Журнальный зал

Русский
толстый журнал как эстетический феномен

Опубликовано в журнале: Новый Журнал 2012, 268

Что такое счастье?

Интервью

Что такое счастье

Что такое счастье?

Беседа Натальи Крофтс с поэтом Норой Крук

 

Нора Крук (Элеонора Мариановна Крук, урожденная Кулеш) – двуязычный поэт, переводчик. Родилась в 1920 г. в Харбине, в 1933 г. переехала в Мукден, а пять лет спустя – в Шанхай, где работала журналисткой. С 1957 до 1975 г. жила в Гонконге. Там Нора выпустила свой первый сборник стихов «Even Though» (1975). Переехав в Австралию, Нора заявила о себе как об англоязычном поэте: в 1993 г. она выигрывает австралийскую литературную премию Jean Stone Award, в 2000 г. – премию женского Союза писателей. В 2004 году вышел второй сборник английских стихов Норы Крук «Skin for Сomfort», а в 2011 – сборник «Warming the Сore of Things». Нора Крук – автор трех англоязычных сборников стихов, а также публикаций в русских периодических изданиях России, Америки, Китая, Израиля и Австралии. При этом Нора Крук остается русским поэтом: ее стихи на родном языке вошли в сборник «Русская поэзия Китая» (Москва, 2001). В 2008 году Нора Крук стала лауреатом литературного фестиваля «Антиподы: русская литература в Австралии». Из-под ее пера вышли переводы на английский М. Волошина, Б. Окуджавы, М. Алигер и др.

 

Наталья Крофтс – Нора, вы родились в Харбине в 1920 году. Русский Китай того времени считался одним из центров русской культуры: там работали Валерий Перелешин, Ю. Крузенштерн-Петерец, Ларисса Андерсен и многие другие поэты. Именно туда приехал «в поисках слушателя» Александр Вертинский. По-вашему, что послужило причиной такого расцвета русской культуры в Китае?

Нора Крук – В Китае были очень талантливые люди. Кроме таланта, они все были одержимы «белой идеей», и эта страстная любовь к России, «несчастной России», которую калечат и мучают, их воодушевляла. Это особая вещь, когда поэты одержимы, когда есть тема. Недаром в России в самые тяжелые времена часто возникает такая богатая поросль талантливых людей, которые не боятся высказаться в стихах.

 

– А после войны возродилась культурная жизнь русской общины?

 

– После войны все мечтали только уехать, как можно скорее, – Китай был уже коммунистическим. Нам повезло, мы рано поняли, что в Россию возвращаться нельзя: муж узнал о том, что случилось с его отцом, вернувшимся в Союз. Все старались уезжать на Запад, но у моего мужа появилась возможность перевестись по работе в Гонконг.

 

– Нора, давайте поговорим о людях, с которыми вы дружили в Китае. Вы помните, как вы познакомились с Валерием Перелешиным1?

 

– В Харбине я Валерия еще не знала – я никого из «харбинцев» не знала: мне было мало лет. С Валерием мы познакомились в Шанхае. Когда я его встретила впервые, он еще ходил в монашеском облачении. А работал при этом в агентстве ТАСС, представляете! Только позже он стал носить костюм. Еще до встречи с Валерием я очень любила его стихи, знала их наизусть. Когда Валерия просили почитать стихи, он говорил: «Нора прочтет!» – и я читала.

 

– А чем вас привлекли его стихи?

 

– Запомнилась музыка стиха. И его талант увидеть все, глубоко заглянуть в душу, в мысли человека. А также его необыкновенная любовь к Китаю. Он же был китаистом, знал язык.

 

– Каким было первое впечатление от встречи с Валерием Францевичем?

 

– Вы знаете, он был некрасивым, очень-очень худым. Но что-то такое привлекало в нем: он был очень милым, очень обходительным, приятным. И потом, Валерий настолько жил поэзией, что внешность становилась неважна. Он очень хорошо относился и ко мне, и к моим стихам. А я, конечно, была от него в восторге: у него к тому времени уже вышло несколько сборников, он был известным поэтом. Я на него с обожанием смотрела – и он это ценил (смеется). Он подружился с моим отцом: Валерий был из поляков, и мой папа – тоже поляк. Они очень тепло общались.

Однажды Валерий дал мне почитать книгу, куда он записывал свои любимые стихи. Это была рукописная книжка; такая книга бесценна, конечно. Я читала и читала. И вот я положила ее на подоконник, окно было открыто, – а ночью пошел дождь, и книга промокла. Когда я увидела, что чернила потекли, я была готова выброситься из окна. Но папа меня успокоил: он работал в газете, и у него были такие люди, которые могли все восстановить. Они сделали новый переплет, восстановили текст. И вот я пригласила Валерия и папу на обед в китайский ресторан. Книга была уже готова, и там я покаялась Валерию в происшедшем. Валерий взял в руки книгу и сказал: «Какая прелесть! Ну вот, теперь это настоящая книга! Такая книга будет жить и жить». Простил мне.

Валерий был большим другом Лариссы Андерсенн говорил, что у него есть три любимые женщины: Ларисса Андерсен2, Крузенштерн-Петерец3 и я. Очень лестно!

И Вы знаете, он мне прислал первой рукопись своей «Поэмы», а я, по глупости, кому-то дала ее почитать – и с концами.

 

– Валерий Францевич изменился после отъезда из Китая?

 

– В общем, нет. Конечно, он потерял русскую среду общения, но на его русском языке это никак не сказалось, хотя в жизни он уже говорил по-испански. Он был очень одарен в этом плане.

Он немало пережил. К концу жизни Валерий был обижен на многое. Например, он считал, что из русских писателей именно он должен был получить Нобелевскую премию. К тому же, он не принимал современную поэзию.

В конце жизни и материально ему было тяжело.

 

Вы до сих пор очень дружите с Лариссой Андерсен4. А как вы с ней познакомились?

 

– Я не помню точно, когда мы впервые встретились. Это было уже в Шанхае: моя семья переехала туда в конце 30-х годов. Но я помню, что в Шанхае мы все просто обожали Лариссу: она была такая красивая, такая необыкновенная. При этом Ларисса совсем не любила наряжаться.

 

– Да, у вас на фото Ларисса – чуть ли не в гимнастерке.

 

– Она не придавала этому значения. Конечно, вечером она наряжалась и где-то там танцевала, но в повседневной жизни абсолютно за собой не следила. Но когда Ларисса жила в Шанхае одна, у нее было весьма тяжелое положение: она танцевала где-то в ночных клубах. А потом Ларисса вышла замуж за главу большой фирмы – он был ее учеником, Ларисса ему преподавала йогу. Муж ее был очень привлекателен, между прочим. Причем, чтобы развестись и жениться на Лариссе, он отдал бывшей жене половину своего состояния. Для француза —это очень большой подвиг. Как-то, уже будучи замужем, Ларисса приехала погостить ко мне в Гонконг. Она попросила показать ей мой гардероб. Я открываю шкаф, и Ларисса спрашивает: «Что это такое? Во всех этих нарядах можно только в школу ходить преподавать детям. А где же платья, обнажающие плечи?»

 

– Про Лариссу Андерсен говорят: «муза дальневосточного Парнаса».

 

– Да, если кто-нибудь писал тогда о синих глазах, то это было только о Лариссе. Как у всех людей, которые танцуют, у нее была чудесная осанка, она всегда очень красиво ходила. Я ее помню на каком-то вечере, где мы все танцевали. На ней было темное платье и очень крупные бирюзовые бусы. С ее голубыми глазами это выглядело просто великолепно. Вот такой я ее запомнила... Знаете, она разобрала это ожерелье и отдала половину бусинок мне.

 

– Из всего, что вы рассказываете о Лариссе Николаевне, складывается впечатление, что она очень добрый человек.

 

– Да. Она могла абсолютно все отдать, не думая о завтрашнем дне. Вообще, она была очень богемна тогда. Я бы ее сейчас, конечно, не узнала. Но многое осталось неизменным. Ларисса по-прежнему очень любит кошек. Это было всегда. Потом, вы знаете, она фотографией увлекалась в свое время, очень неплохо снимала. И еще очень долго писала.

 

– Помню, Вертинский говорил про стихи Лариссы: «Я мог бы без конца цитировать ее».

 

– С Вертинским мы тоже были знакомы, с ним дружил мой муж. Вы знаете, впервые я собиралась пойти на концерт Вертинского еще в Мукдене, он был там проездом. Но мне тогда идти на концерт запретил отец: не надо, мол, это богема. А потом оказалось, что тот концерт так и не состоялся: не набрали зал. Вертинскому было очень плохо в Шанхае – там он переживал закат. Он был уже не так знаменит, как раньше, жизнь складывалась тяжело. Ведь где он пел в Китае?

 

– «В вечерних ресторанах, в парижских балаганах, в дешевом электрическом раю»...

 

– Да-да. А в России, когда он вернулся, у него опять были залы.

 

– Текст одной из песен Вертинского, «Дорогая пропажа», был написан Михаилом Волиным. Вы его знали?

 

– Конечно! Я у него какое-то время занималась йогой, в Циндао. Миша был интересным мужчиной, сам он считал себя совершенно неотразимым. Мы его называли «Бельведер Аполлонский». Он был невообразимо самоуверен.

 

– Нора, вы пишете стихи с детства. Что для вас поэзия? Зачем она вам?

 

– Поэзия – это счастье. Даже когда пишутся стихи более или менее обычные. Но вот вы сидите, например, в очереди к доктору. И вдруг: «Где карандаш?» – Знакомо? Вообще, для меня счастье – это увлечение, одержимость. Например, когда я занималась икебаной, я ведь над ней тоже очень много работала. Я вам не рассказывала, что для своих композиций я даже воровала ветки?

 

– Как же, помню: прихожу навестить вас в больнице, а вы лежите и размышляете, как бы утащить замечательную развесистую корягу, валяющуюся под окнами палаты.

 

– Да, было. А однажды, когда мы уже жили в Австралии, мне для выставки очень понадобилась сосна – была у меня одна идея. А сосну было не так легко добыть. Но на старом кладбище, возле госпиталя, были замечательные деревья – я это заприметила, когда выгуливала собаку. И вот я наметила абсолютно необыкновенную ветку, самую верхнюю ветку большой сосны.

А сын у меня тогда был в университете – учился на юриста. Я ему говорю: «Антошка, ты мне поможешь? Надо брать лестницу». Он говорит: «Конечно, если меня поймают за этим делом, то я никогда не смогу получить разрешение практиковать, но ради тебя я это сделаю». Взяли мы лестницу. Долго решали, когда лучше идти – утром, до рассвета, или вечером, когда уже стемнело? Решили – вечером. И вот приходим мы ночью на кладбище. «Вон ту ветку», – показываю я ему. «В-о-он ту??! Ну что ж, достануПоставили лестницу. Антошка полез наверх, а я держу лестницу. И вдруг рядом с кладбищем кто-то паркует машину. Человек выходит из машины и смотрит в нашу сторону: замечает какое-то странное движение, но нас самих, похоже, не видит – уже достаточно темно. «Антоша, по-моему, нас кто-то увидел», – говорю. Сын не успевает мне ничего сказать: его милая мамочка бросает лестницу на произвол судьбы, а сама бежит под ближайший куст. Человек посмотрел: движение прекратилось. Что ж, он сел в машину и уехал. Возвращаюсь я обратно, держу лестницу. А ветка толстая, сын ее пилит, а она не падает! Я ему говорю: «Да ты ее схвати и прыгни!» – «Мама, я же ногу сломаю!» – «Ничего, ты молодой, не сломаешь!» В это время ветка падает вниз. Она была такая огромная, что когда мы погрузили ее в машину, она торчала из обоих окон. Вот приезжаем мы домой, я ветку положила в саду на траву – а сама даже спать не могу: все думаю, какую я сделаю композицию. У нас намечалась большая выставка в центральном магазине города. Ажиотаж невообразимый!

С утра я ветку помыла, кое-что отщипнула – и поехала на подготовительную встречу нашей группы вместе с этой веткой. Все участники группы уже сами преподавали искусство икебаны, но все равно ходили к «мастеру». А этот мастер когда-то даже получил награду за икебану от японского императора. И вот мы работаем, а мастер, как это делается у японцев, ходит между нами, высказывает свои замечания. Подходит он ко мне. Я занимаюсь пока другой композицией, а моя ветка лежит сзади, ждет своей очереди – у меня на нее большие планы. Мастер смотрит на мою композицию – все ему нравится, все хорошо. А потом он смотрит – на полу лежит эта ветка. Он восклицает: «Невероятно, где вы такую ветку достали?!» Я говорю: «На кладбище». Он взял эту ветку, повертел: «Действительно, абсолютно необыкновенная ветка. Вы знаете, она мне вполне подойдет для моей композиции: я ее поставлю у входа». И тут все его подхалимы запричитали: «Да-да! Такая замечательная ветка! Только для вас, только для вас!»

И забрал он мою ветку! Но знаете, чего я боялась больше всего? А вдруг мой сын узнает, что я отдала нашу ветку, – и меня разлюбит! Но, к счастью, этого не случилось.

 

– Нора, зачем вам русский язык? Ведь вы не только свободно говорите по-английски, вы – состоявшийся, признанный англоязычный поэт. Об этом многие могут только мечтать.

 

– Я просто очень люблю русский язык. Мне его так часто не хватало! Когда мне было тринадцать лет, наша семья уехала из Харбина в Мукден, где я «варилась в собственном соку». Как я тосковала по русскому! Я даже отказалась пойти в англоязычную школу: «Учиться буду только в русской гимназии!» А как-то мне приснилось, что я иду по китайской улице и слышу отрывки русской речи... Потом я вжилась в английский язык – но в Австралии снова появились в моем кругу русские люди, которым можно почитать. И я вновь стала писать по-русски – вот что значит общение. Кроме того, я постоянно читаю русских поэтов. И отдаю себе отчет в том, что русских поэтов читать люблю намного больше, чем англоязычных.

И я очень рада своему «возвращению». Иногда я пишу стихи по-русски – и потом, сразу же, по-английски, то же стихотворение. Но часто я даже не помню, какой из вариантов был написан первым: английский или русский. Но подумайте: потеряв мужа, живя одна, понимая, что никто не вечен и что я, например, никогда не узнаю, как сложится жизнь у моей внучки, недавно вышедшей замуж, – сроки-то в моем распоряжении не такие большие... Так вот, при всем при этом я очень занята своей жизнью и довольна ею. Почему? Только потому, что у меня есть поэзия. Есть страсть к чему-то: я всегда была одержима, увлечена чем-то. Вот это и есть счастье.

 

ПРИМЕЧАНИЯ

1. Валерий Перелешин (1913–1992) – русский поэт и переводчик, автор 14 сборников стихотворений, автобиографической «Поэмы без предмета», сборников переводов китайской и бразильской поэзии, перевода древнекитайского трактата «Дао Дэ Цзин». В 1938 принял монашеский постриг под именем Герман в Харбинском Казанско-Богородском монастыре. В 1939 переехал в Пекин и начал работать в русской духовной миссии. В 1943 переехал в Шанхай, где с 1945 работал переводчиком в отделении ТАСС. В 1953 г. переехал в Бразилию. Скончался в Рио-де-Жанейро.

2. См. о ней публикацию в этом номере.

3. Крузенштерн-Петерец Юстина Владимировна, псевдоним Мерри Девл (1903–1983) – поэт, писатель, журналист, переводчик. На гребне Гражданской войны с матерью и братом оказалась в Харбине. Участвовала в литературном объединении «Чураевка». Переехала в Шанхай в к. 1930 года. Из красного Китая бежала в Бразилию, в начале 1960-х переехала в США. Работала на «Голосе Америки», после переезда в Сан-Франциско была редактором «Русской жизни».

4. Интервью записывалось, когда Ларисса Николаевна Андерсен была еще жива.

 

Сидней, Австралия. Февраль, 2012

 

Версия для печати