * *

Проводница в помятой юбке несет белье,
на подносе чай, на уме у нее – чаевые,
но поэт дорисует упругое тело ее:
азбука дрожи, капельки дождевые...
Наш бетонный век под себя выкрашивает пейзаж,
бабочек-однодневок нерифмующиеся крылья.
Только ветер из окон берет нас на абордаж,
из-под шпал выпрямляет шеи трава ковылья.
                 Пространство купе, как всегда, обогнал плацкарт,
                 безбилетники топчутся у привокзальной кассы.
                 Время озвучивает пригвожденный к столбу плакат,
                 призывая каждого: «Давай поэзию в массы!»
                 Попутчики по судьбе сокрушаются, что их нет,
                 сомневаясь в себе и в аксиоме Декарта.
                 Невозвращенцы в один конец предъявляют билет –
                 из рая живым еще ни один не вернулся обратно.    
На дремучей станции выйти, глотнуть дымку,
запахнуть пальто, погрузив подбородок в ворот.
Остывает небесный щебет на нежилом суку,
белый лес, как лист, звездой к пустоте приколот.
Не опоздать бы, окурок вовремя погасить,
уловив проводницы подуниформный трепет.
Ариадна железкой обходчицы обрывает нить
под гудок и свист, но – не щебет уже, не щебет.
                Это птица Сирин, упавшая в водосток,
                обломала крылья, но до ирия не долетела.
                И седой херувим, Александр Александрович Блок
                в облаках, – и отчаянье тщетно ломает стрелы.



* * *

Потому что – снег, и в глубоком снегу пророс
Робкий саженец – подснеженный, снеговой,
Потому что вчера закончился сенокос
И
усталые пахари дружно пошли домой,

Потому что, пока они шли, бездорожьем шли,
С неба сыпалось – в чисто поле, на лес и луг,
Потому что саженец вырвался из земли –
Ни коса не взяла, ни вездесущий плуг,

Потому что корень надежно в снегу сокрыт,
Из-за крепких спин проглядывает рассвет,
Завтра каждый будет одет, обогрет и сыт,
И доволен тем, чего в самом деле нет,

Потому что в поле один – не воин, и там, в стогу
П
олегли бессчетные – и правдолюб, и льстец,
А наивный тот, который растет в снегу,
На бескрайнем свете заведомо не жилец.

Потому и нужен, чтоб жизнь попирала смерть,
И мешала с кровью сухой и недвижный мел,
Чтоб зима плевалась, вобрав в ледяную клеть
Мягкотелый стебель и лиственный глазомер.



* * *

Напомни мне, в каком таком аду
К
нам прилетали сказочные птицы,
И ангелы играли в чехарду,
Неразговорчивы и бледнолицы?

Им нравилась серьезная игра
П
о правилам вольера: детки в клетке.
Так дворник выметает со двора 
Н
е пригодившиеся для растопки щепки.

Здесь, на последнем огненном витке
Н
е ухватиться и не упереться,
Скользить по пламени – так дети на катке
Играют в олимпийских конькобежцев.

Ты ненавидишь слово «ад», но мне
В
нем слышится детсадовское что-то –
Игра в войну и в ней, как на войне,
В нас яблоки летят из пулемета.

Нам остается втиснуть в эту клеть
Царапины, коленки, плети ивы, –
Когда, еще не зная слова «смерть»,
Мы были так непоправимо живы.

                                                Люксембург

Версия для печати